Часть 1. Возвращение в Иркутск

      Новоприбывшего от давно живущего в общежитии можно было с лёгкостью отличить по количеству чемоданов: чем больше вещей, тем меньше срок, который отмотал человек в их медицинском институте. Данислав Вороновский поднимался на свой третий этаж не спеша. При нём был небольшой рюкзак и спортивная сумка. Пока он добирался до своего этажа, разболелась голова — пришлось остановиться и отдышаться. За пару дней до отъезда из его родной деревни Енисейки, прогуливаясь в лесу, он споткнулся, упал и ударился головой о камень.       Сходить к фельдшеру и убедиться в отсутствии сотрясения мозга у него не получилось — пункт, как это с ним обычно бывало, стоял закрытым на лопату. Где этот фельдшер и что с ним стало — никто не знал. Известно было только одно — Дане предстояло занять его место по меньшей мере на три года. Он учился по целевому договору, и после окончания обучения обязан был вернуться и отработать положенный срок. Впрочем, большая часть деревни поставила на то, что Даня расторгнет контракт и будет учиться дальше в большом городе. Из этого Данька заключил, что старики весьма уверенные в себе люди, раз в таком солидном возрасте ставят деньги на исход события, до которого ещё шесть лет и шесть зим. Так или иначе, снова оказавшись в Иркутске, парень первым делом направился в травмпункт. Как выяснилось, сотрясения нет, и вообще он легко отделался, что не могло не радовать.       Это было советское общежитие блочного типа — впрочем, не советское общежитие встретить в этой стране практически невозможно. В каждой комнате — по два или три человека, на две комнаты — один санузел. Шагая по коридору мимо ведущих в блоки проёмов, Данька в глубине души надеялся, что его комната окажется пустой, и до начала учёбы он побудет один. Однако, надежды его не оправдались. Когда студент толкнул плечом дверь, ведущую в комнату 315, первое, что он увидел — своего соседа Петра Левицкого, который сидел на полу и распаковывал увесистый чемодан. Вещи в нём были сложены с математической точностью, будто владелец их — чемпион по игре в тетрис.       К Пете Даньку подселили год назад. Сосед был курсом старше и учился на факультете педиатрии. Кроме этого, общеизвестного факта, Дане удалось узнать совсем незначительное количество подробностей: например, что у Петра весьма религиозные родители. В этой комнате до Дани Вороновского почти пять лет жил другой парень, который съехал, потому что женился. Непосредственно с Петей Даня практически не общался. Причина заключалась в том, что юный педиатр уходил на пары рано, а затем возвращался, наводил марафет и до поздней ночи куда-то исчезал. Возвращался он довольно поздно, чаще всего пьяный, но вставал всегда вовремя и, не сказать, что бодро, но всё-таки шёл на пары. Когда Даня вошёл в комнату и сбросил с ног ботинки, Петя оторвал взгляд от своего чемодана и улыбнулся. — Ну что, второкурсничек, отдохнул? — Ага. Даня не рассчитывал на продолжительную беседу — за прожитый вместе с Петром год он пришёл к мысли, что соседу просто не о чем с ним разговаривать. Сам этот вопрос Даня посчитал дежурным и заданным из вежливости. Парень сбросил сумку на кровать, но тут же обратил внимание, что сосед смотрит на него в ожидании продолжения разговора. Даньку это удивило. Петя не давал повода для разговоров — слишком редко бывал в комнате. Он уходил рано, возвращался посреди дня, бросал халат, надевал то, что в телефонных разговорах называл «вечерним» и куда-то уходил. Судя по тому, что после этого он возвращался поздно, не очень трезвым и почти всегда сразу ложился спать или садился читать книгу, ходил он явно не на работу. Секрет порядка в комнате заключался в том, что Петя не мусорил. Он почти всегда ел вне комнаты, а если брал какую-то вещь, всегда клал её на место. — Куда тебе столько вещей? — Даня попытался хоть как-то поддержать разговор. Такой шанс нельзя было упускать. Он понимал это, но не мог ответить себе на вопрос «почему», поскольку не вполне понимал значение слова «добрососедство», но интуитивно соображал, что это что-то хорошее. — Мать позаботилась, — вымученно улыбнулся Петр, возвращаясь к перебиранию вещей. — Что, очередной молитвенник? — достаточно спокойно и без тени иронии спросил Даня. Из уст кого-то другого эти слова могли бы сойти за сарказм, но Даня умудрялся произносить подобные колкости с таким безупречным выражением, что любой бы поверил в серьёзность сказанного. «Очередным» молитвенник, по его мнению, был, потому что подобных книг на полке Пети он видел уже довольно много: за год появилось и бесследно исчезло по меньшей мере десять таких. Из какого-то пустопорожнего разговора Пети с кем-то, Даня помнил, что его мать какая-то «больно набожная» и не упустил своего шанса отпустить какую-нибудь шутку, пускай с чувством юмора у него дела обстояли чуть лучше, чем с девушками. — Нет, солёные огурчики. Откроем сегодня? — предложил сосед. — А чего бы и нет. А мне бабушка варенье передала, — пожал Даня плечами. — Сочетание, конечно, странное. Такое, знаешь, в стиле беременной с токсикозом. А я вот предлагаю оливье сбацать. Нет, не из варенья. И нет, не из того майонеза «Провансаль», который достался мне от предыдущего соседа. — Вот ты и бацай своё оливье, — махнул рукой Даня. — А я готовить не люблю. Запарно эти ваши салаты делать. Я в готовке ноль без палочки. — Учись, Данька, учись. Кто ж тебе готовить будет, когда я съеду? Кто за тебя замуж пойдёт! — с притворным упрёком сказал Петя, пародируя типичную обеспокоенную маму. — А зачем за меня замуж? Не надо за меня замуж! Зачем мне жена? Уеду в глухую сибирскую деревню, буду там фельдшером, лечить старушек! — Ага! — закричал Петя, выводя их игру на новый уровень. — Я так и знал, что ты милфхантер! Старушек он лечить поедет, ах ты проказник. — Петя! — гневно воскликнул Вороновский. Он имел весьма смутное представление о том, кто такие милфхантеры — примерно такое, какое имеет человек, всю жизнь проживший с бабкой и дедом в деревне, о слове «кринж». Кроме того, намёки он понимал плохо, но по интонации Петра кое-как догадался, в чём его обвиняют, и поспешно начал оправдываться. — Да понял я, понял, — Петя выдохнул, улыбка постепенно сползла с его лица, сменившись более серьёзным, заинтересованным выражением. — Так как лето у тебя прошло-то на самом деле? — Тебе интересно? — спросил его Даня настороженно. — Да. В конце концов, живём вместе год уже. И я тут подумал: мы же с тобой практически не общаемся. Я всё в каких-то делах да заботах. Думаю, в этом году дел и забот у меня поубавится. Он как-то грустно улыбнулся, а затем продолжил: — Кроме того, мы практически ничего друг о друге не знаем. Я думаю, ты у меня подольше продержишься, чем предыдущий сосед. Тебе-то беременная девушка и брак по залёту явно не светят! — Это ещё почему это? — Прости, не то чтобы я в тебе сомневался, но что-то мне подсказывает, что у тебя не скоро появится подружка! — Может, мы могли бы знать друг о друге больше, если бы ты чаще бывал в комнате по вечерам, — равнодушно сказал Даня. — Резонно. В этом году, пожалуй, буду, в любом случае. Даня уже хотел спросить, в чём дело — мало ли, какие могут быть причины у человека, чтобы завязать с гулянками. — Так как лето у тебя прошло? — спросил Петя. Он всё-таки настаивал на более развёрнутом ответе. — Ну как… Бабушке помогал по хозяйству, с дедом в лес ходил. Вот так оно и прошло. В последний день в лесу упал, ударился об камень прямо перед отъездом. С тех пор голова побаливает, а иногда… да кажется, мерещится. Вроде, ничего критичного. — Так ты всё лето у бабушки с дедом? — удивился Петя. — Меня к ним в детстве только родители иногда отправляли. А сейчас мне уже и навещать некого. А у родителей ты был, или так? Даньку передёрнуло. — Нет, — он сел на кровать, расстегнул сумку и принялся доставать свои вещи. — Я давно с ними не виделся. — А чего так? Не военные, часом? Даня ухмыльнулся этому наивному предположению, но тут же губы его снова стянулись ниткой в прежнее спокойное выражение. Он мысленно одёрнул себя. Зря он всё-таки на Петьку подумал, что тот наивный. Об этом в принципе мало кто знает, а ему-то, Петьке, откуда знать, если они никогда до этого не обменивались большим, чем парой предложений? Тем более, что сосед предполагает довольно типичные варианты — те ответы, которые ожидаешь услышать от обычного человека, который говорит, что давно не видел родных. — Нет. Я не знаю, кем они сейчас работают, — ответил Даня, извлекая на свет банку вишни в собственном соку. — Вы не общаетесь? — Да. Последний раз я виделся с ними, когда мне было пять. Я с бабушкой и дедом всю сознательную жизнь прожил. — Вот как… Тебя не навещали? — Ни разу, — равнодушно пожал плечами Даня. — Да и я как-то не интересовался, что там с ними. Слышал только, что мать и отец в разводе. Ну, это дед с бабкой между собой обсуждали. Они родители моей мамы. Петя всеми силами старался скрыть любопытство, но уже держал рот раскрытым для следующего вопроса. «Непривычно говорить об этом. Тем более, так открыто», — подумал Даня. Внутри мышью зашевелилось неприятное ощущение, что слишком много рассказывать не стоит, но Даня от него отмахнулся, списав на то, что чья-то заинтересованность в его семейных делах просто непривычна для него. За время, проведённое в университете, он не успел найти друзей. Дело в том, что деньгами дед и бабка почти не помогали, из-за чего приходилось подрабатывать, а поскольку Даня имел весьма скудный опыт в делах медицинских, и даже на роль санитара бы не сгодился со своим одним семестром образования, работать ему приходилось в общепите. На друзей не было ни времени, ни сил, да и общий язык всё никак не находился. На фоне других студентов лечфака он в старом дедовом бадлоне выглядел как-то неуместно, старомодно. — Наверное, мне не стоило об этом спрашивать. Извини, — произнёс Петя, уже слегка погружённый в себя. — Да ничего. Мне всё равно, — отозвался Даня. — У самого как дела? — Да я летом, вот, к маме с папой. Ты вообще откуда? — Родился в Красноярске. А живу в деревне Енисейка. Это на севере края. А ты? — Даня решил, что этот короткий разговор стоит использовать, чтобы узнать как можно больше. Кто знает, когда ещё будет возможность, и состоится ли подобный диалог вообще. Впрочем, в глубине его сознания маячком светилась надежда на то, что за лето что-то изменилось, и сосед будет, по крайней мере, разговаривать с ним. При всей интровертности и самодостаточности Дани, порой общения ему по-настоящему не хватало. — Из Маркова. Это здесь, недалеко от Иркутска, на юго-западе. У родителей там дом. С работой тяжко, конечно, многие ездят в Иркутск работать. — А твои?.. — А за моих можно не переживать. Папа у меня священник, а мать в православной школе русский язык преподаёт. И литературу. В общем-то оттуда и взялось моё прозвище. — А какое оно у тебя? — А какое прозвище могут дать ребёнку глубоко религиозных родителей, тем более, если он — голубоглазый блондин по имени Пётр? «Апостол»! — Тебе идёт. — Сочту за комплимент, — он улыбнулся до того ласково, что прозвище идеально легло на это безупречное светящееся добротой лицо. Иначе как Апостолом и не назовёшь. От него веяло смесью домашнего уюта с подростковым бунтом. На полке в одном ряду с учебниками умещались оккультные книги и мифологическая литература. Даня также обратил внимание, что из уха соседа исчезла серьга в виде чёрного католического креста, хотя раньше тот носил её постоянно. Петя догадался, куда направлен взгляд его соседа. — Родители бы не так поняли, — пояснил он. — Решил зарастить. Да и мне наскучило. А вообще, они у меня хорошие. Просто строгие и весьма консервативные в своих убеждениях. Но для них я, знаешь, прилежный сын-отличник, который учится на педиатра и ставит в церкви свечи за здоровье пациентов. — А по тебе и не скажешь, что сын священника. — Это ты про моё увлечение мифами, нечистью, сектами и ритуалами? — Да. А ещё барами, клубами и шмотом для нефоров. Нефоры же они называются, да? Я всё ещё путаюсь в этом всём. Ты, кстати, сам-то верующий? Интересно. А то я смотрю, религиозной литературы у тебя столько… Такое впечатление складывается, что ты у каждого встреченного на улице активиста отбираешь книги и бежишь. Я у тебя и по шаманизму, и по буддизму что-то видел, и какие-то иудаистские брошюры… Петя улыбнулся весьма загадочно. — Я верю. Может быть, как-нибудь расскажу об этом, если тебе будет интересно. Остаток вечера прошёл довольно тихо, можно даже сказать, в полном молчании. Возвращение к старым добрым традициям — следствие исчерпанного лимита на слова. Петя включил музыку в наушниках, оторвавшись от реальности, а Даня, не особо парившийся по поводу чистоты на своей половине комнаты, уселся на кровать и принялся делать записи в дневник. Упомянув о том, что с Петром за лето произошло нечто крайне странное, из-за чего тот ведёт себя подозрительно дружелюбно, Даня пообещал себе поразмыслить об этом на досуге и сунул записную книжку под подушку. Этот сегодняшний разговор с соседом был самым долгим за всё время их совместной жизни. Это наводило на мысли о том, что за время летних каникул что-то произошло. Уточнять у Петра, с чего это вдруг он решил поинтересоваться положением дел и настроением человека, который с ним живёт, Даня посчитал бестактным. Также подумалось, что он и вовсе может не придавать этому значения: «Мало ли, вдруг, на это обратил внимание только я, а он вообще ничего не вкладывал в это общение».