rivalry

Страсть — непреодолимое влечение, которое невозможно забыть, даже когда всё прошло, дорога такая притягательная, что может привести нас в объятия неожиданного любовника, чувство такое сокрушительное, что разрушает стены, которые мы строим, чтобы защитить своё сердце, желание такое сильное, что остается на поверхности, несмотря на то, что мы пытаемся похоронить его. Да, из всех чувств только страсть даёт нам основание, чтобы жить, и оправдание, чтобы совершать любые преступления.

      Запах шафрана и тмина витает вокруг, забирается в ноздри, щекочет своей терпкостью, заставляет морщить нос и прикрываться, когда все же происходит непроизвольный чих. Солнце нещадно греет, пытаясь спалить на своем пути все, включая ту, что в своей повозке, которая скрывает приезжую гостью, обмахивается руками и маленьким веером округлой формы. Капельки пота стекают по вискам, продолжают свой путь вдоль шеи и скрываются между полных красивых грудей, что обтянуты тканью платья. Эта поездка запомнится ей надолго, но дело будет не только в зное и проникающих всюду специй, но и в том, что придется на некоторое время перестать получать все, что захотелось с первого легкого повелительного взгляда.       Ее трясет вплоть до момента, пока огромные ворота не открываются перед ее транспортом и людьми. Только при въезде в город наступает относительное спокойствие, даже кажется, будто стало прохладнее, хотя едкие запахи только усиливаются. Ясмин пусть и была родом с Востока, а ее необычная для северных стран внешность привлекала внимание всех жителей и правителей соседних государств, но ее принадлежность сейчас никак не помогала. Родители давно увезли свою дочь, осваивали новые территории, и к дикому холоду девушка привыкла намного больше, чем к невыносимой жаре. На ближайшие две недели она будет вынуждена снова стать той, кем была двенадцать лет назад.       Сана когда-то была для нее подругой, а после расставания те продолжали изредка общаться в письмах. Сейчас же при всех своих добрых воспоминаниях, она была чужеземкой, которая всю дорогу пыталась вспомнить уклад жизни этих людей, как ей разговаривать и что делать. Даже одежда у них отличалась, и в той, что была сейчас на ней, было очень тяжело дышать. Ее глаза зелено—золотистого оттенка, словно жидкий металл окропил их, вынуждая тех, кто хоть раз заглянул в эти очи, тонуть. От отца той достались светло—каштановые волосы, что отливали на свету рыжим, а на лице была россыпь веснушек. Да, ее мать была османкой, но смешение крови дало ей нечто необычайное. Она уверена, что даже здесь будет привлекать внимание других, цепляя каждый брошенный взор.       Возле стен дворца тише, чем всю дорогу через рынки и улицы города, меньше резких ароматов и больше увлекающих взгляд молодой девушки растений. Она выглядывает в маленькое окошко, высматривает, готовится, а легкая улыбка расползается по ее лицу. Она не может не улыбаться, когда видит девушку в дорогих легких одеждах, что стоит на ступенях, а слуги снова и снова машут опахалом, облегчая ее состояние. Султанша красива, утончена, меньше похожа на ту девчонку, которая запомнилась неуклюжестью, порванными платьями и разбитыми коленками. Она похожа на правительницу, на Госпожу, на ту, что уважают.       Дверца повозки с тихим скрипом открывается, позволяя девушке в спешке покинуть маленькое пространство, игнорируя поданные ей руки. Она принцесса, но все еще бунтует против родных, отрицая этикет и многие правила. Может быть, поэтому ее и сослали сюда, желая показать, как должна вести себя та, что управляет страной, хотели показать пример подругой детства. Вот только ей не нужны никакие примеры, когда она несется на Сану, почти сбивая ее с ног. Да, времени прошло много, но увидев ее, Ясмин не может сдержать возникшей радости от встречи. Она окутывает их, забирается в складки тканей, просачивается через их пальцы, когда двое обнимаются.       — Как ты добралась, моя дорогая? Уверена, путь был не самым простым, да и сейчас ты точно хочешь сначала сходить в купальню, мне велеть моим людям найти тебе более подходящее платье или может другой наряд? — голос Султанши приглушен волосами, что лезут прямо в лицо, но та не отстраняется, вдыхая незнакомый запах колокольчиков с чужих земель.       — Моя Сана, я буду рада любой твоей помощи мне здесь, хочу провести с тобой время так, будто мы и не расставались никогда.       Приходится отстраниться, увидеть, как помялось легкое полупрозрачное одеяние девушки напротив, как та тепло и с особой нежностью смотрит на ту, что в детстве была ее единственным другом. И пусть сейчас она в золотых украшениях, что витеевато лежат на ее шее, груди, запястьях и пальцах, девушка забывает о своем положении, игнорируя слуг, что пытаются поправить ее образ, лишь отмахивается рукой.       Даже став Султаншей, Сана не загордилась, не говорит высокомерно, привлекает к себе исходящим от нее спокойствием и умиротворенностью. Сама показывает, где Ясмин может привести себя в порядок, оставляет пару человек, что могут помочь, обещает ждать ее в каком-то зале, путь к которому девушка даже не запомнила, но уверена, что ей подскажут. Она стала Госпожой, что должна строго и сурово следить за своими прислужниками, но те будто и сами готовы услужить, показать свою преданность, чтобы получить в благодарность хотя бы обращенную к ним улыбку.       В шелках и муслине действительно легче, когда многие части тела становятся открыты, а густые волосы приподнимают, закалывая украшениями, которые давно были забыты. Легкая музыка льется из глубин дворца, притягивая любопытную гостью, что не отказывает себе в удовольствии заглянуть туда, откуда слышен звон монет, стук барабанов и мелодию, что исходит из кавала в чужих руках, задавая движениям танцующего форму. Незнакомец двигается красиво, умело, его глаза прикрыты, когда руки изящно скользят в воздухе, это завораживает и вынуждает замереть. Она считай подглядывает, следит, влезает в чужую жизнь, слегка наваливаясь на дверь, от чего та начинает двигаться, пугая засмотревшуюся чужестранку.       Тихий вскрик сам срывается с девичьих губ, заставляя юношу замереть, оглянуться, в испуге от неожиданности открыть глаза, чтобы его фиалковые встретились с ее искрящимися золотом. Она рассматривает, пусть и немного краснеет, часто дышит, потому что ее поймали, и кусает губы. Этот молодой мужчина так красив, начиная от идеального тела и заканчивая тем, что плещется в глубине его души. Девушка может поклясться, что внутри него сидит тоска и тягучая боль, что мучает того, иначе почему тот так жертвенно изгибался в танце, словно позволял чужим ножам вонзаться в его тело?       Она еще не знает его имя, но узнает у Саны, чтобы искать встреч и возможности немного поговорить. Понравился ей, запал глубоко в сердце, что хочется сказать ему, что теперь он принадлежит ей. Ей же все всегда дают по первой просьбе, значит и он достанется Ясмин, что уже представляет, как своими маленькими ручками проводит по груди и торсу парня, вызывая дрожь и трепет. Он будет ее желать, и она с великим удовольствием отдаст себя, оставит след коготков на плечах, легкий шлейф колокольчиков и морозные поцелуи алых губ на его горячих устах.       — Моя дорогая? — голос подруги отрывает от таких наглых и долгих взглядов. — Что так тебя увлекло, что даже обо мне забыла? Девушка улыбается, заглядывая туда, куда только что смотрела ее гостья, но ее радость немного меркнет, стоит карим глазам увидеть поспешно удаляющегося в сад Калеба. Он даже не заметил свою Госпожу, будто хотел скрыться с места преступления. После той близости в ее покоях они больше не пересекались. Султанша была увлечена подготовкой к приезду подруги, времени на фаворитов у нее не было, а на этот вечер она уже отправила евнуха предупредить наложников, что ждёт сегодня Зейна. Он был не для нее, для той, что сейчас с розовыми щеками и взволнованным взглядом смотрела туда, где еще недавно танцевал незнакомец.       — Я хочу его, Сана, подари мне этого парня, он же один из твоих наложников? Скажи, что я права, я так его хочу, еще не видела настолько красивого мужчины. — руки цепляются за рукав, подруга сводит бровки вместе, умоляюще смотрит и ждёт.       Может ждать хоть вечно, девушка не хочет и не будет делиться тем единственным, которого так долго держала вдали от себя, чтобы в итоге она имела на него все права, но все равно не была ему близка.       — Нет, Ясмин, пусть он и в моей власти, это не мне решать. Я позову его на сегодняшний праздник, он станцует для нас, как и другие мои фавориты, но я придерживаюсь правила, что они сами будут решать, с кем захотеть остаться. Я не ступлю на ту же тропу, что и моя мать, они для меня не вещи. — Сана говорит это, но сама же себе не верит, хоть ее тон и звучит убедительно.       — И, если он пожелает, остаться сегодня со мной, ты не будешь препятствовать этому?       — Нет.       Какая отвратительная и разъедающая ее сердце ложь. Конечно, она будет против, будет кричать, но глубоко внутри, когда придется смотреть, как Калеб уходит с другой, покорно принимая приказы и желания Госпожи. Но ведь она не желает этого, напротив готова выгнать ту, что жила в ее памяти чем-то теплым и родным, а теперь им обеим нравится один и тот же юноша. Отличие только в том, что им не получится играть по-очереди, как когда-то игрушками, одной придется уступить и принять поражение, когда придет время выбирать. Султанша знает, что наложник не пойдет против указа, сделает все так, как ему скажут.       И это самое ужасное.       Она бы простила ему все вольности, приняла бы бунт, позволила запереться с ней в покоях, чтобы несколько дней не покидать объятия друг друга, знает же, что он дорожит вниманием Госпожи чуть сильнее, чем все прочие. Но также она знает, что ни опозорить, ни оскорбить ее честь тот не посмеет перед чужеземкой. Слишком правильный, слишком податливый, слишком мягкий, чтобы дать тому, что пылает в нем, вырваться наружу, обжигая их обоих этим пламенем. Это то, что обезличивает их всех, они ни о чем не спрашивают, следуют тому, что им говорят, пусть и наслаждаются обществом девушки каждый по-своему.       Отвлечься не выходит и до самого вечера приходится слушать, как же красиво наложник двигался, как его крепкий стан переливался от втираемого в кожу масла, как Ясмин не терпится увидеть его вновь. И они обе видят, стоит фаворитам войти в зал, чтобы привлечь внимание девушек. Это их маленький праздник, на котором лишь они и слуги. Сладкое вино плещется в кувшинах, бокалах, стекает по алым устам, чтобы быть пойманным тонкими пальцами на подбородке. Розовый язык слизывает капли с подушечек, а фиалковые глаза именно в этот момент находят свою Госпожу.       Воспоминания обрушиваются на него, подталкивают делать нерешительные шаги, чтобы подойти к правительнице, которая извивалась и стонала, когда он ласкал ее лоно, упивался ее нектаром, сводил с ума девушку. Калеб прокручивал этот момент снова и снова в голове, не понимал, почему та больше его не звала, почему этой ночью был выбран Зейн, что оказался быстрее. Он глубоко поклонился Султанше, что-то говорил, пока та смотрела только на свой личный экстракт опиума, что неумолимо растекался по венам, даже когда между ними было расстояние, пронизывающее голодом до самого нутра.       — Ваша Госпожа безумно хороша и добра. Ее благодетель распространяется на всех, будто бы она пытается исправить чужие ошибки. — звонкий голос, что отрывает от мыслей, почти вынуждает вздрогнуть, но юноша удерживает себя от этого.       — Госпожа подарила многим из нас второй шанс. — он видит перед собой ту, что днем застала его за танцем, подглядывая и совершенно точно наслаждаясь тем, что она видит.       Калеб не стал говорить, что единственный, кому она по-настоящему дала второй шанс на жизнь, — это он. Это только между ними, только для нее будет доступна вся правда и его нерастраченная на прочих честность. Притворяться всегда выгоднее, особенно, когда ты живешь в гареме.       — А сегодня может подарить мне и тебе нечто большее. — ее рука проводит по шелку на его плечах, будто расправляет невидимые складки, поправляет ткань, что итак идеально лежит. — Хотел бы ты покинуть этот дворец со мной? В моей стране холоднее, но там у тебя будет титул и больше прав, чем здесь. Для нее ты всего-лишь наложник, который рано или поздно наскучит, а я открою тебе целый мир.       Беглый взгляд на Сану, что с силой сжимает в руке хрустальный бокал, пытаясь слушать Зейна, который уже заметил, насколько сейчас его Госпоже не до его красивых речей. Он не из тех, кто глубоко привязан к Султанше, скорее уважает и ценит ее отношение к ним. Потому его совсем не трогает, когда девушка его буквально игнорирует. Он не Сайлус, давно все понял и не лезет в то, что ему неподвластно, только выжидает, когда уже Калебу окончательно откроется то, что в себе таит сердце юной и, очевидно, влюбленной правительницы. За его внешность или за те редкие встречи, не важно, за что, но та взрастила в себе это, только так и не призналась публично, чтобы прекратить споры, кто же будет с ней следующей ночью.       — Соглашайся, милый, она дала слово, что если ты пожелаешь, то Сана не будет мешать.       — Не будет мешать? — Горькая усмешка касается его губ. — Или все же, не будет печалиться, отдав одного из безликих наложников своей близкой подруге?       Юноша и сам удивлен, как позволяет себе так говорить. Его дерзость и резкость — это результат того, что ему будто нож всадили в спину? Так никаких обещаний и не было дано, ему лишь на пару мгновений позволили быть ближе, стать частью чего-то большего. Не просто же так девушка больше не искала с ним встреч, не звала даже для танца, хотя ранее почти каждый день заканчивался его извивающимся змеей под музыку телом. До этого ту интересовали хотя бы его танцы, теперь же она и вовсе решила от того избавиться.       Причиной тому то, что он уже был с женщиной или изначально не вызывал нужного интереса и желания?       — Калеб, Госпожа просит тебя соблюдать дистанцию с ее гостьей. — Амир появился словно из ниоткуда, и пара отстраняется.       Если для Ясмин это печально, то для наложника это глоток воздуха. Ее запах душил его, вдыхать его каждый день было бы пыткой, но Сана собирается толкнуть юношу на эту пытку, своими же руками отнять то немногое, что вызывало улыбку.       — После праздника зайди в ее покои, она хочет поговорить с тобой. — это уже произносится на ухо Калебу, чтобы чужеземка, чьи золотистые глаза с легкой злостью сверлили Султаншу, не услышала этого.       Как бы парни не танцевали, насколько красиво не двигались бы, напряжение в зале росло, сгущаясь. Вино больше не приносило нужного удовольствия, а мускатный виноград так и лежал на золотых подносах нетронутым. Его кисти были красивыми, крупными, ягоды сочными. Стоит вонзить в него зубы и сок брызнул бы, окропляя собой одежду и лицо, оставляя следы. Кажется, единственный, кто наслаждается вечером, это Сайлус, который заметил все переглядки, упивался тем, что приезжая девушка проявила интерес к его главному сопернику. Ухмылка весь вечер не сходила с его лица, потому что слухи разносятся быстро, а те, в которых один из гарема должен вскоре покинуть их, еще быстрее.       Если потребуется, он сам соберет нехитрые пожитки этого дохляка, что даже в драке с ним не выстоял, донесет его вещи до повозки и с упоением захлопнет за тем дверь, отрезая от особого отношения Госпожи. Только он будет срывать с ее губ стоны, как раньше. Только в его руках будет дрожать и извиваться ее тело. Только он должен быть так близок к Сане, упиваясь ее просящими касаниями. Девушка никогда не умоляла о чем-либо и не выпрашивала свое удовольствие, он сам был готов стать инструментом для ее удовлетворения, и для этого ему нужен был лишь легкий кивок головы.       Пока один радовался и предвкушал, другой все больше хотел оттянуть момент, когда придется из уст Султанши услышать, что более он ей не нужен. Что теперь он подарок, что свяжет две разные страны, укрепит чужой союз за счет его свободы. Какими бы сладкими речами о целом мире не пытались его задобрить, Калеб знал, что женщины, вроде этих двух, никогда не дадут рабу освобождение от невидимых оков. Это слишком опасно, обещать подобное, ведь держать на поводке и дергать, когда того требует ситуация, куда удобнее и проще.       Сана покидает зал вместе с Зейном, что весь вечер удостоился чести провести подле нее. Для чего же тогда наложнику идти к той? Чтобы своими глазами увидеть, что девушка никогда не принадлежала и не будет принадлежать только ему одному? Тогда заочного знания этого будет достаточно. Сколько еще можно полосовать его сердце, оставляя глубокие раны снова и снова, что уже не успевают затянуться, саднят и горят, не позволяя забыть о них? За что тот расплачивается, если ничего ужасного в своей жизни не совершал? Или совершал?       Амир подходит к юноше, рукой указывает идти за ним, а Ясмин только и остается наблюдать, как желаемое ускользает от нее сейчас. Хотя почему это она так решила, может ее подруга наоборот велела отвести приглянувшегося к ней, чтобы он уже там дожидался чужеземку? Он всего лишь один из дюжины тех, что ублажают Султаншу, ни привязанностей, ни личных границ, так всегда было в этой стране. Так поступала мать девушки, так поступали все мужчины, что имели гарем, просто использовали людей для того, чтобы чувствовать себя превыше других, важнее. Что того ждет здесь, когда за этими стенами столько нового и неизведанного?       Евнух стучит в массивные двери, стоит услышать дозволение войти, исчезает, оставляя наложника один на один со своими мыслями и метаниями. В ее покоях полумрак, мерцание свечей и тихий шелест страниц. Другого нигде не видно, только ее силуэт сидит на стуле возле окна, чтобы в свете луны тонкие пальцы пробегались по строчкам, а мозг отчаянно отказывался воспринимать написанное, хоть выпила она и не так много. Все эти часы только и делала, что наблюдала за ним, за гостьей, за каждым их столкновением, касанием, коротким разговором.       — Понравилась тебе Ясмин? — нарочито небрежно, даже не смотрит на него. — Радует глаз ее лицо и фигура?       — Госпожа..       — Говори честно, не утаивай, не то хуже будет. — карие глаза пронзают насквозь, и лучше бы она не смотрела на него вовсе.       Столько холода и пустоты он еще не видел в девушке никогда. Продать его хочет, отдать другой, потому что может себе это позволить. Более жестокая, чем он себе представлял, даже о матери ее такого не слышал, чтобы отсылала того, кто очевидно страдает без ее внимания. Что же было тогда, когда близость их случилась? Играла? Манипулировала, даря мнимую власть над ней? Но разве возможно так сыграть, так притворяться, ведь сама дрожала от происходящего.       — Она красива, Госпожа. — не смеет поднять взгляд, покорно опуская голову, как и всегда. — Вы желаете, чтобы этой ночью я был с ней?       Шелест одежд, отброшенной книги и цепкие пальцы на подбородке. Она ниже Калеба, но тот всегда склоняется, чтобы смотреть на нее снизу, выдавая его преданность и полное повиновение, что бы она не потребовала.       — Желаю, чтобы ты отказался от ее предложения.       Сама обещала не вмешиваться, сама дала слово, что у наложника будет выбор, уйти или остаться, но разве может Сана отпустить его, когда только вкусила, какого это, быть с этим юношей? Сняла преграды и замки, показала, обнажила, впустила в себя. Это было важнее и дороже любой интимной близости, потому что душу свою еще ни одному мужчине не хотела так сильно открыть, чтобы он мог голыми руками, если только пожелает, вырвать ее сердце. Чтобы по запястью кровь стекала, а последние импульсы отдавались в ладонь, что может одним нажатием все закончить.       — Желаю, чтобы не смотрел больше на других, чтобы только моим был, чтобы я..       Слова тонут в болезненных поцелуях, которые Калеб копил в себе, сдерживал, все эти дни вынашивая, а теперь отдавая своей Госпоже. Султанша не отталкивает, цепляется за скользкие от масла плечи, впервые чувствует себя маленькой и незначительной, стоит рукам наложника обхватить ее узкую талию, прижать к крепкому телу. Его зубы царапают нежную тонкую кожу, приносят с собой его отчаяние, и забирают у нее гранатовый вкус, которым та уже пропиталась, насквозь, как он своей сумасшедшей привязанностью. Она его одурманила, отняла все шансы изменить когда-либо жизнь. Если понадобится, он готов остаться ее рабом навсегда.       — Я всегда был вашим, Госпожа. — шепчет, опуская голову, проводя носом по пульсирующей жилке на шее, где мускатом пахнет ярче всего. — Даже до нашей встречи, просто еще не знал об этом.       Ее нежные маленькие руки толкают в грудь едва, поднимаются выше и вынуждают посмотреть в ее глаза, где на доли секунды мелькает нечто незнакомое, ласковое и трепетное. Она быстро это прячет поглубже, ведь еще не время, наложник итак уже видит и знает, что у него с ней особая связь. Не хочет пока давать обещаний, обнадеживать, чтобы потом не было так больно, что тот и сам будет готов погибнуть за нее или от ее рук. Видит, насколько он уже предан ей, как сильно губит в себе все исключительное и обособленное, подстраиваясь под устои гарема. Ломать его по какой-то причине совсем не хочется, потому что эти искры и были тем, что зацепило когда-то только взошедшую на престол.       — Моя ночная фиалка.. — тянет мягко, улыбается слегка и горделиво смотрит. — Ты не пожалеешь о своем решении, а с Ясмин я поговорю. Никто и никогда не посмеет забрать у меня то, что принадлежит мне.       Эта формулировка должна обидеть, ведь про юношу говорят, как про вещь, у которой нет своих чувств и эмоций. Но по касаниям, тону, даже по тому, как Сана всё еще не торопится отстраниться, впитывая его тепло своей кожей, Калеб понимает, что никогда не был для нее кем-то безликим. Она может не уметь говорить об этом, привыкшая к тому, как ее научили показывать себя, но этого у нее не отнять. Сложно менять уже давно сложившиеся устои, идти наперекор правилам и традициям, посвящать себя тому, кто должен был всего-лишь дарить радость и наслаждение. Это была вторая его маленькая победа, которая шла сразу за первой близостью с Султаншей.       Как его могут волновать соперники, когда в его руках такая прекрасная женщина?       Она отходит, останавливаясь у большого окна спиной к нему, берет медный кубок, из которого часто пила в покоях, где никому не было дело до официоза, делает глоток дурманящей жидкости, прикрывает глаза. Девушка красива в лунном свете, что обволакивает ее уже спокойное тело, просвечивает полупрозрачную ткань одеяния, делая ее настолько красивой, что юноша мог бы поклясться, что ничего подобного ранее не видел. И это совсем не будет ложью, потому что его единственная избранница даже немного не доходила в красоте, изяществе и утонченности до Госпожи.       Да, ту он любил когда-то, точнее думал так. Был увлечен неизведанными ощущениями, поддался порыву и стал зависим от искусственно созданных эмоций, благодаря близости. С Саной не нужно было даже спать, чтобы нить между ними становилась все запутаннее, прочнее, тянула только сильнее их души к друг другу. Не только для девушки он был чем-то вроде тех самых отравляющих организм трав, которые многие богачи забивали в трубки, чтобы после отправиться в мир иллюзий и удовольствий. Калеб пропал, потерялся, почти полностью растворился ней, позабыв, каким он был когда-то.       — Ступай к себе, мне нужно разобраться с нашей гостьей.       — Да, Госпожа.       Она постаралась звучать строго, чтобы не было желания поспорить, но от его покорного ответа сердце сжималось, потому что именно этого девушка для него не желала. Его послушание было правильным, но иногда так хотелось, чтобы наложник стал таким же прытким и упрямым, как Сайлус. Если бы она только осознавала, чего стоит Калебу каждый раз оставаться таким, не показывать свой характер, принимать приказы. Пусть ему и нравилась ее власть над ним, возможность контролировать его, это становилось для того своего рода тем, что возбуждает в его жилах нечто такое, что с каждым мгновением становится только сильнее.       Юноша научился во дворце молчать, пропускать оскорбления, вслушиваться, чтобы потом не оказаться не у дел. Раздражало многое, а бледный выскочка больше всего. Да, тогда он не смог ему ответить, как следует, позволил избить и унизить, но случись подобное снова, Сай уже не отделался бы только разбитой губой. Уличные драки случались не часто, но все же еще там на свободе он научился паре приемов, которые могли бы дезориентировать противника. Играть пришлось бы грязно, но в этом месте иначе и не возможно. Только самые отвратительные ходы и действия могут приблизить его к той, что сейчас даже и не представляет, что иногда происходит в голове одного из ее фаворитов.       Может быть, так даже к лучшему.       Темные коридоры хранят в себе тишину, покой, чего не скажешь об их общей комнате гарема. Здесь всегда шумно, напряженно, мужчины и юноши сбиваются в пары, но лишь чтобы обсудить, как избавиться от помехи. Когда же придет время, любой из них способен будет предать, не задумываясь о том, что когда-то пообещал другому. Для них это правильно, даже никто уже не обижается, если происходит подобное. А те, кто остался здесь еще с прошлого поколения правительницы, и вовсе считают себя королями этого абсурда. Точнее только один из них них себя таковым видит, то и дело тыкая этим остальным.       Второй же и вовсе сейчас отсутствует, но ведь Зейна не было в комнате Саны, тогда где же он? Девушка не обманула бы его, не сделала бы так больно. Говорить, прикасаться, целоваться с ним, чтобы потом его место занял кто-то более умелый? Султанша не стала бы так играть. Или стала? Евнуха тоже нет, он даже не проводил его обратно до нужного крыла дворца. Это было не похоже на обычную осторожность и внимательность Амира, он практически всегда и все старался контролировать, чтобы быть осведомленным обо всем здесь. Что же происходит и в какие игры его втянули эти люди?

***

      — Ты обещала мне его! — девушка немного истерично вскрикивает, топая ножкой. В ее стране и с ее людьми это всегда срабатывало, но сейчас она в другом месте. — Ты же дала мне обещание!       Усталый вздох, да легкое надавливание пальчиками на виски, чтобы унять подступившую от этой истерики подруги мигрень. Она знала, что просто не будет, что слишком уж избалована была гостья, что не оставит все так просто.       — Калеб приболел и очень сильно извинялся. Кажется, у них в комнатах сквозняк, я велю все проверить и исправить это.       — Но, Сана!       Взмах руки, что на удивление вынуждает чужеземку замолчать, прекращая только начинающуюся некрасивую сцену.       — Я пригласила к тебе другого. Он очень хорош, Зейн всегда был отличным собеседником и внимательным любовником. — щелчок пальцами, двери открываются и тот, кого Ясмин видела на торжестве рядом с Султаншей, мягкой поступью входит в выделенные ей покои. — Дорогой, наша прекрасная гостья очень устала, сделай ей массаж, станцуй, почитай. Все, что она попросит.       Мужчина склоняет голову в повиновении, отдавая дань уважения этим жестом, пока недовольная девушка пронзала взглядом то наложника, то раздражающую сейчас подругу.       — А ты веди себя уважительно с моим наложником. — смотрит на нее точно мать, такая строгая и суровая, правление страной ее изменило сильнее, чем показалось вначале. — Если я узнаю, что ты ему излишне дерзила или принуждала к чему-то, что я не приветствую, больше ни один мой человек не придет разделить твою скуку. Все две недели проведешь исключительно в моей компании.       Девушка покидает подругу, что недовольно коготками постукивает по столу, сжав челюсти и чувствуя, как внутри поднимается злость и негодование за отказ Султанши. Разве не должна она в первую очередь для нее делать так, как хорошо будет ей? Почему печется так об этих мужчинах, будто мать их родная или ревнивая женщина? Не из этого ли ядовитого чувства отказала ей в удовольствии увидеться с Калебом, прикрываясь тем, что он якобы плохо себя чувствует? Этот юноша рано или поздно окажется у нее, чтобы дрожать от ее достаточно умелых ласк, кои она познала будучи очень красивой и не обделенной вниманием принцессой.       — Зейн или как там тебя, — фыркает недовольно, хватая с блюда ярко-красное спелое яблоко. — Сделай так, чтобы я расслабилась, только не болтай, я не люблю лишние разговоры.       Она даже голоса его ни разу не услышала за все время, да и толком не рассмотрела, все время пялилась до этого на другого. Ей не интересно, кто он, какие у него особенности, что он думает. Только одна потребность — отвлечься здесь и сейчас, пока вино еще не потеряло свой эффект, а ее горячее тело мягкое и требует прикосновений. Даже если он просто сделает ей массаж, девушка не будет против и такого, без продолжения и углубления в ненужные моменты. Близости она хочет с тем юношей, которого от нее отдаляют, бьют по рукам, грозят пальчиком. Будто это так сможет ее остановить или удержать. Так смешно и глупо.       Сильные руки через несколько мгновений касаются ее открытых сейчас плеч, сжимают приятно, двигаясь напористо, но правильно, пуская мурашки по внезапно откликающемуся телу. Ясмин даже перестает жевать кусочек яблока, а сам надкусанный фрукт почти на ощупь кладет на столешницу. Непроизвольное мычание и опущенная вперед голова, чтобы не мешать наложнику — все это сигналы для мужчины, что он все делает правильно. Принцесса тает от таких простых действий, хотя еще недавно строила из себя обиженную и оскорбленную.       Пальцы постепенно передвигаются ближе к шее, пока не начинают массировать ее сзади, а в это время одна кисть чуть приподнимает выбившиеся из прически пряди. Ее волосы отливают теплым оттенком, а в свете масляной лампы рыжиной чуть ярче, чем он мог заметить, когда вел разговор с Султаншей, что давала четкие указания по поводу этой девушки. Это было его долгом, потому он и пришел. Выслужиться, показать, что стоит того, чтобы остаться при дворе, что на него можно положиться. Он подчиняется общим правилам, не думая о том, что желает его сердце. Если быть честным с самим собой, оно уже давно ничего не желает, привыкло быть в чьем-то управлении.       В отличии от Калеба, он руководствуется не горячими чувствами и взбалмошными мыслями, Зейн привык все делать только с уверенностью, что это принесет ему нечто стоящее. А эта гостья..она немного раздражала, особенно тем, как прилипла к одному из фаворитов Госпожи, хотя всем было очевидно, что ей не стоит даже мечтать о юноше с глазами цвета фиалок. Да и вообще то, что слишком многое сейчас начинает крутиться вокруг этого наложника, начинало утомлять. Если Сану он понимал, она не один день присматривалась к тому, наверняка, все обдумала и пришла к нужному решению, то чужестранку категорично нет.       Ясмин могла пожелать внимание любого из них, но зацепилась за самое неправильное.       Хотелось показать, что он не самый худший вариант, хоть он и без того был ценным для Султанши. По какой-то причине задевало то, как девушка требовала другого. Мужчина и сейчас слушал ее сбившееся от массажа дыхание, чувствовал, как под подушечками бьется яремная вена, знал, что она в его власти, пусть и считает себя главной. От нее пахло необычно свежо и приятно, хотелось наклониться и вдохнуть поглубже, ощутить жар от ее тела, хотя обычно оно, наверняка, пропитано больше холодом. Хотелось провести губами, оставить след от зубов, пометить бледную кожу с вкраплением редких веснушек.       Зейн понимает, что ее пылкость распаляет нечто внутри, пускает в мысли желание покорить ту, что привыкла покорять других. Его Госпожа прекрасна и горяча, но они уже давно стали друг другу скорее добрыми друзьями, а девушка не один раз делилась с ним тайнами и сокровенным. А вот принцесса была чем-то новым, неизведанным, притягивающим. Он и сам не замечает, как ладони с ее плеч и изгиба шеи переходят ниже на ключицы и все больше на мягкость груди. Гостья не останавливает, наоборот меняет положение, откидываясь на спинку стула, подставляя тело под касания и запрокидывая голову.       Их взгляды встречаются, когда Ясмин открывает глаза, смотрит в его зеленые, молчаливые, темные. Теперь она видит, какой он. Кошачий разрез, прямой нос, скулы острее, чем у Калеба, губы тоньше немного, но притягивают внимание, взгляд и просят не только смотреть на них. Ее язык проводит по и без того влажной мягкой коже. Хочется пить или целоваться, она еще не решила. Кубок на столе, только руку протяни, наложник над ней, только слово скажи. А нужны ли вообще слова и просьбы, когда по лицу все видно, по вздымающейся под чужими руками груди, по бьющемуся в предвкушении сердцу?       — Госпожа.       Он прерывает это молчание, этот контакт, эту связь. Это становится неким толчком, чтобы ее рука поднялась вверх, зацепилась за ткань одежды, потянула вниз, но мужчина замирает прямо над ее лицом.       — Я же просила, без лишних разговоров.       Девушка хмурится на его неповиновение, на то, что не дал желаемое, остановился. Что посмел остановить ее. Снова лишают чего-то, что сильно хочется, это злит, приводит в неописуемую ярость. Но длится это не долго, потому что мягкие губы все же накрывают ее, мужчина обходит Ясмин, оказывается сбоку, ладонями обхватывая ее щеки. Чем больше он прикасается к ней, тем сильнее она убеждается в том, насколько же в гареме ее подруги ухоженные наложники, начиная от того, как от них пахнет и заканчивая тем, что они совсем не похожи на тех, с кем у нее ранее была близость. Но при всем этом они не перестают быть мужественными, сильными, просто их сила будто идет не от внешних показателей, а скорее откуда-то изнутри.       Зейн не ведет себя с ней, как с Султаншей, не просто дает, больше забирает, крадя вдохи, вынуждая держаться за него, тянет на себя, чтобы даже после этого наклоняться, потому что девушка все равно ниже его ростом. Давно неразрешимая потребность в близости или просто мимолетное влечение, но он поддается охватившей его страсти, тем не менее не прекращая прислушиваться к ощущениям принцессы. Даже толкнув ее на мягкие одеяла, чтобы после забраться следом и нависнуть над хрупким телом, мужчина спускается лаской к ее груди, через ткань прикусывая затвердевший сосок. Чужеземке чертовски шел этот наряд когда-то ее родной страны, не позволял скрыть все ее достоинства.       Еще меньше получаса назад она даже видеть не хотела никого, кроме Калеба, была расстроена его отсутствием, устраивала истерику, просила исполнить ее волю. А сейчас уже наслаждается обществом другого, даже не чувствуя угрызений совести по этому поводу. Да и чего ей так переживать, если подруга и правда не обманула, предоставив такого умелого наложника? На доли мгновений даже стало интересно, отдала бы она ей этого мужчину, раз в того вцепилась мертвой хваткой? Также он ей дорог или есть все же некое разделение между ее фаворитами? Но что же на самом деле может ему предложить Ясмин? Очень сомнительно, что это будет свобода, этим она пыталась завлечь юношу, который казалось задыхается здесь. Мужчина точно не нуждается в таком заблуждении, он ясно знает свое место.       Может показаться, что она легкомысленна, раз так просто меняет свое мнение и предпочтения. Но ведь до этого она не рассматривала никого, кроме одного из десятка, словно ослепла. Вино или напряжение, в руках Зейна было хорошо. В руках, которые сжимали ее бедра, уже задирали вверх юбку, чтобы губы могли обжигать кожу бедер, а влажные следы испарялись от жары этого города за считанные секунды. Но он не останавливался ни на минуту, смешивая свои жадные вдохи с тем, как неумолимо он приближался к ее изнывающему жару. Она текла, томилась, превратилась в одну чувствительную точку, а мужчина управлял ее ощущениями.       Управлял так хорошо, что принцесса уже сама была готова стянуть с себя белье, вжать его голову между своих ног, чтобы потом скулить и просить о большем. Считала ли она его слугой, что находился здесь для удовлетворения ее потребностей? Нет. Считала ли она его сумасшедше сексуальным и чувственным в каждом его действии? Да. Наложник делал все так, будто это было необходимо и ему тоже. Будто он не просто выполнял приказ, а по-настоящему хотел ее. У себя в замке она могла получить любого, кто ей приглянулся, но чаще всего девушка предпочитала одних и тех же, будучи уверенной в их чистоте и безопасности связи. С мужчиной она не сомневалась, но впервые выбирала не она, а выбирали ее.       Что-то подсказывало Ясмин, что Зейн не сделал бы ничего, если бы сам не захотел. Не зря Сана указала четко, что с ее наложником стоит быть вежливой, не переступать черту. Он был ниже по статусу, но имел уважение своей Госпожи, которая была готова защитить, если потребуется, наказать провинившихся. И какими бы подругами они не были, своих людей девушка любила и не собиралась подвергать даже малейшей опасности. Она здесь лишь гостья, человек из прошлого, а этим окружением Сана жила и дышала. Строгая, в меру упрямая и знающая, что ее поддержат. Она сумела расположить к себе всех, даже ту, что подозревала ее в намеренном отказе. В конце концов, замена Калебу была не просто отмашкой, мужчина и правда был очень хорош.       Он отстраняется, чтобы зеленые глаза скользнули по ее телу, пока пальцы цепляют нижнее белье, медленно и плавно стягивая по ногам вниз, оголяя влажность. Это завораживает, как и то, как его пальцы после от щиколоток до бедер движутся вверх, едва касаясь. Принцесса кусает нижнюю губу, хочет показать свою смелость, умения, чтобы не казалось, будто она девственница и это ее первый раз, но под взглядом мужчины не может даже пошевелиться лишний раз, вздрагивая, стоит ему твердо, но без грубости раздвинуть ее ноги. Просить снова не требуется, он и сам готов услужить, наклоняясь и проводя языком по складкам.       Ясмин дергает бедрами инстинктивно, после выдыхая, сжимая ткани дорогих покрывал, напрягаясь. Зейн замечает эту смену ее настроения, поднимается, оценивая ее реакции, пытается прочесть, но не может, потому что она зажмурилась, а глаза, как бы то не было банально, помогали ему распознать все до мельчайших подробностей. Ей было страшно и неприятно или это просто непривычное, для обычно уверенной в себе девушки, смущение? Приходится подняться до уровня ее лица, чтобы мягко повернуть, обхватив подбородок, обратить внимание на возникший румянец, а губы сами растягиваются в усмешке легкой.       — Госпоже что-то не понравилось? Может быть, она больше любит пальцы? — а в дополнение к своим словам мужчина без промедления прикасается к вульве, размазывая смазку подушечками, надавливая, проникая немного внутрь, задевая большим клитор.       — Хватит! — она не выдерживает, отталкивая и практически соскакивая с постели. — Уходи!       Наложник без лишних слов и действий подчиняется ее воле, чтобы предстать перед девушкой, вновь склониться и стать столь покорным, насколько желает их гостья. Плевать, что самому уже хотелось чего-то большего, что его не на шутку возбудило то, какой в его руках оказалась Ясмин, сколько ласки и нежности она недополучала, утоляя только поверхностные потребности. Неправильным было такую женщину лишать самого лучшего, но та будто не готова и боится настолько нового и неизведанного. Она сама всегда предпочитала быстро и без излишеств или все же ее партнеры внушили юной наследнице, что иначе и быть не должно?       — Как будет угодно вашему Высочеству. — протягивает руку, чтобы в знак уважения поцеловать тыльную сторону ладони чужеземки, но та отдергивает ее, отступая на шаг.       В зеленых глазах искрится непонимание и легкая обида, но мужчине не привыкать, учитывая, что его ухаживаний сторонится и Султанша. Только вот ее можно понять, она уже выбрала того, с кем желает разделить ложе, а все попытки Сайлуса этому помешать только приближают Калеба к Госпоже. По какой же причине эта девушка избегает его касаний? Противен? Сделал что-то не так? Надавил на некую болезненную точку? Можно размышлять хоть всю ночь, но он предпочитает покинуть покои, чтобы вернуться в общую комнату гарема. Этим вечером никто не получил желаемого.       Но что же произойдет, когда солнце вновь озарит горячие земли?