2. Таинственный цветник с таинственной женщиной.

А что же было с нашей Царапкой, когда Губ не вернулся? И куда он девался? Никто не знал этого, никто не мог сообщить о нём ничего. Мальчики рассказали только, что видели, как он привязал свои санки к большим, великолепным саням, которые потом свернули в переулок и выехали за городские ворота. Никто не знал, куда он девался. Много было пролито о нём слёз; горько и долго плакала Царапка. Наконец решили, что он умер, утонул в реке, протекавшей за городом. Долго тянулись мрачные зимние дни. Но вот настала весна, выглянуло солнышко. —Твой братец умер и больше не вернется! — сказала Царапка. — Не верю! — отвечал ей солнечный свет. — Он умер и больше не вернется! — повторила она ласточкам. — Не верим! — ответили они. Под конец и сама оригами-кошка перестала этому верить. — Надену-ка я свои новые, красные башмачки, — Губ ни разу ещё не видел их, — сказала она однажды утром: — Да пойду к реке спросить про него. Было ещё очень рано; она поцеловала спящую бабушку, надела красные башмачки и побежала одна-одинёшенька за город, прямо к реке. — Правда, что ты взяла моего братца? Я подарю тебе свои красные башмачки, если ты отдашь мне его назад! И мультяшке почудилось, что волны как-то странно кивают ей; тогда она сняла свои красные башмачки, первую свою драгоценность, и бросила их в реку. Но они упали как раз у берега, и волны сейчас же вынесли их на сушу, — река как будто не хотела брать у девочки лучшую её драгоценность, так как не могла вернуть ей Губа. Девочка же подумала, что бросила башмачки не довольно далеко, влезла в лодку, качавшуюся в тростнике, стала на самый краешек кормы и опять бросила башмаки в воду. Лодка не была привязана и оттолкнулась от берега. Девочка хотела поскорее выпрыгнуть на сушу, но пока пробиралась с кормы на нос, лодка уже отошла от берега на целый аршин и быстро понеслась по течению. Царапка ужасно испугалась и принялась плакать и кричать, но никто, кроме воробьёв, не слышал её криков; воробьи же не могли перенести её на сушу и только летели за ней вдоль берега, да щебетали, словно желая её утешить: «Мы здесь! Мы здесь!» Лодку уносило всё дальше; Оригами-кошка сидела смирно, в одних чулках; красные башмачки её плыли за лодкой, но не могли догнать её. Берега реки были очень красивы; повсюду виднелись чудеснейшие цветы, высокие, раскидистые деревья, луга, на которых паслись овцы и коровы, но нигде не было видно ни души человеческой. «Может быть, река несет меня к моему братику!» — подумала Царапка, повеселела, встала на ноги и долго-долго любовалась красивыми зелёными берегами. Но вот, она приплыла к большому вишнёвому саду, в котором приютился домик с цветными стёклами в окошках и соломенной крышей. У дверей стояли два деревянных солдата и отдавали ружьями честь всем, кто проплывал мимо. Оригами-кошка закричала им, — она приняла их за живых — но они, понятно, не ответили ей. Вот она подплыла к ним ещё ближе, лодка подошла чуть не к самому берегу, и девочка закричала ещё громче. Из домика вышла женщина-мультяшка, в виде корзинки с цветами. — Ах, ты, бедная крошка! — сказала корзинка. — Как это ты попала на такую большую, быструю реку, да забралась так далеко? С этими словами "старушка" вошла в воду, зацепила лодку своею клюкой, притянула её к берегу и высадила Царапку. Сама же Царапка была рада, что очутилась, наконец, на суше, хоть и побаивалась незнакомки. — Ну, пойдём, да расскажи мне, кто ты и как сюда попала? — сказала женщина. Кошечка стала рассказывать ей обо всём, а корзинка покачивала головой и повторяла: «Гм! Гм!» Но вот девочка закончила и спросила не видала ли она Губа. Та ответила, что он ещё не проходил тут, но верно пройдёт, так что девочке пока не о чём горевать — пусть лучше попробует вишенок, да полюбуется цветами, что растут в саду: они красивее нарисованных в любой книжке с картинками, и все умеют рассказывать сказки! Тут женщина взяла Царапку за руку, увела к себе в домик и заперла дверь на ключ. Оригами-кошка узнала, что незнакомку зовут Бэсси, и она ей очень даже понравилась. На другой день юной Царапке опять позволили играть на солнышке. Так прошло много дней. Кошка знала каждый цветочек в саду, но как ни много их было, ей всё-таки казалось, что какого-то недостаёт, только какого же? Раз она сидела и рассматривала соломенную шляпу Бэсси, расписанную цветами; самым красивым из них была как раз роза, — женщина забыла её стереть. Вот что значит рассеянность! — Как! Тут нет роз? — сказала Царапка и сейчас же побежала искать их по всему саду — нет ни одной! Тогда девочка опустилась на землю и заплакала. Тёплые слёзы упали как раз на то место, где стоял прежде один из розовых кустов, и как только они смочили землю — куст мгновенно вырос из неё, такой же свежий, цветущий, как прежде. Царапка обвила его ручонками, принялась целовать розы и вспомнила о тех чудных розах, что цвели у неё дома, а вместе с тем и о своём братишке — Губе. — Как же я замешкалась! — сказала девочка. — Мне, ведь, надо искать братца!.. Не знаете ли вы, где он? — спросила она у роз. — Верите ли вы тому, что он умер и не вернётся больше? — Он не умер! — сказали розы. — Мы, ведь, были под землёй, где все умершие, но Губа там не было. — Спасибо вам! — сказала Царапка и пошла к другим цветам, заглядывала в их чашечки и спрашивала: — Не знаете ли вы, где мой Губ? Но каждый цветок грелся на солнышке и думал только о собственной своей сказке или истории; их наслушалась Царапка много, но ни один из цветов не сказал ни слова о Кае. Что же рассказала ей огненная лилия? — Слышишь, как бьёт барабан? Бум! бум! Звуки очень однообразны: бум! бум! Слушай же заунывное пение женщин! Слушай крики жрецов!.. В длинном красном одеянии, стоит на костре индусская вдова. Пламя охватывает её и тело её умершего мужа, но она думает о нём живом — о нём, чьи взоры жгли её сердце сильнее пламени, которое сейчас испепелит её тело. Разве пламя сердца может погаснуть в пламени костра! — Ничего не понимаю! — сказала оригами-кошка. — Это моя сказка! — отвечала огненная лилия. Что рассказал вьюнок? — Узкая горная тропинка ведёт к гордо возвышающемуся на скале старинному рыцарскому замку. Старые кирпичные стены густо увиты плющом. Листья его цепляются за балкон, а на балконе стоит прелестная девушка; она перевесилась через перила и смотрит на дорогу. Девушка свежее розы, воздушнее колеблемого ветром цветка яблони. Как шелестит её шёлковое платье! «Неужели же он не придёт?» — Ты говоришь про моего Губа? — спросила Царапка. — Я рассказываю свою сказку, свои грёзы! — отвечал вьюнок. Что рассказал крошка-подснежник? — Между деревьями качается длинная доска, — это качели. На доске сидят две миленькие девочки; платьица на них белые, как снег, а на шляпах развеваются длинные, зелёные шёлковые ленты. Братишка, постарше их, стоит позади сестёр, держась за верёвки сгибами локтей; в руках же у него: в одной — маленькая чашечка с мыльной водой, в другой — глиняная трубочка. Он пускает пузыри, доска качается, пузыри разлетаются по воздуху, переливаясь на солнце всеми цветами радуги. Вот один повис на конце трубочки и колышется от дуновения ветра. Чёрненькая собачонка, лёгкая, как мыльный пузырь, встаёт на задние лапки, а передние кладёт на доску, но доска взлетает кверху, собачонка падает, тяфкает и сердится. Дети поддразнивают её, пузыри лопаются… Качающаяся доска, разлетающаяся по воздуху пена — вот моя песенка! — Она, может быть, и хороша, да ты говоришь всё это таким печальным тоном! И опять ни слова о братце! Что скажут гиацинты? — Жили-были три стройные, воздушные красавицы-сестрицы. На одной платье было красное, на другой голубое, на третьей совсем белое. Рука об руку танцевали они при ясном лунном свете у тихого озера. То не были эльфы, но настоящие девушки-мультяшки. В воздухе разлился сладкий аромат, и девушки скрылись в лесу. Вот аромат стал ещё сильнее, ещё слаще — из чащи леса выплыли три гроба; в них лежали красавицы-сестрицы, а вокруг них порхали, словно живые огоньки, светящиеся жучки. Спят ли девушки, или умерли? Аромат цветов говорит, что умерли. Вечерний колокол звонит по усопшим! — Вы навели на меня грусть! — сказала Царапка. — Ваши колокольчики тоже пахнут так сильно!.. Теперь у меня из головы не идут умершие девушки! Ах, неужели и Кай умер? Но розы были под землёй и говорят, что его нет там! — Динг-данг! — зазвенели колокольчики гиацинтов. — Мы звоним не над Губом! Мы и не знаем его! Мы звоним свою собственную песенку; другой мы не знаем! И Царапка пошла к золотому одуванчику, сиявшему в блестящей, зелёной траве. — Ты, маленькое, ясное солнышко! — сказала ему кошечка. — Скажи, не знаешь ли ты, где мне искать моего брата? Одуванчик засиял ещё ярче и взглянул на девочку. Какую же песенку спел он ей? Увы! и в этой песенке ни слова не говорилось о Губе! — Бедная моя бабушка! — вздохнула Царапка. — Как она скучает обо мне, как горюет! Не меньше, чем горевала о Губе! Но я скоро вернусь и приведу его с собой. Нечего больше и расспрашивать цветы, — у них ничего не добьёшься, они знают только свои песенки! И она подвязала юбочку повыше, чтобы удобнее было бежать, но, когда хотела перепрыгнуть через жёлтую лилию, та хлестнула её по ногам. Оригами остановилась, посмотрела на длинный цветок и спросила: — Ты, может быть, знаешь что-нибудь? И она наклонилась к нему, ожидая ответа. Что же сказала жёлтая лилия? — Я вижу себя самоё! Я вижу себя самоё! О, как я благоухаю?.. Высоко, высоко в маленькой каморке, под самой крышей, стоит полуодетая танцовщица. Она то балансирует на одной ножке, то опять твёрдо стоит на обеих и попирает ими весь свет, — она, ведь, один обман глаз. Вот она льёт из чайника воду на какой-то белый кусок материи, который держит в руках. Это её корсаж. Чистота — лучшая красота! Белая юбочка висит на гвозде, вбитом в стену; юбка тоже выстирана водою из чайника и высушена на крыше! Вот девушка одевается и повязывает на шею ярко-жёлтый платочек, ещё резче оттеняющий белизну платьица. Опять одна ножка взвивается в воздух! Гляди, как прямо она стоит на другой, точно цветок на своём стебельке! Я вижу самоё себя, я вижу самоё себя! — Да мне мало до этого дела! — сказала Царапка. — Нечего мне об этом и рассказывать! И она побежала из сада. Дверь была заперта лишь на задвижку; Девочка дёрнула ржавый засов, он подался, дверь отворилась, и девочка так босоножкой и пустилась бежать по дороге! Раза три оглядывалась она назад, но никто не гнался за ней. Наконец, она устала, присела на камень и огляделась кругом: лето уже прошло, на дворе стояла поздняя осень, а в чудесном саду старушки, где вечно сияло солнышко, и цвели цветы всех времён года, этого и не было заметно! — Господи! Как же я замешкалась! Ведь, уже осень на дворе! Тут не до отдыха! — сказала Царапка и опять пустилась в путь. Ах, как болели её лапки! Как холодно, сыро было в воздухе! Листья на ивах совсем пожелтели, туман оседал на них крупными каплями и стекал на землю; листья так и сыпались. Один терновник стоял весь покрытый вяжущими, терпкими ягодами. Каким серым, унылым выглядел весь белый свет! Царапка покинула цветочный сад и отправилась на поиски брата.