Глава 1 Голубой всполох

      Молочный туман всегда поднимался вслед за рассветом, что озарял мир своим ущербным светом. Назвать отблеск солнца омерзительным ни у кого никогда не поворачивался язык, кроме владелицы лавки с украшениями. Но именно так и считала эта бледная женщина с худовато-точенным лицом, что лишь благодаря блеску искусно-сделанного металла походило на благородный фарфор.       Ночные старания оправдались успехом в создании дивной побрякушки, что ювелир лениво крутила в руках. Это был срочный заказ прямо из Фонтейна от одной особы. Фальшивая, в понимании мастера, графиня Дюминиль не имела никакого особого вкуса в украшениях. Нарочито крупные алые камни драгоценности потеряли бы свой благородный отблеск в цвете желтого золота, создавая грузную композицию, что никак не шла к тонкой шее леди Дюминиль. Благо настоятельная рекомендация и легкий намек на отказ в сотрудничестве позволили мастеру создать из исходных компонентов — тонкое колье, что рассыпалось крупными, а после мельчавшими багровыми каплями, застывших на нитях.       В бирюзе глаз отражался отблеск алевшей стекляшки. Все-таки ювелир не находила отражение души самоцвета в этом баснословно дорогом колье, над которым корпела не один день. Внимание мастера больше привлекали осколки перламутра, что она извлекла из ущербных раковин побережья звёздной отмели неделями ранее.       Та глубокая ночь отдавала легкой дымкой тумана, сковывающей холодом. Тонкий лик луны пробивался узором сквозь милую мглу, освещая уродливые диковины. Высохший в свете дня перламутр рассыпался песком в пальцах, облаченных в черные кожаные перчатки. Пудра матери жемчуга отдавала известью и легким лунным сиянием, опьяняя своей красотой искателя никому ненужных тусклостей.       Ювелир всегда относилась с особым трепетом к ночным размышлениям в компании изнеженного и возведённого в абсолют одиночества. Вокруг не было ни души, что могла бы прервать молчаливую беседу с самой собой. Только сияние разбитого перламутра в свете нежности луны.       А потом морозный воздух отдал угрожающей тьмой, будто та решила забрать неосторожного человека, чья глупость была столь опрометчива. Женщину нисколько ни пугало шептание холодной ночи, что могло утянуть бледный свет ее души в пучины бездны. Скорее, оно навевало скуку.       Многие боялись тьмы, принесенной дикой охотой, не высовывая свой нос в столь темное время из убогих домишек. Благо ратники отгоняли искажённые сущности, даря спасительный свет. Вот только бездна могла поглотить лишь слабые души, что трепетали от страха при одном упоминании чудовищ. А относить себя к таковым владелица лавки не желала, да и попросту не могла.       — Кем бы вы ни были, я в состоянии сама себя защитить от напастей, — голос женщины отдал леденящим холодом.       На ее лице распустилась уродливая улыбка, что могла бы напугать случайного зрителя ночных рассуждений. Хищный взгляд стал молчаливым наблюдателем откровения одиночества мастера, от него по спине женщины ползли распускающимся холодным пламенем мурашки. В этом было нечто знакомое, хоть и до боли отличное.       В ту ночь ювелир благополучно вернулась в свою темную, туманную обитель, в сопровождении невидимого спутника, что изредка промелькивал бледной синевой где-то за гранью обычного взгляда.       Легкое дребезжание колокольчика оповестило о новом посетителе, что, судя по столь раннему визиту, пришел как раз за колье миссис Дюминиль. Ювелир отложила хождение по собственным воспоминаниям, опоясанным синеватым пламенем, греющим давно забытое чувство предвкушения. Тонкая работа осторожно была закреплена на бархатной подушке, а после футляр захлопнулся, разнося гулкий хлопок по комнате. Мужчина вздрогнул.       — Хах, это вы, миссис Талия, — облегченно выдохнув, сказал посыльный, как только увидел пугающую бледность лица хозяйки, выходящей в приемную. — Доброго вам утра.       — Франц, это вы, — приторно-приятная улыбка слегка успокоила мужчину, которого пугала царящая в этом месте атмосфера. — Верно, вы за заказом леди Дюминиль?       — Да, разумеется, надеюсь он готов, — его взгляд ухватился за темный футляр в руках мастера.       — Какая дерзость, — в бирюзе глаз промелькнула пугающая своей бездушностью злоба, но она резко пропала, как женщина продолжила свою мысль. — Прискорбно слышать, что столь благородная особа недооценивает мое мастерство, как и вы, дорогой Франц. Ко всему прочему, мне казалось, что караван в Фонтейн отбывает сегодня вечером, но никак не днем, — ювелир прикрыла пальцами карикатурно приоткрытые губы, выражая некоторое беспокойство о судьбе несчастного Франца. — Но по всей видимости леди Дюминиль не терпится узреть свой каприз.       — Разумеется, поэтому за срочность вы получили более высокую плату.       — Оу, конечно. Вот только знает ли столь торопливая особа, что изящество не терпит спешки, — риторически выдохнула женщина. — В любом случае заказ готов. Не желаете взглянуть, пока время не стало вашим палачом? Это поможет вам удостовериться в качестве моей работы, ведь леди Дюминиль не потерпит изъянов, — ювелир пыталась скрыть некоторое злорадство над мужчиной за своей улыбкой.       — Верю вам на слово, — холодные мурашки пробежали между лопаток посыльного.       — А как же живое любопытство? Вы ведь можете первым увидеть столь изысканный каприз, — бирюза посмотрела с хищным блеском на Франца. Он пытался не смотреть в эти пугающие, будто бы не принадлежащие человеку глаза, но, прежде чем хоть одно слово смогло зародиться в его голове, женщина продолжила. — Хах, я просто пошутила. Не в моих интересах лишать леди Дюминиль возможности первой взглянуть на ее багровое удовольствие.       — Благодарю, — нервный смешок.       — Рада услужить столь изысканной особе, дорогой Франц, — женщина протянула небольшой футляр, который тут же взял мужчина. — Будьте крайне осторожны по дороге, ведь я возложила свой огонь ради высечения из багрянца изящества.       — Не беспокойтесь, оно доедет в сохранности.       — Буду крайне признательна, ведь найти неогранённые изыски природности крайне проблематично.       — Хах, разумеется, — лицо посыльного растянулось в глупой улыбке, манера речи ювелира пугала его так же, как создания бездны. — Если вам интересны особые диковины — караван из Фонтейна прибудет в следующем месяце, — спустя некоторое молчание и осмысление сказанного женщиной, начал мужчина.       — Звучит крайне интригующе.       — Я надеюсь, вы найдете что-то стоящее, — Франц косо глянул на дверь.       — Кажется, вам не терпится поскорее вернуться в номер, дабы собрать свою поклажу, дорогой Франц.       — Да простите, мне предстоит долгий путь.       — Тогда ступайте, — благосклонно начала Талия. — Благодарю за удостоенное внимание, буду вновь ждать вас в своей туманной обители.       Короткий кивок на прощание, а после в помещение заполз холод тишины. Франц направился во Флагман. Его еще долго преследовало чувство выжигающего взгляда, который он словил в лавке.       Ювелир со сложно произносимым полным именем: Раевская Талия Мироновна была не настолько именитым мастером, но была на слуху у многих людей, которые разделяли ее слегка искаженное видение мира. Людская молва говорила, что эта женщина умела высечь изящество из простого булыжника, обрекая тот стать отражением души будущего владельца. Разумеется, ни одна благородная дама не стала бы носить на своей шее или руках обыкновенную гальку, но вот сверкающие богатством самоцветы вполне. Но все же как бы ни была изящна мастер, вести дела с ней было проблематично.       Франц тряхнул головой, пытаясь выбить увиденное безумство взгляда этой своеобразной женщины. Только письма могли достучаться до ювелира, за редким исключением простые посыльные — ведь свои «изыски» Талия предпочитала доставлять с помощью определенных людей, которые были подобны мимолетному блеску пламени. В любом случае мужчина будет еще долго помнить эту нелюдимую женщину со своеобразной манерностью, что граничила с бреднями безумного гения, увлеченного высечением души камня.       Ювелир еще долго смотрела на место, где несколько часов назад она встретилась с посыльным. Не будь плата за работу столь высока, Талия бы вовсе не пустила на порог этого испуганного одним ее видом мужчину. Хотя наблюдать за скрытым страхом было по-своему приятно.       Плотно задернутые шторы не пускали лучи дневного солнца в мастерскую, где с бокалом вина вальяжно расположилась Талия. Тускнеющий взгляд рассматривал невзрачные, изрешечённые жизнью части различных диковин, которые когда-то попались женщине. Осколок фосфоресцирующего нефрита поблескивал сквозь серость камня и являлся обыкновенным мусором в понимании людей. Кристаллы радуги были бесполезны для украшений, но даже из них можно было создать что-то изящное. Разбитые части перламутра переливались с благородной синевы в нежную розовистость — были нарочито грубо насажены на серебряные нити.       Матерь жемчуга была по-своему любима Талией, в частности, из-за игры с оплошностью, что может порушить тонкую работу. Кропотливость позволила создать изысканный бокал застывшего моря из особо ломкой раковины, что был насажен на жидкое серебро. Разрез неправильного жемчуга стал неплохим грубоватым украшением — гордо красовавшимся на ухе женщины. Но особую гордость Талия испытывала, глядя на белое колье, где между острых ребер переливался перламутр. Отражение бледно-голубоватой души заключенное под жидкостью серебра, разившего свою жесткость.       Утренний дурман медленно опускал веки женщины, погружая ту в легкую дрему, сладость вина также этому поспособствовала.       Безликие лица некогда знакомых людей о чем-то увлеченно беседовали, изредка издавая звонкий смех. Шляпы, увитые кружевом, скрывали лукавство глаз дам, которых нельзя было уличить в фальши слов. Излишне-тошнотворно галантные молодые люди ведущие бессмысленные беседы. Блеск вычурных залов и сладость вина вызывали чувство искусственности. Бал лицемерия и масок — забавное зрелище, когда ты принимал правила игры, погружаясь в эту приторную идиллию.       Вот только неприкрытая искренность в беседах с одним человеком, чей лик скрылся за бледно-синим пламенем, становился глотком чистейшей горной росы среди затхлого общества.       — Ваша бирюза прелестна в своей не обременённости от цепей высшего света, — мягкий голос молодого человека, обезличенного оковами сна, приятно поласкал слух.       Женщина попыталась ухватиться за сей туманное, болезненное прошлое, что в миг растворилось голубым пламенем.       Деревянный потолок безразлично смотрел на лежащую Талию, протянувшую вверх руку в попытке коснуться лица человека из сна.       Глупости деяний и ошибок давно стали делами прошлых дней, особенно после того, как ювелир полностью выжгла свою суть, что сейчас мерцала бледным пламенем где-то в море пепла души. Но забыть несказанное откровение мастер так и не смогла, это было попросту невозможно для нее. Холодный корляпис глаз и тонкость лица боле не суждено было увидеть. Это отдавало чудовищной болью.       Полумрак вечера неспеша погружал в милую темноту, столь ожидаемую Талией. Лампы медленно вспыхивали в окнах горожан, отгоняя прочь ужас первого проявления ночи. Немногие кто оставался на улице, вскоре также покидали их, укрываясь в теплых помещениях.       Темная ночь погружала в приятное уединение, которое станет еще слаще, как только мужчина вернется на маяк. Не случись поломка фонаря, возможно, ратник продолжил и дальше находиться в своем отшельничестве, которое было ему по душе. Беглый взгляд смотрел на зажигающиеся огни стекол, исключая всего одно окно, где по слухам жила крайне нелюдимая личность.       Вот только недавно мужчина стал невольным свидетелем откровения одиночества этой женщины, что собирала разбитые ракушки. Тогда ее резкие слова отдавали холодом и уверенностью. А в ее глазах отличных от людских отражался бледный блеск чего-то знакомого. В любом случае ратник не стал вмешиваться в уединение мастера, искренне желавшую этого, скрываясь синим пламенем во мгле ночи. Хотя некоторое беспокойство и, возможно, любопытство не позволили полностью исчезнуть из видимости женщины. Благо та предпочла закрыть глаза на молчаливость.       Как знать, может, они еще встретятся?       Ратник покинул черты города, ступая по тропе, освещаемой тусклыми фонарями. Путь предстоял не близкий, хоть и до безобразия привычный. Возможно, мужчине следовало остаться во Флагмане, как он всегда делал, ожидая рассвета. Но сегодня луна была по-особенному кругла, а одиночество прогулки по-особенному приятно.       Спешка была необязательна, к тому же излишня, чего ратник никак не любил. Милая задумчивость погрузила в свой омут медленно идущего мужчину. Слухи, что краем уха услышал он, говорили о разном: караване из Фонтейна, торгах за скучный, по его мнению, самоцвет, горестях и радостях жизни. Их было достаточно много, чтобы потеряться в них, но история о медальоне, поднятого со дна океана, вызывала неподдельный интерес у ратника.       Холодность кладбища ночи встретила с распростертыми объятиями своего жителя под рассвет. Розовеющее небо отразилось в желтоватых глазах, заставляя их слегка прищуриться. Жилище молчаливо поприветствовало своего хозяина, что скинул пальто на металлический стул. Мужчина лениво окинул взглядом кипу бумаг, которую ему предстояло разобрать. Ему было крайне не по душе писать эти отчеты, но он был хорошим ратником, что молча выполнял свою работу. Правда, сейчас ему вовсе не хотелось заниматься этими бумажками.       Тяжелый искусственный вздох, как способ сбросить со своих плеч невидимый груз. Ратник вальяжно расположился за столом, где еще вчера он начал собирать очередную головоломку. Тонкая, даже кропотливая работа всегда расслабляла и помогала упорядочить мысли. Легкий изгиб кости в этой детали — уклонение от атаки когтистой смерти. Скол в этой части — нанесенный удар в цель. Мелкие детали становились на свои места вместе с мыслями, что упорядочивали последнюю битву с дикой охотой.       Легкий блеск синевы в окне напомнил о глазах женщины с перламутром в руках. Мужчина не припоминал, чтобы видел ее когда-либо среди толпы дня Нашгорода. Возможно, она была таким же созданием ночи, как и он сам, что практически не видел сна. А может эта нелюдимая женщина перебралась в город совсем недавно. И все же некоторый интерес вспыхивал в разуме мужчины, в частности из-за знакомого отблеска бледности прошлого.       День сменялся ночью, чтобы вновь обратится рассветом. Чудовища рассыпались в пыль под блеском синего пламени. Кости становились очередным напоминанием боя. Коллекция самоцветов радовала глаз. Отчеты писались после очередной передышки за созерцанием синего горизонта океана. Говорливые призраки, которых вежливая просьба заставляла покидать привычное место рыбалки. Рутинные будни, покрытые изнеженной тоской.       Вновь ночное патрулирование в молчаливой компании одиночества. Побережье, усеянное ракушками и мелкими камешками. Легкая дымка тумана ласкалась волнами. Эта ночь была спокойна.       Мутный знакомый силуэт появился вдали песка. С каждым шагом она становилась ближе, вот только мешать такому же отшельнику ратник не хотел. По его коже прошлась легкость, обращая мужчину в синеватое пламя, что потерялось в молоке тумана.       Ювелир рефлекторно обернулась в сторону, где как ей показалось повеяло знакомым холодком.       — Какое бесстыдство, так нарушать спокойствие уединения души в эту прекрасную ночь, — обратилась в темноту мастер, где она увидела синеватый отблеск.       — Прошу меня простить, я вовсе этого не желал, — выступая из тумана и освещая собственную фигуру синим светом фонаря, сказал мужчина. — Но я должен предупредить об опасностях дикой охоты, таящихся во мраке ночи.       — Вы думаете, что я не в силах защитить себя сама? — уголки губ ювелира слегка поднялись.       — Но я не вижу у вас какого-либо орудия, — мужчина внимательно осмотрел женщину, стоящую перед ним, но, к своему сожалению, не увидел ничего, чем бы та могла отогнать чудищ.       — Какая дерзость, так прямо расспрашивать даму о ее методах, — бирюза глаз сверкнула злобным бледным огнем. Он был слишком сильно знаком ратнику, ведь тот сам имел в себе этот пугающий отблеск, хоть и отличный. — Тем более вы сами храните в своем пламени достаточно секретов, о оных вы не пожелаете мне поведать, — после ювелир с некоторой грустью посмотрела за горизонт и выдохнула. — Извольте простить меня за мой моветон, вы ведь ратник, что защищает простой люд от напастей дикой охоты. За меня вы можете не беспокоиться, пусть ваша служба будет спокойной.       — Не стоит приносить извинений, к тому же вы крайне проницательны, — в желтых глазах на миг вспыхнуло удивление, что сменилось неподдельным интересом. — Вы не возразите, если я составлю вам компанию?       — Ежели вам не опротивеет мысль копаться в грязи, в таком случае не возражаю, — легкая, как дымка тумана улыбка коснулась бледных губ.       — Не возражаю. К тому же буду почтенно рад оберегать ваше пламя во время прогулки.       — Сердечно благодарю.       Они медленно побрели по пляжу в молчаливой компании друг друга. Тоскливая ностальгия колыхала внутреннее пламя ратника, будто он встретил давнюю подругу, чей бледный огонь навевал воспоминания давно ушедших дней. Вот только мужчина мог строить лишь догадки о ней, взятые из собственного разума. Ему не хотелось нарушать эту задумчивую идиллию двух отшельников, согревающих друг друга незримым молчаливым присутствием.       Короткие волосы цвета темной лазури падали на болезненно-бледное лицо каждый раз как ювелир наклонялась, чтобы взять приглянувшуюся ей ракушку. Ее руки были сокрыты громоздкими и черными как смоль бездны перчатками, доходящими до предплечья. Белая рубаха была вышита подобием кружев, хоть не совсем на тот лад, который видел когда-то мужчина. Эта женщина, определенно, была не совсем из этой эпохи. В частности, из-за присущей манерности слов, с которой та говорила. Но в этом ратник видел особенную прелесть.       Вечно-усталый взгляд осторожно наблюдал за мастером, что вновь склонилась над особо интересующей ею вещью. Женщина ловко достала из песка крупную и почти не тронутую жизнью раковину. На ее лице выступило озарение, будто та нашла истинное сокровище. Это не могло не вызвать легкую улыбку у мужчины, что также любил приносить в собственный дом интересующие его вещи.       — Я полагаю, вы крайне увлечены матерью жемчуга.       — Питаю некоторую слабость, — пальцы осторожно касались шероховатостей раковины. — Не бахвальства ради, но в моей коллекции имеется несколько изысков застывшего моря, выделанных из перламутра.       — Вот как, — ратник слегка прищурил глаза, смотря на женщину, — звучит крайне любопытно.       — Возможно и так, — ювелир пожала плечами, будто в моменте ей показалось, что ее кропотливая работа могла показаться собеседнику недостойной внимания. Легкая дымка задумчивости опустилась на бирюзовый взор, а после женщина слегка тряхнула головой. — Извольте простить мне мои манеры и наше не состоявшееся знакомство, меня зовут Ра… Талия, — женщина сделала легкий реверанс, предварительно спрятав ракушку в небольшую сумку на бедре.       Ее непринуждённость во время столь обыкновенного для тогдашнего высшего света поклона подняла бледный пепел воспоминаний в душе ратника. А еще мужчина вовсе не ожидал услышать столь знакомое имя от незнакомки, хоть женщина и не произнесла своего полного имени. Колкий холод разлился по его груди, отдавая давно забытой болью.       — Флинс, — спустя несколько секунд молчания ответил ратник, поклоняясь в ответ.       Отреченная до сих пор бирюза глаз окрасилась неприкрытым удивлением, будто Талия увидела призрака из собственного сна и прошлого. Она сделала искусственный вдох, пытаясь совладать с внутренним смятением.       — Рада знакомству, господин Флинс.       — Я не менее почтен знакомству с вами, дорогая Талия.       — Думается, нам стоит продолжить нашу прогулку, господин Флинс, — мягко сказала ювелир.       — Как пожелаете.       Ратник на пару со своей спутницей погрузились в молчаливую задумчивость, которую никто не решался нарушить первым. Возможно, стоило хоть кончиком языка обмолвиться о прошлом, но как на зло все мысли выбивались глубокой болью. Но сильнее всего страшила ошибка, которую можно было совершить всего лишь одним неаккуратным словом. А та повлечет за собой былые переживания, что и без этого легли глубокой печалью в глубине призрачной души.       Никто из них двоих так и не решился начать беседу в ту ночь.       «Если долг службы не будет слишком изнурителен, мы бы могли вновь встретиться под светом луны». — сказанное на прощание Талией еще долго не выходило из головы Флинса, что погрузился в омут воспоминаний, как только вернулся на маяк.       Тогда время все еще имело смысл для него, а ночи были непростительно коротки, в особенности компании Раевской Талии Мироновны. Она была легка и непринужденна, как глоток свежего воздуха в этом фальшивом нарочито идеальном обществе. Ее речи отдавали особой отреченной метафоричностью, а легкие движения небрежной грацией, будто та не всегда удачно входила в роль заготовленную специально для нее. Вот только как бы Талия была неуклюжа, ее пламя сияло нежнейшей чистотой, среди этого натужно приторного мира.       Иногда посреди своей пылкой речи Раевская останавливалась, прикрывая рукой бледные губы, а после всегда извинялась за излишнюю разговорчивость. Вот только Флинс никогда не хотел ее прерывать, даже наоборот ему нравилось, как горела ее насыщенная бирюза, когда Раевская увлекалась своим монологом о самоцветах.       — Мой милый Флинс, будь моя воля крепка, а стремления несгибаемы, — с неподдельной мечтательностью начинала Талия всякий раз, когда излишне долго говорила, — я бы упорхнула в свои грезы, где изнеженное мною уродливое изящество стало моим самым ярким проявлением. Хотя признаться честно, меня страшит быть отвергнутой обществом.       — Дорогая Раевская, ваша бирюза прелестна в своей не обременённости от цепей высшего света. Поэтому прошу никогда не позволяйте их речам затуманить ваши устремления.       А потом Раевская сгорела без остатка в собственном пламени, что не смогло смириться с возложенными на нее оковами. Непроизнесенное признание с нежными беседами было похоронено глубоко внутри души альва-фонарщика. Вот только после сегодняшней встречи горечь тоски о былом вновь разлилась ядом в душе.       Мягкая ночь вновь опустила на мир свою темную шаль с прорезью сверкающих звезд. День прошел в ожидании лика луны, под которым они должны были вновь встретиться.       В дали звездного пляжа виднелся бледный огонек, который витал возле холодной, высокой женской фигуры. Это вызвало легкую улыбку ратника, что освещал свой путь блеском синего пламени.       — Луна сегодня благоговеет нам, господин Флинс, — легко бросила женщина, стоило ей увидеть знакомую высокую фигуру, что казалась ей особенно грациозной в нежности светила.       — Не могу не согласиться, дорогая Талия, — ратник слегка поклонился в качестве приветствия.       Легкие шаги оставляли небольшие следы на песке, что наполнялись соленой влагой. Синеватое пламя играло на тканях одежды, развевающейся по ветру. Тонкие изящества слегка бренчали от легких шагов. Молчание не хотелось прерывать своими лишними словами в этой тоскливой идиллии. Точнее на ум ничего не приходило, чтобы начать сложный в понимании обоих разговор.       — Вы сегодня выглядите иначе нежели вчера, господин Флинс, — легко указывая на излишнюю молчаливость спутника, сказала женщина, пока неловкость растеклась едким пламенем по ее телу.       — Вы тоже обворожительны в эту ночь, — холодный корляпис посмотрел на перламутровое колье, что дивно переливалось отрешённостью в свете луны. — Вам крайне к лицу матерь жемчуга, уважаемая Талия.       — Благодарю, я рада, что мое скромное творение пришлось вам по вкусу, — легкая улыбка коснулась уголков губ.       — Дорогая Талия, вам не к чему занижать достоинство вашего бирюзового взора.       — Ваша лесть выбивает землю из-под моих ног, господин Флинс, — в груди волнительно потянуло, ведь ювелир слышала подобную похвалу лишь от близкого друга из прошлого. — Я тронута вашим изысканным взглядом на столь скромные мелочи.       — Я крайне рад это слышать, но искренне прошу никогда не принижайте собственную значимость, — ратник посмотрел на спутницу, что опустила собственный взгляд, — особенно передо мною.       — Так полагаю манерность нынче не к лицу, — полушепотом сказала женщина.       — А вы и никогда не следовали ее правилам, дорогая Раевская, — одними губами произнес ратник, легко улыбаясь, что вызвало лишь слегка недоуменное лицо у ювелира, ведь та ничего не услышала.       Неловкое молчание вновь окутало своей задумчивостью. Тягучая тоска опрокинула бокал горького яду, что разлился в потухшем сердце Талии. Слишком сильно ее спутник походил на давнего друга, точнее он был им, хоть былая легкость их диалогов ушла прочь. Будто слишком многое должно было рассказать, но женщина вовсе растеряла способность вести светские беседы. Более того ее неотесанные манеры были просто отвратительны, как для дамы из высшего света.       Раевская глянула на ограненное светом луны и фонаря лицо Флинса, не выражающее абсолютно ничего. Рядом с ней будто была каменная статуя, что скрывала любой отблеск душевности. Возможно, прошло слишком много лун с их последней встречи. Бегство ото всех — нельзя простить, даже если вы были близки.       Не стоило перебираться в Нод-Край, даже под предлогом горечи ностальгии, что начинала оборачиваться болью, догнавших ошибок прошлого.       — Прошу меня простить, дорогая Талия, — краем глаз Флинс уловил печаль молчания женщины. — Я вовсе растерял способность вести светские беседы с подобными вам дамами. Мой дом — кладбище, а сам я убиваю чудовищ.       — Могу лишь с вами согласиться, господин Флинс, — посмотрев за горизонт, ответила ювелир. — Я давно не беседовала с кем-то подобным мне.       — Я рад, что могу хоть немного утолить вашу потребность, — мужчина легко улыбнулся. — Пойдемте в ту сторону, там открывается прекрасный вид.       — Как пожелаете.       Милая ныне тоска о далеком, но столь близком отдавала приятным холодком. Полузакрытый взор Талии предался воспоминаниям, когда прогулки еще были волнительны, а речи сладки.       В насыщенной зелени летней усадьбы было всегда легко затеряться, но найти легкий отблеск синеватого пламени никогда не составляло труда. Волнение покидало тело, как только Раевская ловила теплый взгляд желтых глаз. Нежный поцелуй кисти заставлял появиться легкому румянцу на бледных щеках Раевской, и сколько пошлости было в столь незамысловатом действии. Молодая незамужняя девушка в компании мужчины, что тайком пробрался по одному ее велению в этот дышащий теплом сад.       Легкие беседы перетекали в более серьезные несвойственные для дам диалоги: о ремесле, что было не под стать светскому обществу, о книгах под стать мужчинам и многом другом. Раевская никогда не боялась показаться излишне умной в глазах Флинса, а он никогда не переставал удивляться столь гибкому уму. Даже наоборот мужчина тлел от этой уверенности, которая была не свойственна ни одной знакомой ему даме. Вот только некоторая скованность всегда рушила речи Раевской, что застенчиво отводила взгляд и извинялась всякий раз, вспоминая о подобии рамок приличия.       — Милая Раевская, никогда не извиняйтесь особенно передо мною, — говорил бархатистый голос с некоторой обидой.       — Прошу… — с придыханием начинала Талия, но останавливалась, не силясь нарушить просьбу.       Мужчина всякий раз улыбался, когда видел это смущение, вызванное его же словами. А после он притягивал к себе тонкое тело Раевской, осторожно приобнимая ту. Нежные пальцы медленно заползали под легкое кружево перчаток, оголяя пахнувшие розовым маслом руки.       — Вы бесстыдный подлец! — выпаливала девушка, краснея до кончиков длинных ушей.       — Но вы никогда не отказываетесь от этого, милая Раевская, — холодный янтарь хитро прищуривался, вызывая еще большее смятение пламени девушки.       Тяжелая рука резко схватила за предплечье, вырывая из сладких воспоминаний ювелира, что совсем забылась, медленно бредя к обрыву.       — Не предавайтесь грезам, дорогая Талия, — наклоняясь ближе к лицу женщины, выдохнул Флинс, от чего по ее коже поползли холодные мурашки. — Вы всегда будете так беспечны в моей компании? — рука осторожно легла на талию ювелира и притянула ближе.       — Ваше общество внушает мне доверие, господин Флинс, — Талия замерла в ожидании следующего действия со стороны ратника.       — Вы всегда можете на меня положиться, — в желтых глазах сверкнуло пугающее своей холодностью синее пламя.       — Мое сердце тронуто вашим пламенем, господин Флинс, — в бирюзе глаз зародилась легкая искра, которая вызвала лишь легкую ухмылку у мужчины.       Женщина осторожно убрала руку с собственного тела, делая шаг навстречу розовеющему небу, которое уже слегка освещал действительно красивый вид.       Ловкая игра с оплошностями поднимала занавесу былой жизни из воспоминаний обоих, где Раевская была очарована честностью нынешнего ратника, а Флинс считал наивность и мечтательность ювелира особенно прелестной. Вот только сейчас прямые порывы синего пламени обратились бездушной услужливостью. В то время как мечтательная наивность осыпалась, становясь холодной расчетливостью и гордостью. В любом случае они вовсе не те альвы, которые когда-то знали друг друга, хоть и имели нечто схожее в своем пламени.       «Как же интригует блеск потухшего изящества рядом с растрескавшимся перламутром». — хмыкнула про себя ювелир, косо смотря на фонарь ратника.       Наполненная витанием в мыслях встреча завершилась вместе с утренней зарей, что заставляла глаза щуриться. Флинс не мог позволить себе не проводить молчаливую спутницу до Нашгорода, даже после ее вежливой просьбы.       — Если вы не возразите, мы могли бы встретиться вновь, но уже за бокалом вина, — перед расставанием сказал ратник.       — Не уж то ваше пламя разгорелось в присутствии моего тоскливого общества, господин Флинс? — с хитрой ухмылкой посмотрела на мужчину ювелир.       — Вы крайне интригуете меня, дорогая Талия, — желтые глаза на секунду округлились, а на щеках проступил бледный румянец, почти неуловимый в темноте утра.       — Вы меня тоже, — бирюза глаз сверкнула неприкрытым любопытством. — Полагаю, встреча придется во Флагмане?       — Вы верно подметили, — слегка склоняя голову ответил ратник. — Через две недели буду ожидать вас там, уж извольте простить издержки службы.       — Не утруждайте себя в беспокойстве о моем благополучие за столь долгое ваше отсутствие, — задумчиво бросила женщина, касаясь металлической двери. — Доброго вам рассвета, я буду с нетерпением ждать новых откровений.       Легкий всполох бледного огонька оставил Флинса в приятном одиночестве, которое пролило свет на помутневшие со временем воспоминания.