Глава 2. Пёс, зарывшийся в конуре

Он соврал. Впервые за десять лет Харучиё соврал — сказал, что болен, и взял выходные. Голос по телефону был скрипучим, фальшивым, но никто не стал переспрашивать. Почему бы и нет? «Бешеный пёс» и так всегда на побегушках — пусть отдохнет. Квартира встретила его затхлым запахом старой плесени. Самый дешевый район Токио, облупленные стены, протекающий кран. Вся «верхушка» Бонтен купалась в деньгах — Риндо коллекционировал редкие вина, Ран тратил миллионы на дурацкие украшения для шлюх, Коко заказывал костюмы из Парижа. А Санзу? Он спускал все на наркоту и алкоголь. Иногда — так сильно, что не оставалось даже на еду. Первый день он пролежал, уставившись в потолок сжимая в руках розовый плед. Единственная вещь, которую ему подарили. Майки вручил его пару лет назад — небрежно, со смешком, будто кидал кость собаке. Но Санзу… Санзу схватил его, как утопающий хватается за соломинку. Теперь он закутался в него с головой, вдыхая запах стирального порошка, который давно выветрился. Когда все пошло под откос? Не тогда, когда он впервые закинулся таблетками. Не тогда, когда впервые убил. Тогда. Майки. Окровавленные руки. Разорванный рот. Крики ужаса Баджи. — Смейся! — говорит оно Майки. — Смейся Харучиё! Сенджу, его сестра, смотрит испуганно из-за двери додзё — она солгала, но теперь боится признаться. А Санзу смеется. Сквозь кровь, сквозь боль, сквозь страх. Потому что если не засмеется — будет хуже. Потому что если засмеется — может, оно Майки похвалит. Потому что… Потому что тогда что-то в нем сломалось. Слезы потекли сами. Тихо, горячо, неудержимо. Впитывались в розовую ткань, оставляя темные пятна. Почему? Он — не человек что ли? Почему ему не положено ничего? Ни подарка на день рождения, ни доброго слова, ни даже простого взгляда, в котором не было бы брезгливости? Санзу сжал плед в кулаках, зарылся в него лицом и зарыдал — надрывно, бесконтрольно, как умирающее животное. Никто все равно не услышит. А если и услышит — подумает, что он опять под кайфом. Соседи уже привыкли к крикам из его квартиры. Перед тем как уснуть, в истерике и с пересохшим горлом, Санзу в очередной раз понял: Он ничтожество. И так будет всегда. Вырубился парень до боли сжимая в руках, блядский розовый плед.

***

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Он не встал ни разу. Не поел. Не попил. Даже в туалет не дошел — просто не было сил. Тело стало чужим — тяжелым, одеревеневшим, будто его набили песком. Желудок сводило судорогой, издавая жалобное урчание, но Санзу лишь тупо смотрел в потолок. — Умереть бы… Но даже на это не хватало решимости. На четвертый день организм взбунтовался. Голова закружилась, в глазах поплыли черные пятна. Санзу попытался встать — и рухнул на пол, ударившись плечом о тумбочку. «Слабый. Жалкий. Ничтожный.» Слезы выступили сами собой, горячие и противные. Он бил кулаком по полу, но даже это не помогло подняться. Телефон лежал на тумбочке. Близко. В метре от него. Санзу протянул дрожащую руку — пальцы скользнули по поверхности, не дотянувшись. — А кому звонить то? Майки? Смешно. Король не опустится до помощи «псу». Хайтани? Ран будет ржать, Риндо брезгливо бросит трубку. Коконой? Даже не возьмет. Какучо? Их «дружба» — лишь взаимное игнорирование. Брат? Такеоми… Нет, ему гордость не позволит позвонить Такеоми. Горькая усмешка исказила лицо Санзу. «Я абсолютно один.» Он остался лежать на полу. Холодный линолеум прилип к щеке. Где-то за стеной смеялись соседи — обычные люди, с обычными проблемами. А Санзу был никем. Не человеком. Не собакой. Даже не вещью — вещи хоть кому-то нужны. Просто пустым местом.