1. Брат и сестра и зеркальные осколки.

В большом городе, где столько домов и людей, что не всем хватает места хотя бы на маленький садик, а потому большинству жителей приходится довольствоваться комнатными цветами в горшках, жили двое бедных детей, и садик у них был чуть побольше цветочного горшка. Это были брат и сестра. Родители их жили в каморках под крышей в двух соседних домах. Кровли домов сходились, и между ними тянулся водосточный желоб. Здесь-то и смотрели друг на друга чердачные окошки от каждого дома. Стоило лишь перешагнуть через желоб, и можно было попасть из одного окошка в другое. У родителей было по большому деревянному ящику, в них росла зелень для приправ и небольшие розовые кусты — по одному в каждом ящике, пышно разросшиеся. Родителям пришло в голову поставить эти ящики поперек желоба, так что от одного окна к другому тянулись словно две цветочные грядки. Горох спускался из ящиков зелёными гирляндами, розовые кусты заглядывали в окна и сплетались ветвями; образовалось нечто вроде триумфальных ворот из зелени и цветов. Так как ящики были очень высоки, и дети твёрдо знали, что им нельзя карабкаться на них, то родители часто позволяли мальчику с девочкой ходить друг к другу по крыше в гости и сидеть на скамеечке под розами. И что за весёлые игры устраивались у них тут! Зимой это удовольствие прекращалось, окна зачастую покрывались ледяными узорами. Но дети нагревали на печке медные монеты и прикладывали их к замёрзшим стеклам — сейчас же оттаивало чудесное кругленькое отверстие, а в него выглядывал веселый, ласковый глазок, — это смотрели каждый из своего окна мальчик и девочка: Губ и Царапка. Летом они в один прыжок могли очутиться в гостях друг у друга, а зимой надо было сначала спуститься на много, много ступеней вниз, а затем подняться на столько же вверх. На дворе порхал снежок. — Это роятся белые пчёлки! — сказала Сэра, старушка-мультяшка с тремя парами ангельских крыльев на голове и белыми волосами, но выглядела она как молодая женщина. — А у них тоже есть королева? — спросил пушистый мультяшка; он знал, что у настоящих пчёл есть такая. — Есть! — отвечала бабушка. — Снежинки окружают её густым роем, но она больше их всех и никогда не остаётся на земле — вечно носится на чёрном облаке. Часто по ночам пролетает она по городским улицам и заглядывает в окошки; вот оттого-то они и покрываются ледяными узорами, словно цветами! — Видели, видели! — сказали дети и поверили, что всё это настоящая правда. — А Снежная Королева не может войти сюда? — спросила Царапка. — Пусть попробует! — сказал Губ. — Я посажу её на тёплую печку, вот она и растает! Но бабушка погладила его по голове и завела разговор о другом. Вечером, когда Губ был уже дома и собирался лечь спать, он вскарабкался на стул у окна и поглядел в маленький оттаявший на оконном стекле кружочек. За окном порхали снежинки; одна из них, побольше, упала на край цветочного ящика и начала расти, расти, пока, наконец, не превратилась в мультяшку с голубой кожей и волосами, укутанную в тончайший белый тюль, сотканный, казалось, из миллионов снежных звёздочек. Она была так прелестна, так нежна, вся из ослепительно-белого льда и всё же живая! Глаза её сверкали, как звёзды, но в них не было теплоты. Она кивнула пушистому мультяшке и поманила его рукой. Губ испугался и спрыгнул со стула; мимо окна промелькнуло что-то похожее на большую птицу. На другой день был славный мороз, но затем пришла оттепель, а там и весна-красна. Солнышко светило, цветочные ящики опять были все в зелени, ласточки вили под крышей гнёзда, окна очистились от морозных узоров, и детям опять можно было сидеть в своём маленьком садике на крыше. Губ вместе с Царапкой сидели и рассматривали книжку с картинками — зверями и птицами; на больших башенных часах пробило пять. — Ай! — вскрикнул вдруг пушистый мультяшка: — Мне кольнуло прямо в сердце, и что-то попало в глаз! Девочка обвила ручонкой его шею, он мигал глазами, но ни в одном ничего не было видно. — Должно быть, выскочило! — сказал он. Но в том-то и дело, что нет. В сердце и в глаз ему попали два осколка зеркала, в котором, как мы, конечно, помним, всё доброе и прекрасное показывалось самым злым и безобразным, а самое худшее становилось и вовсе невообразимо ужасным. Бедный Губ! Теперь сердце его должно было превратиться в кусок льда! Боль в глазу и в сердце уже прошла, но сами осколки в них остались. — О чём же ты плачешь? — спросил он свою сестру. — У! Какая ты теперь безобразная! Мне совсем не больно! Фу! — закричал он затем: — Эту розу точит червь! А та совсем кривая! Какие гадкие розы! Не лучше ящиков, в которых торчат! И он, толкнув ящик ногой, вырвал две розы. — Губ, что ты делаешь? — закричала оригами-кошка, а он, увидев её испуг, вырвал ещё одну и убежал от миленькой, маленькой Царапки в своё окно. Приносила ли после того ему девочка книжку с картинками, он говорил, что эти картинки хороши только для грудных ребят; рассказывала ли что-нибудь Сэра, он придирался к словам. Да хоть бы одно это! А то он дошёл до того, что стал передразнивать её походку, надевать её очки и подражать её голосу! Выходило очень похоже и смешило людей. Скоро мальчик выучился передразнивать и всех соседей, — он отлично умел выставить напоказ все их странности и недостатки — и другие мультяшки говорили: — Что за голова у этого мальчугана! А причиной всему были осколки зеркала, что попали ему в глаз и в сердце. Потому-то он передразнивал даже свою сестру, которая любила его всем сердцем. И забавы его стали теперь совсем иными, не добрыми. Однажды зимой, когда падал снежок, он явился с большим увеличительным стеклом и подставил под снег низ своей синей куртки. — Погляди в стекло, Царапка! — сказал он. Каждая снежинка казалась под стеклом куда больше, чем была на самом деле, и была похожа на роскошный цветок или десятиугольную звезду. Чудо, что такое! — Видишь, как искусно сделано! — сказал ей Губ. — Это куда интереснее настоящих цветов! И какая точность! Ни единой неправильной линии! Ах, если бы они только не таяли! Немного спустя, пушистый мультяшка явился в больших рукавицах, с санками за спиной, крикнул Царапке в самое ухо: — Мне разрешили покататься на большой площади с другими мальчиками! — и убежал. На площади каталось множество детей. Те, что были посмелее, привязывали свои санки к крестьянским саням и прокатывались, таким образом, довольно далеко. Веселье так и кипело. В самый разгар его, на площади появились большие сани, выкрашенные в белый цвет. В них сидел странный тун в белой меховой шубе и такой же шапке. Сани объехали кругом площади два раза; Губ живо привязал к ним свои санки и покатился. Большие сани понеслись быстрее и затем свернули с площади в переулок. Сидевшая в них незнакомка обернулась и дружески кивнула мальчишке, точно знакомому. Губ несколько раз порывался отвязать свои санки, но мультяшка в шубе кивала ему, и он продолжал ехать. Вот они выехали за городские ворота. Снег повалил вдруг хлопьями, стемнело так, что кругом не было видно ни зги. Пушистый поспешил отпустить верёвку, которой зацепился за большие сани, но санки его точно приросли к большим саням и продолжали нестись вихрем. Губ громко закричал — никто не услышал его! Снег валил, санки мчались, ныряя в сугробах, прыгая через изгороди и канавы. Снежные хлопья всё росли и обратились под конец в больших белых куриц. Вдруг они разлетелись в стороны, большие сани остановились, и сидевшая в них незнакомка встала. Это была высокая мультяшка с голубой кожей и волосами — Поппи, но все в городе знали её как Снежную Королеву; и шуба и шапка на ней были из снега. — Славно проехались! — сказала она. — Но ты совсем замёрз? Полезай ко мне в шубу! И, посадив пушистого туна к себе в сани, она завернула его в свою шубу; Губ словно опустился в снежный сугроб. — Ты всё ещё мёрзнешь? — спросила она и поцеловала его в лоб. Поцелуй её был холоднее льда, пронизал его холодом насквозь и дошёл до самого сердца, а оно и без того уже было наполовину ледяным. Одну минуту мальчишке казалось, что вот-вот он умрёт, но нет, напротив, стало легче, он даже совсем перестал зябнуть. — Мои санки! Не забудь моих санок! — спохватился он прежде всего о санках. И санки были привязаны на спину одной из белых куриц, которая и полетела с ними за большими санями. Снежная Королева поцеловала Губа ещё раз, и он позабыл и Царапку, и Сэру, и всех домашних. — Больше я не буду целовать тебя! — сказала она. — А не то зацелую до смерти! Губ взглянул на неё; она была так хороша! Более умного, прелестного лица он не мог себе и представить. Теперь она не казалась ему ледяной, как в тот раз, когда она сидела за окном и кивала ему головой; теперь она казалась ему совершенством. Он совсем не боялся её и рассказал ей, что знает все четыре действия арифметики, да ещё с дробями, знает, сколько в каждой стране квадратных миль и жителей, а она только улыбалась в ответ. И тогда ему показалось, что он и в самом деле знает мало, и он устремил взор в бесконечное, воздушное пространство. В тот же миг Снежная Королева взвилась с ним на тёмное свинцовое облако, и они понеслись. Буря выла и стонала, словно распевала старинные песни; они летели над лесами и озёрами, над морями и твёрдой землёй; под ними дули холодные ветры, выли волки, сверкал снег, летали с криком чёрные вороны, а над ними сиял большой, ясный месяц. На него смотрел пушистый тун всю долгую-долгую зимнюю ночь, — днём он спал у ног Снежной Королевы.