attraction and jealousy

My chest is hurting, my feet can't fall out of bed

I don't know where to go, so I'll lay here instead

With my symptoms, symptoms of sorrow and dread

They all said it would fade but again and again

I love 

      Наряд из тончайшего полупрозрачного шелка струился от любого движения, вторя каждому взмаху руки, каждому покачиванию бедер и каждому прогибу в пояснице, когда кисти водили в воздухе, следуя за музыкой. Подтянутое тело с выраженной красивой мускулатурой извивалось, словно змея, поблескивая в полумраке освещения. Ароматные масла делали кожу более привлекательной, к ней хотелось прикоснуться, ощутить бархатную поверхность, провести коготками, царапая идеальность, оставляя следы.       Фиалковые глаза были полуприкрыты, парень полностью отдавался танцу, что сопровождался звоном золотых браслетов и пояса на его талии. Мелкие драгоценные камни поблескивали, показывая, что это был не просто наложник, а один из любимцев. Его щедро осыпала золотом и подарками та, которую он звал Госпожой. И он получал от этого невероятное удовольствие, потому как это была не просто Султанша, что на старости лет захотела красивого мальчика. Между ними происходило нечто большее, чем любой из присутствующих мог бы себе представить.       Совсем юная девушка, что взошла на трон, сменив свою матушку, еще с ранних лет воспитывалась в жестких рамках и правилах. Из нее растили правительницу, которая не идет на поводу у чувств. Но в гареме все было куда запутаннее и интереснее. Здесь могли быть фавориты, можно было не скрывать особо отношение, за которое боролись и другие. Она даже думать не собиралась, что может происходить, когда те остаются одни. Евнуху приходилось тщательно следить за тем, чтобы наложники не подпортили внешность кому-нибудь из тех, кого считают своими соперниками.       Если вдруг что-то произойдет в этих стенах, вина ляжет на одного, что должен был обеспечивать порядок и контроль. Пока ему удавалось это, но насколько долго все будет так, как нужно, когда уже все заметили, кого выделяет Сана. Всего несколько месяцев, как та потеряла мать, сначала носив на себе траур, но стоило ей увидеть юношу, что тащили за собой стражники, собираясь продать в рабство, как она не смогла устоять в своем желании впервые отдать приказ. С того момента она часто вызывала того танцевать для нее на праздниках, и для этого тому пришлось усердно постараться, чтобы не ударить в грязь лицом.       Раз сама султанша захотела видеть именно его, ему было необходимо подчиняться. И пусть он еще ни разу не был в ее покоях, недоброжелатели уже появились на его пути, смеряя высокомерным взглядом всякий раз, стоило тому вновь пойти к портному, чтобы получить новый наряд. И сегодня был один из таких дней, когда праздник был в самом разгаре, а Сана с легкой улыбкой смотрела на парня, пальцами забрасывая в рот сладкий виноград. Ее губы блестели от сока, что выделял мускат, розовый язычок то и дело проходился по ним, собирая нектар, а слуги не переставали махать на ту опахалом, из-за чего ее красивый наряд время от времени колыхался на искусственно созданном ветру.       У нее были длинные, густые и темные волосы, что блестели на солнце, когда она прогуливалась среди растений у дворца. Ее карие глаза впитывали каждое мгновение ее жизни, стоило только чему-то чудному появиться в ее поле зрения. От нее всегда пахло чем-то сладким и немного терпким, это кружило голову, едва удавалось приблизиться к ней, чтобы поцеловать подол ее курди . На пальчиках поблескивали золотые изящные колечки, девушка не любила крупные украшения, хоть и стала главной правительницей, что должна показывать свой статус постоянно.       Она была изящна и утончена, и только волевой взгляд выдавал ее положение. Поначалу ее не воспринимали всерьез, даже пытались спорить с некоторыми решениями, но Сана быстро это пресекла. От матери она знала, что стоит ей показать неуверенность, и ее больше никто не будет слушать, а ей была нужна полная покорность и поддержка народа и слуг. Этот парень — ее единственная маленькая слабость, которой она не позволяла заходить слишком далеко. В свои восемнадцать она успела уже испробовать мужскую ласку, научившись контролировать это и использовать прежде всего в угоду себе и своим желаниям.       Калеб же был для нее чем-то вроде трофея. Он радовал глаз, расслаблял ее, мог отвлечь от тягот правления, но точно не рассматривался, как один из любовников. У нее было уже десять юнош, среди которых она предпочитала общество пары наложников. Но тот, что смотрел на нее своими фиолетовыми глазами, каждый раз ожидая, попросят ли его остаться или прийти позже, все еще был тем, кем она просто любовалась. И не замечала девушка, что с каждым таким разом взгляд становится тоскливее, а губы сжимаются в тонкую полоску, выдавая негодование.       Пару раз евнух успокаивал его, говорил, что однажды и его позовут в покои. Но пока там постоянно околачивались либо Сайлус, что привлекал внимание своими красными глазами и светлыми пепельными волосами, да Зейн, чьи кошачьи зеленые глаза всегда были немного прищурены. Было странно и непонятно, почему смотрит девушка всегда на одного, а ночи проводит с другими, что неизменно возвращались обратно довольными и спали часто до самого обеда. То, что султанша любила близость и хорошее время с мужчинами, било по чужому самолюбию.       — Иногда я сам себе завидую. Эта дикая кошка мне всю спину расцарапала, после даже послала ко мне своего слугу с мазями. Заботится о своем любимчике. — хриплый низкий голос Сая привлек внимание брюнета, что старался игнорировать поднимающуюся волну чего-то болезненного и неприятного внутри. — А ты, так и остался девственником? Кроме как для танцев, ни для чего не годен.       — Мы оба знаем, что ты не единственный ее любимчик, поэтому помолчал бы, пока о твоей дерзости не узнали, можно и наказание схлопотать за такие слова о Госпоже. Неужели и правда с кошкой ее сравнил? — евнух замахнулся на мужчину показательно, хмурясь. — Кто знает, может, придет день, и она больше не взглянет на тебя, а ты здесь размечтался о своей исключительности.       Сайлус морщится и не отвечает. Знает, что не стоит ругаться с Амиром, он ведь для всех старается, мир налаживает в гареме, не доносит до девушки, как иногда те отзываются о молодой правительнице, хотя уже давно мог, чтобы выслужиться. Благодаря своей молчаливости он заслужил уважение от парней, что только здесь могли расслабиться и не играть роль идеальных кукол, которые угождают чужим желаниям. Часть из них попали во дворец еще при старой султанше, что не была ни нежна, ни внимательна чаще всего к наложникам. Считала тех своими красивыми вещами, которые может в любой момент сломать или продать.       Сана же так не вела себя с мужчинами, позволяла тем даже выбирать иногда, чем они будут заниматься ночью. Она любила само их общество, потому не редко просила их читать ей, перебирая их пряди волос, когда те сидели подле ее ног. Девушка получала особое удовольствие, когда кормила их с рук. Ее глаза горели каждый раз, стоило языку пройтись по ее изящным пальцам, слизывая сок от ягод или пудру от лакомства. Она предпочитала взаимное удовольствие, одностороннему обслуживанию. И, возможно, с годами это изменится, но пока что каждый старался выслужиться перед ней, чтобы однажды побывать в чужих покоях.       — Не слушай его. Я слышал, что сегодня Госпожа собралась позвать в свои покои другого. Сайлус, наверняка, тоже слышал, вот и нервничает.       Рука Амира сжимает плечо Калеба в поддерживающем жесте, а легкая улыбка все же озаряет лицо наложника. Может быть, сегодня будет тот самый день? Скрывать, что юная правительница ему была по нраву, уже все равно не выходило. Если сначала он пытался выжить, потому и разучивал танцы, приноравливался к новым одежкам и порядкам, то сейчас, кажется уже необходимым оказаться в покоях девушки, чей образ преследует, заставляя ворочаться в неудобной постели.       И стоит наступить вечеру, когда все готовятся к очередному отбору, итог которого известен уже давно всем, кроме юнош, что в предвкушении целыми днями делают все, чтобы быть собранными к зову Госпожи, как в просторные комнаты входит слуга со свитком. Расправив его, евнух пробегается взглядом по строчкам, бросает печальный взгляд на уже ставшего ему близким товарищем парня с фиолетовыми глазами, прежде чем натянуть умиротворение на свое лицо, чтобы сказать одно имя:       — Рафаэль.       Миловидный парень, с приятными чертами лица радостно вскакивает, принимая скомканные поздравления тех, кому не повезло. Калеб даже не говорит ничего ему, подрываясь со своего места и уходя в сторону выхода в их личный сад. Может быть прохлада, что опускается на землю и зеленые растения помогут успокоить бурю внутри. Этот наложник здесь меньше двух недель, а уже получил такую честь и возможность. За что его единственного лишают шанса на близость к Госпоже?       Гарем и его стены становятся все сильнее похожи на одну большую клетку, из которой выбраться становится все труднее. Если он настолько не мил Сане, то почему она его держит здесь, почему дарит подарки, почему просит именно его танцевать? Какая-то изощренная пытка? Все чаще не подчиняющаяся злость поднимается внутри, все реже получается контролировать свои слова и эмоции. Еще немного и он вылетит из этого дворца, попадая на рабский рынок, где, зная, кем он был, скорее выкупят в дом любви, вынуждая торговать своим телом за еду и право на жизнь.       Руки сжимаются в кулаки, чтобы бесконтрольно несколько раз взмахнуть ими в воздухе, представляя лицо наложника, что снова занял его место. А почему он собственно решил, что у него вообще было когда-то место подле Султанши? Что позволило ему так думать? Только ее любовь к его танцам? В любой момент может все оказаться так, что более она не пожелает видеть его перед собой на празднествах, когда на горизонте появится кто-то, кто будет выглядеть и двигаться лучше, чем он. И для этого ему не потребуется до ночи изучать непонятные движения, как это делал Калеб.       До того, как он попал сюда, кроме относительно приятной внешности и хорошего тела, у юноши не было ничего. Именно здесь его одели в дорогие одежды, дали пищу, научили многому. Посещение купальни было для него отдельным удовольствием, потому что раньше он мог только мечтать о том, чтобы иметь возможность каждый день смывать с себя пыль, пот и грязь, довольствовался тем немногим, что могли дать ему родители, пока те не покинули этот мир. Голод был его частым спутником, но он был достаточно выносливым, чтобы выжить и оказаться на пути у людей из дворца, что захотели заработать на нем.       Наложник даже не следит, сколько времени проводит в саду, смотря за тем, как алое солнце постепенно опускается за горизонт. Воздух становится достаточно прохладным, чтобы пускать мурашки по его загорелой коже. Может быть, это одна из причин, почему Госпожа его не выбирает? Остальные стараются поддерживать бледный оттенок, чтобы соответствовать стандартам красоты. Только те, кто имеют привелегии, могут позволить себе оставаться в тени в жару, чтобы не портить тело загаром. Но он не так давно живет подобным образом, от чего легкий бронзовый оттенок не успел стереться с верхними слоями покрова. И пусть сейчас он постоянно обмазывается маслами и всю полуденную жару проводит во дворце.       Он все еще просто отребье в глазах других. И в глазах Султанши тоже. Быть может, то всегда была усмешка ядовитая, а не улыбка, когда девушка наблюдала за танцами. На потеху своего эго та снова и снова вызывала парня для прелюдии перед другими, чтобы отказать в главном, предпочитая таких, как Сайлус или Зейн. Что, если все его старания, всегда будут зря? Что, если другие правы, и кроме танцев он ни на что не годен? А если Сана узнает еще и то, что юноша уже имел близость с женщиной, то и вовсе предпочтет выгнать того.       — Принцесса Жасмин, ты снова тут сопли пускаешь по прошлой жизни? — голос такой знакомый и такой раздражающий.       Сай лишь однажды увидел парня в расстроенных чувствах, когда тот только попал в гарем и еще не знал, что его ждёт. Прошло не так много времени со смерти его родителей и жесткого расставания с той, с которой они планировали бежать, собрав все, что у них было. Сердце, что еще не привыкло к таким потрясениям, разрывалось на части, особенно когда Калеб еще не ведал, что девушка, которая его тогда увидела, и была той Госпожой, для которой сохранили его жизнь. Он постепенно привык к этой мысли, все больше замечая в Сане то, что отпечатывалось внутри него очень глубоко, заполняя собой все пространство.       — Златовласке так нравится дразнить и подначивать, что уже пора бы разок заставить ее замолчать. — Калеб смотрит на мужчину снизу вверх, но не чувствует перед ним страха.       Ему никогда он не нравился, а тот почему-то считал себя главным в гареме, хотя только он провозгласил себя фаворитом, в то время как Госпожа четкого предпочтения не отдавала никому. Никогда не задерживала ни на ком взгляд дольше, чем на другом. Калеб был исключением, но время показывало, что это тоже не делало его особенным.       — А я смотрю, ты где-то смелость приобрел, так дерзишь. Что, если Султанша узнает? Она слишком дерзких не любит. — он дергает парня за ткань на его плечах, слышится треск золотых нитей и как камни падают на пол, когда чужие пальцы сжимают шелк.       — Ну ты же все еще здесь, хотя за твой язык уже давно должен был вылететь.       — Ах ты, безродная шавка..       Кулак впечатывается в скулу, слышится хруст, но не понятно, это костяшки руки или череп. Ясно только то, что щека немеет, а перед глазами пролетают яркие вспышки от удара. Калеб даже не сразу осознает, что упал со скамьи, на которой сидел. Стоит зрению немного проясниться, как он поднимается на ноги, видя, что Сай уходит. Толчок в спину ощутимый и заставляет противника упасть на колени, зашипев от боли. Давно хотелось хоть как-то ответить этому высокомерному выскочке, но рядом всегда был Амир, что усмирял их до каких-либо действий.       Теперь же никто не следил, как рычащие наложники набрасываются друг на друга, с особой щедростью осыпая тела и лица друг друга ударами. По виску юноши течет кровь, а верхняя губа Сайлуса разбита, окрашивая его зубы в алый. Завтра точно будут болеть ребра, потому что кулаки этого дьявола словно каменные и всегда идеально попадают по болевым точкам. Мысль о том, что до гарема мужчина мог заниматься боевыми искусствами слишком поздно появляется в гудящей от ударов голове. Перед глазами все плывет, когда чьи-то торопливые шаги сопровождаются бранью.       И снова евнух оказался тем, благодаря кому юноша не оказался избит до полусмерти. Но это только отсрочило его исход. Уже завтра, наверняка, его будет ждать первый и последний разговор с девушкой, которая предпочтет наказать его, нежели своего фаворита. Все-таки, это Сайлус был в ее покоях не единожды, тогда как Калебу оставалось довольствоваться только лишь редкими, хоть и долгими взглядами. Это ведь все равно ничего не значило, все это знают.

***

      Ему всюду мерещится ее запах, что едва раньше доходил до чувствительного носа, когда его бедра снова и снова покачивались в такт музыке, завлекая и порождая мысли о том, как и в каких обстоятельствах еще он мог бы так двигаться. Кажется даже, что чьи-то руки проводят по скуле, где должно быть расцвел синяк, опухая и портя некогда симпатичное лицо. Мягкие подушечки разглаживают морщинку между бровей, когда наложник чувствует под своим телом необычную мягкость. Это не его постель.       Глаза медленно открываются, веки никак не хотят слушать своего хозяина, будто намертво слиплись, мешая понять, где же все же Калеб находится. Пение птиц за окном и яркие лучи солнца, что проникают в комнату безошибочно попадая ему в лицо, — все это не похоже на привычное пробуждение. Хотя, разве для него когда-то было привычным пробуждаться после драки, конец которой он даже не помнит? Пришел Амир, а что было дальше?       — Чшш.. — ему не позволяют попытаться встать, мягко, но уверенно удерживая его за плечи.       Эти прикосновения отдаются в теле волной дрожи, что пускает вереницу мурашек, которые стайкой пролетают по его рукам, груди, ногам. Он еще не испытывал этих касаний, но почему-то уверен, что знает, чьи они. И как только его фиалковые глаза концентрируются на силуэте перед ним, что становится все ярче и четче, наложнику кажется, что он просто перестает дышать, чтобы не задохнуться окончательно от этого неповторимого аромата масел. Они словно невесомым ореолом окутали тело Саны, всегда следовали за ней, обозначая ее путь и позволяя понять, что она здесь была.       — Такое красивое лицо, зачем портить его этими отметинами? — она вскользь ведет пальчиками по переносице вверх, переходя на лоб, обводя надбровные дуги, по вискам спускается к гладкой коже щек, пока ее путь не заканчивается на остром подбородке. — А твое тело? Как можно так относиться к тому, что столь совершенно было создано самими Богами? Или же не нравится тебе внимание твоей Госпожи?       Руки ложатся на часто вздымающуюся грудь юноши, невесомо надавливая, когда изучают его крепкие мышцы. Девушка может ощутить, как сердце бьется, словно от лихорадки, стоит ей продолжать касаться, обводить напряженный пресс, останавливаясь внизу живота возле пояса с золотыми монетами. Такие часто носят, когда готовятся к танцу, значит он ждал, что она позовет его прошлым вечером? Надеялся на то, что сможет провести ночь подле Султанши? Танцем очередным решил пленить, хотя это ему уже и не нужно, пусть наложник еще и не знает о том, что значит для Саны.       — Я прошу..вашего прощения..Госпожа.. — его голос срывается, становится хриплым от такого «невинного» знакомства с девушкой. Тело само отзывается, даже не смотря на то, что чувствительных мест не касаются.       Рядом с этой девушкой все в один миг становится одним оголенным нервом, что реагирует на все так ярко, бросая то в жар, то в холод. Ее присутствие опьяняет, делает робким, потому что вся эта ласка вполне может оказаться показательной, а в следующий миг юношу просто выбросят прочь из ее покоев. У столь юной правительницы не должно быть столько власти над мужчинами, что готовы глотку друг другу перегрызть, чтобы оказаться в ее постели, а в последствии и рядом с ней в ее жизни. Редко, но наложники могли стать законными супругами Султанш, но чаще всего так и продолжали радовать своих Господ, и далеко не в новинку было передаривать тех, кто понравился другой знатной особе, с которой хотят иметь хорошие отношения.       — Ты ведь Калеб, верно?       Этот вопрос задан только чтобы не показать, как много она наблюдала за парнем, каждый раз оттягивая момент, когда позовет его к себе. Сана с предельной точностью знала его имя, сколько ему лет и когда у того день рождения. Она не могла похвастаться такими знаниями о других, но этот юноша был особенным.       — Почему с Сайлусом подрался? Чем тебе не угодил мой фаворит? — она продолжает после осторожного кивка парня, успевая заметить, что от следующих вопросов в глазах того вспыхивает нечто опасное и темное, но он быстро гасит тот огонь, покорно опуская голову перед ней.       — Это больше не повторится, Госпожа. — говорит тихо, сжимая руками дорогие ткани на чужой постели.       Если бы он только мог, то и вовсе избавился бы от соперника, захватив Сану в свой плен. И та бы даже не возжелала выбираться из этой западни, сама стала бы покорной и кроткой перед ним, позабыв о своем положении. Но реальность такова, что за излишнее неуважение и чересчур большие требования можно оказаться и на площади, где его казнят одним из самых болезненных и позорных способов. Эту женщину он желал так сильно, что временами страх перекрывался безрассудством, что било через край, превращая его в дикое первобытное животное.       — Я не прошу тебя сейчас о послушании, я спрашиваю о причине.       Ее голос стал строже, напоминая о том, кто перед Калебом. Пальцы Султанши уверенно сжимают его подбородок, поднимая немного вверх, чтобы смотреть в глаза наложника, что будто избегают ее карих, что словно омуты затягивают его в глубину. Она нетерпеливо вздыхает, все же добиваясь этим зрительного контакта. Он не выглядит сейчас податливым, скорее напротив хаос скрывается в его голове, сопровождая все поджатыми губами и нервно двигающимися желваками на лице.       — За Госпожу дрались.       Этот простой и прямой ответ заставляет сердце замереть на мгновение, пока розовый язычок пробегается по губам девушки, после чего ровные зубки прикусывают нижнюю. Сана не может даже самой себе описать, насколько ей нравится такая прямолинейность и тот дикий огонь, который наложник скрывает в себе. Девушка немного отстраняется, ее тело выпрямляется в ровной красивой осанке, из-за чего упругая красивая грудь, что стянута плотной, расшитой золотыми нитями и драгоценными камнями, тканью будто бы немного более призывно, чем должна бы, выпячивается вперед.       Всего лишь маленький трюк, простая уловка, проверка, как угодно можно это назвать. Султанша перекладывает свои густые волосы на одно плечо, оголяя шею, чей красивый изгиб переходящий в плечи и ключицы итак привлекал внимание. Она пальцами перебирает пряди, склоняя голову в бок и наблюдая, как юноша невольно засматривается на нее намного дольше, чем это дозволено было другим. Девушка может с уверенностью заявить, что дай она ему только позволение, одно короткое слово, и он бросится на нее, будто бы он путник в засушливой пустыне, а она его единственный источник жизни.       — Значит, внимания Госпожи желаешь? Ложе с ней разделить, может, мечтаешь? — говорит так, словно она кошка, что медленной поступью с особой грацией подкрадывается к своей добыче, чтобы стать последним, что увидит ее жертва.       — Если Госпожа того потребует.. — губы шевелятся, пока все тело замерло, борясь с искушением прикоснуться.       — Госпожа спрашивает, чего хочешь ты.       — Быть с ней так, как только она позволит.       Она кладет свою руку поверх руки Калеба, снова даря ему благословение своими касаниями, что разрушают все то терпение, что по крупицам собиралось долгое время. Ее широкий рукав платья почти полностью скрывает маленькую хрупкую кисть, которую юноша, с неизвестно откуда взявшейся смелостью, перевернув свою ладонь, сжимает своей. Тепло возникающее между их кожей почти обжигает, а запах ладана и пачули уже почти въелся в рецепторы наложника.       — Такой смелый. Давно хотел этого?       — Нет. Давно хотел этого.       И пусть его хоть казнят после, но он более не может сдерживаться и терпеть, когда рядом находится она. Юноша тянет на себя Султаншу, вынуждая упасть в его объятия, приоткрыть губы в беззвучном «охе», что ему на руку. Его уста сливаются с ее в каком-то отчаянном и опасно собственническом поцелуе. Язык Калеба сразу проникает во влажный жар чужого рта, пробуя на вкус, сплетаясь с языком Саны и вызывая мелодичный тихий стон. Он ловит его, впитывает, запоминает и вырезает на подкорке, чтобы во время возможной скорой смерти наслаждаться одной только мыслью, что он ее поцеловал.       Но девушка не отталкивает и не отстраняется сама, отвечает наложнику на ласку, даже позволяет одной руке подняться по ее спине, чтобы зарыться в гладкие волосы, стянув их на затылке. Она будто бы тоже думала об этом не один день, представляла, иначе почему такими точными и выверенными движениями проводит по груди юноши, чтобы вцепиться руками в полупрозрачные шелка, пока ее губы снова и снова встречаются с его. Султанша не такая, как он мог себе представить, она более ласковая и нежная, чем до него доходило по слухам и хвастовству Сайлуса.       А был ли вообще он когда-нибудь в постели Госпожи? Или это только начало, которое в последствии перейдет в то, что обсуждали другие парни, что побывали здесь однажды или дважды ночью?       — Стоило по твоим танцам и слишком хорошему пониманию, как посмотреть на женщину, что ты не из тех невинных цветочков, как Рафаэль или любой другой, кто попал в гарем еще при моей матери. — ее горячий шепот касается тонкой кожи, что покрыта их слюной.       Калеб напрягается, осознавая, что ходит сейчас по краю, своими резкими и рискованными действиями выдавая наличие опыта в сексе. Ни для кого не секрет, что любой Султан или Султанша предпочтут невинное создание уже опороченному. Это их личная привилегия быть у кого-то первым и единственным, забирая себе право тех на дальнейший выбор. И пусть тот же Сайлус или Зейн не были девственниками, они во дворце уже давно, их выбрала предыдущая правительница, полностью подчиняя себе и забирая все, что у тех могло когда-либо быть. У них нет права на любовь, на то, чтобы уйти, на возможность однажды завести детей.       За последние десятилетия и века еще ни разу не был заключен брак между наложником и Султаншей. Если в отношении девушек-наложниц и правителей мужского рода были такие исключения, то, когда все было в обратную сторону, все сводилось к тому, что юноши и мужчины становились официальными любовниками. А иногда и вовсе просто передавались в другие руки, потому что на большее считались не способными. Только ублажать и дарить ласку, когда того потребует Госпожа.       — От чего ты так напряжен, мой милый? Боишься, что прогоню с позором? Или чего хуже, велю казнить у ворот в назидание другим лгунам?       Ее тон кажется ему обманчиво мягким, ведь Сана почти мурлычет это, выводя пальчиком узоры на его напряженной груди.       — Госпожа..       — Чшш, мой милый, разве могу я погубить свою ночную фиалку?       Рука девушки вновь опускается вниз, но не для того, чтобы обласкать Калеба, а только перехватывает ладонь чужую, что покоится на подушках возле него. Она направляет, позволяя немного грубым подушечкам пальцев коснуться ее лодыжки, икры, внутренней части бедра, пока не останавливается, томно и с ожиданием смотря на парня. Наложник покраснел, часто дышит и кончики его ушей словно горят. Девушка поднимает один уголок губ, убирая свою руку, давая выбор, создавая иллюзию контроля и свободы, которые все так жаждут ощутить.       — Если это то, чего ты хотел, то вот он, твой шанс. Покажи своей Госпоже, что ты уме-е-ешь..       Голос срывается на последнем слове, когда пальцы юноши надавливают на влажную промежность через белье. Сана и сама распалилась от этих разговоров, поцелуев, близости к тому, к кому тянуло уже некоторое время. Сколько бы она не вызывала других парней и мужчин к себе, сколько бы Сайлус и Зейн не старались отвлечь свою Султаншу, все чаще она проводила с ними время исключительно за беседами, да играми увеселительными. Если второй был рад любому вниманию, наслаждаясь временем с Госпожой, то первый все чаще пытался склонить девушку к близости, словно чувствовал, что она ускользает от него.       Ловкие пальцы скользят по увлажняющейся ткани, безошибочно каждый раз задевают клитор, пока Калеб приближается к шее девушки, начиная целовать нежную кожу, но все он делает осторожно, зная, что не имеет права оставлять следы. А так хочется втянуть губами, оставить засос, пару укусов, чтобы потом долго зализывать, вымаливая тем самым прощение. Он позволяет себе опуститься к мягкости ее груди, пройтись влажными следами вдоль кромки платья, зубами оттянуть ее, оголяя чуть больше, чтобы только слегка лицезреть темно-розовый ореол соска.       Сана не скрывает, как ей приятно, поощряет своими стонами, тем, как выгибается, подставляя грудь под поцелуи, руками зарывается в его волосы, притягивая его ближе. И она совсем не против, когда юноша запускает под юбку вторую руку, стягивает нижнее белье, и уже без препятствий указательным и средним пальцами водит между влажных складочек, лаская. Большой круговыми движениями массирует комочек мышц, посылая дрожь и пульсацию по нервным окончаниям, вырывая изо рта Султанши краткие вдохи вперемешку с мычанием и хныканьем.       Ей мало, ей не хватает этого, хоть еще недавно она и вовсе предпочитала отказываться от того, чтобы показать Калебу свое истинное отношение. Она итак слишком уделяла ему внимание, часто требовала евнуха привести того для танцев, и видела, как это злило тех, кто ранее был ее фаворитом. Поначалу девушка не осознавала, что сама натравливает на него других, осыпая подарками и даруя то, что для наложников было ценнее любого золота — ее время. А когда поняла, постаралась все исправить, возобновила встречи с другими, а мимолетное желание сблизиться подавила.       Сейчас же, когда он оказался в ее покоях после драки, никто из других не подумает, что они решили предаться страсти. Почему-то у многих это слово и действие ассоциировалось с полумраком ночи, тайнами и недосказанностями. Но в свете солнца, когда все видно, а некогда сокрытое становится очевидным, интимности не становится меньше. Особенно все ярче, когда губы парня обжигают через ткань одеяния, чтобы в итоге его лицо оказалось меж разведенных ног, а язык мазнул по влажной коже, собирая чужое желание. Оно перекатывается на самом кончике, оседает на губах, врезается в память.       Калеб толкается внутрь им, обводя бархатные стеночки, чтобы после выйти и начать упиваться соками девушки. Он посасывает набухший клитор, дарит горячие поцелуи половым губам, а его зубы каждый раз опасно, едва задевая царапают тонкую кожу, только сильнее возбуждая. Она позволяет даже оставить болезненный укус на бедре, его все равно не увидит никто, кроме нее и того, кого, возможно, она пригласит к себе ночью. Вот только больше девушка не хочет звать никого, кроме этого парня с фиалковыми глазами и волшебными губами, что чередуют невыносимо нежную ласку с прикосновениями голодного истосковавшегося мужчины.       Сколько же возможностей было потеряно, прежде чем Султанша осознала, что все это время могло быть так. Что она уже давно могла растворяться в чужих руках, не стесняясь своих криков и стонов удовольствия. Что этот парень мог уже несколько месяцев быть в ее покоях, утешая в тяжелые дни и разделяя ее счастье в безоблачные и счастливые, как сегодня. А эти ссадины на теле и лице Калеба, что свидетельствовали о том, что тот был готов бороться за ее внимание, даже не будучи уверенным во взаимности, и вовсе вынуждают надавить на затылок юноши, прося еще больше.       Жадность. Они оба олицетворяли этот порок, пока получали наслаждение от этой встречи. Ни о какой гордыне речи и быть не могло, когда между ног девушки самый горячий и преданный парень, которого она когда-либо видела. Он без промедления стал доказывать, что хочет ее, требует внимания, будто это не он здесь наложник, а она его рабыня, что обязана угождать. Это было неправильно, опасно для нее, но когда язык вновь проходится по чувствительным складкам, задевая комочек нервов, а губы всасывают чувствительную плоть, сопровождая все стоном, что вибрациями проходится по ее лону, всё правильное и неправильное перестает иметь важность.       Он станет ее погибелью, если Сана позволит себе тонуть в этом и дальше. Точно разрушит ее стены, что были надежной опорой, принося в ее жизнь неизвестность. Девушка успевает об этом подумать лишь на несколько секунд, когда Калеб вводит в нее палец, помогая себе и его подушечка проезжается по особой точке внутри. Перед глазами среди дня рассыпаются звезды, и это происходит каждый раз, стоит ему коснуться этого места. Еще ни один мужчина не был так старателен в том, чтобы доставить ей блаженство.       Либо они просто не чувствовали ее тело так, как его чувствует этот юноша, распознав ее слабые места и используя, но не в угоду себе, а в угоду Госпоже. Девушка чувствует, как ее голова начинает кружиться от нехватки дыхания, потому что стоны и вскрики срываются с ее губ чаще, чем она успевает глотнуть кислорода. И ласки уже двумя пальцами совсем не помогают удержаться за это хрупкое равновесие, остаться в сознании, да хотя бы открыть нормально глаза, что затуманило пеленой, через которую можно разглядеть только силуэт тела парня, что лежал на животе перед ней.       Калеб словно почувствовал, поднимая свою голову, смотря своими темными фиолетовыми глазами на Сану, пока его рука продолжала свою пытку. Его губы и кончик носа блестели от ее смазки, а лицо было раскрасневшееся от жары. Возможно, это зрелище и стало точкой, вынуждая Султаншу в последний раз крупно задрожать, взрываясь эйфорией, что пачкала чужую красивую ладонь следами ее неги. Тело будто стало ватным, а сама Госпожа была в тот момент такой красивой, что парень был готов и сам кончить от одного этого зрелища.       Но он лишь медленно отстраняется, не обращая внимание на топорщащиеся в области паха шелковые штаны, на то, как взъерошены нежными руками его волосы. Наложник не отрывает взгляда от молодой правительницы, поднося руку к своему лицу и с особой тщательностью собирая со своих пальцев языком исход их первой близости. Ему хочется верить, что она не будет последней, что Госпожа еще позовет его, теперь уже не только для танцев. Что она подарит ему официальную ночь, показывая, что он для нее не просто танцующий на потеху мальчик, что она видит в нем мужчину.       И вместе с тем ему боязно, что после он может больше никогда не увидеть ее такой, или и того хуже, снова услышать, как она зовет к себе другого. Калеб должен смириться с тем, что никогда не будет у Саны один, что есть еще несколько парней и мужчин, что также ждут своего часа, но разве это возможно, когда ты окончательно перестал осознавать, кто ты и что ты вообще творишь? Этот момент не был одним из тех, о которых сначала долго думают, прежде чем решиться. Все было спонтанно, решение было принято за считанные секунды, но главное то, какую реакцию он получил от Султанши.       Ей понравилось, можно даже не спрашивать об этом, но разве это что-то значило в их положении? Как много раз она могла выглядеть также после встречи с другим? И как унять жгучую ревность, что поднималась со дна снова и снова, стоило представить девушку в объятиях другого? Она никогда не будет принадлежать кому-то из них, нужно только смириться, если хочется хоть иногда бывать подле Госпожи. И, может быть, тогда однажды его преданность будет ей нужна гораздо больше, чем все остальные люди в мире вместе взятые..       А пока они делятся взглядами, изучающими касаниями, редкими поцелуями. В конце концов, девушка просто позволяет юноше положить голову на ее колени, перебирает его волосы неспешно, думает о чем-то своем. Иногда говорить совершенно не обязательно, за тебя все рассказывает твое тело. Но даже сейчас он не мог сказать и сам себе, что же происходит в голове и сердце юной Правительницы. Она — самое прекрасное создание, которое встречалось в его жизни. Такая сильная, умная, уверенная в себе, независимая, даже управляя людьми. Идти ей наперекор — все равно, что подписывать себе смертный приговор.       Ей он хотел подчиниться, был готов к этому, а, когда предоставилась возможность, постарался доказать это. Всего пара слов могли бы окончательно успокоить его, привести в его душу тишину и спокойствие. Но с Госпожой так не выходило. Эта буря эмоций могла смести все на своем пути, не оставляя ни единого шанса уцелеть. Калеб держится, не лезет, не хочет все испортить, потому что крохотный огонек надежды еще теплится где-то в глубине. Только бы его не затушили неосторожностью, потому что отчаяние куда хуже трепетных чувств.       Отчаяние может и убить.