fear of being rejected

Неясный трепет ожиданья,

Страх неизвестности немой,

Как будто в первое свиданье

Спознались с гордою душой.

М. Ю. Лермонтов, «Демон»

      Небо темнело и грохотало так, что казалось будто еще немного и просто разломится пополам во время одной из ярких вспышек. Грозы были редким здесь явлением, но все же случались, когда к казалось бы вечному лету подходила холодная зима. Из-за отсутствия привычки у народов к тому, что в их стране может быть зябко, даже во дворце было трудно укрыться от непогоды и надвигающихся морозов. Природа так резко и неумолимо меняет свое отношение к людям, пытаясь проверить их на стойкость своими капризами.       В темнице и того было хуже. Ничего там не было приспособлено и заготовлено на то, что может резко появиться необходимость согревать некогда горячее и влажное от жары тело.       Сана была в своих покоях, сидела в немой злости на скамье у постели, на которую взобралась ее подруга детства — Ясмин. Гребнем она водила по темным гладким волосам Султанши, словно пыталась успокоить. Только вот ничего не выходило. Пусть молодая правительница и молчала, внутри нее было много чувств, которые было сложно описать словами. Она была недовольна поведением своего фаворита, не могла оставить его без наказания, потому что иначе остальные наложники могли бы решить, что у нее особое отношение к Калебу. Даже если оно так и было.       Нужно сохранить хотя бы в глазах других мнимое чувство, что они все равны.       Давно не равны для нее. Давно некогда беспризорник вытеснил всех остальных из ее головы и сердца. Потому его и провоцируют из раза в раз, чтобы очернить его репутацию, показать Госпоже, что не так уж он и хорош, раз не может держать себя в руках.       Она хотела огня от него, но не такого. Желала, чтобы горел он в ее присутствии, ее покоях, не только смирно принимая ее указы, но и даже немного требуя взамен. А то, что происходит с Сайлусом, просто заставит его истлеть, отвратительно сажей пачкая то, что могло бы спасти от холода даже в лютую зиму. Не могла Сана позволить себе и ему потерять то, что недавно зародилось. Это было им необходимо, как воздух, хоть и все больше походило скорее на хворь. Хворь, от которой нет спасения никому. Однажды она погубит или сделает их сильнее, но уже отдельно друг от друга.       Разбитое сердце ведь всех делает сильнее?       — Сана, моя дорогая подруга.. — Ясмин начинает мягко, не прекращая распутывать пряди и пальчиками проводить по темному шелку. — Тебе нужно успокоиться, если уж ты приняла такое решение. Ты могла ведь не наказывать никого, зачем вдруг так резко? Они же не первый раз дерутся, сколько бы лет им ни было, они всегда будут мальчишками.       — Ты откуда знаешь, что это не первый раз?       Ясмин замирает лишь на пару мгновений, после продолжая расчесывать ее волосы. Что уж скрывать, что она успела сунуть свой нос и узнать у Амира о том, кто сначала одурманил ее так сильно, что хотелось любыми способами привлечь его внимание?       — Не думай, что все в твоем дворце слепые. Как бы сильно ты не пыталась, скрыть твою связь с этим наложником не выйдет. Взгляд выдает.       — Раз ты уже так много узнала, должна понимать, что я не могла не наказать его за этот раз. Иначе худо было бы нам обоим. За мной следят, пусть я и правлю своим государством. Столь юный управленец никого не устраивал, они только и ждут, когда я сделаю ошибку.       — Но твои подданные тебя поддержат.       — Но не совет.       В комнате повисает тишина, и только ветер за окнами, да очередные раскаты сухого грома добавляют мрачности атмосфере и сказанным словам. Ясмин, как принцесса, мало вникала в подробности управления. Сейчас ей это все попросту было не нужно и не интересно. Да и ее судьба была расписана с самого рождения. В этом идеальном плане ее выдают замуж за принца, который заменит на престоле ее отца, когда тот умрет. Сама она должна будет только сидеть подле него и красноречиво молчать, всем кивая и улыбаясь. От одного представления такого будущего сводило скулы. Это будет ее темницей без права выбраться на свободу.       — Он дорог тебе? — подбородок девушки опирается о плечо Султанши, пока тонкие кисти медленно обхватывают ее поперек груди, сжимая в поддерживающем жесте.       — Больше, чем я могу себе позволить.       — Так может..пойдешь к нему? — наивный вопрос и мягкая улыбка, которую Сана не видит. — Хочешь ведь пойти, я вижу даже по тому, как ты постоянно то и дело посматриваешь на дверь.       И она действительно очень хочет сорваться с места, спуститься в темницу, проверить Калеба, снова взглянуть в его омут фиалок, что ночами снятся, не отпускают. Хочет убедиться, что он все еще рвется к ней так же, как птица с подбитым крылом, что не перестает мечтать о небе и том, что она однажды взлетит вновь. Она бы его подлечила, ухаживала бы за юношей, будто не она здесь высокого положения. Ему хочется дать тепло и заботу. Это кажется правильным и необходимым и для нее самой. Она не должна быть спасительницей, да и он тоже. Но…       Может показаться, что он для нее просто питомец, пусть и любимый. Но это вовсе не так. Она считается с его чувствами, эмоциями, желаниями. Хочет, чтобы он сам тянулся к ней, а не по приказу. Все в ее жизни было по приказам, пусть другие мужчины и жаждали ее общества, но только на физическом уровне. Духовного единения между ними не было никогда. Разве что с Зейном, но с ним оно и было только на уровне разума, от чего они смогли стать хорошими друзьями. С этим же человеком была иная связь, все в нем было привлекательно, все хотелось познать, от тела до самых глубоких спрятанных мыслей.       — Иди же!       Ясмин отстраняется так же неожиданно, как начала поддерживать ее тягу к тому, кто должен был быть просто слугой для ее сексуальных утех.       В дверь учтиво стучат, когда Сана уже собирается перестать бороться с собой и просто сделать то, что хочется ее сердцу, а не то, что велит разум.       — Госпожа, принц звездной долины прибыл. Пригласить его в главный зал? — один из ее советников стоит склонив голову перед Султаншей, ожидая ответа.       Она совсем забыла, что должна была встретить возможного союзника ее страны, который в свою очередь должен был помочь укрепить ее власть над народом. Она пригласила его до всего этого. До Калеба. Точнее, это была даже не она, а ее мать, когда еще правила империей.       Связавшись с этим юношей, она совсем перестала думать о будущем, о том, что будет завтра. Жила моментом, наслаждалась его танцами, касалась взглядами, когда еще не была уверена, что тот хочет этого не меньше ее. А теперь нужно было возвращаться к прежнему устою, если Сана не хочет вызвать недовольство старших, что поддерживали ее, когда она только встала у руля.       — Пригласи, я сейчас подойду.       Мужчина кивает и молча уходит, а Ясмин не молчит, соскакивая с кровати, будто бы ребенок.       — Что еще за принц? — она цепляется за руки подруги, заглядывая в ее карие печальные глаза. — А как же он?       — Позже.       Одно короткое слово, что могло бы пробить дыру в чьей-то груди, если бы только он услышал, что его отложили, поставили ниже в приоритетах. Принцесса чувствует, как Сана выскальзывает из ее пальцев, остается покалывающим на кончиках теплом, легким запахом сладкого ладана и муската.       — Он ведь, наверняка, ждёт..       Все произносится в пустоту, потому что никто уже не слушает, уходя все дальше. Сейчас как никогда хотелось увидеть Зейна, который точно нашёл бы, что сказать ей, потому что в его зеленых омутах таилось столько мудрости и спокойствия, что хватило бы и на двоих. Несколько поцелуев, касаний и одна близость уже будто привязали чужеземку к мужчине. Что же будет, когда придет время уезжать? Разве она справится со своей тоской? Она—то всегда следовала сердцу, когда дело касалось подобного. Это лишь доказывает, насколько они с Саной разные.       Ее покои в тиши становятся еще больше и от чего-то неуютнее. Даже красивые ткани на постели, дорогая мебель, что создана искусными мастерами для уважаемой семьи, и вкусные яства никак не смогли бы сделать это место более комфортным для принцессы. Ей казалось, что всё притворство, все намеренно просчитанные действия, вроде браков по расчету, остались вдали, где холод ее замка окутывал хрупкие плечи, проникая глубоко внутрь. Вот только наличие высокого тепла температуры и обжигающего солнца никак не влияли на то, что происходит в каждой такой семье, как ее. Чужие жизни ломают, а людей превращают в подобие их прежних, чтобы угодить прописанным данным давно законам и правилам.       Она слышит тихий, почти деликатный скрип дверей, мягкую поступь и едва ощутимое дыхание. Ее рук касаются горячие пальцы, проводя от кистей вверх к плечам и снова спускаясь ниже. Эта ласка проста и незамысловата, но несет в себе некий необъяснимый и необходимый сейчас покой. Она не вздрагивает, стоя у окна. Не пугается того, кого не звала, почти уверенна, что мужчину направила к ней подруга, чтобы успокоить. Эта мысль делает больно где-то в районе солнечного сплетения, но кто она такая, чтобы оспаривать приказы Султанши. В конце концов, разве она сама не хотела, чтобы наложник пришел к ней и отвлек?       — Ваше Высочество так напряжено. — его низкий голос проникает не только в ее голову, а куда-то дальше, касается незримо того, что сокрыто от остальных. — Хотите расслабиться или отвлечься? Наверняка, вас утомило то зрелище, что вам пришлось увидеть.       — Снова Сана отправила разбираться с той, что лезет туда, куда не следует?       — Госпожа ни о чем меня не просила.       Опять он говорит, что это его выбор, его желание, его действия. Верить в это сложно, но так сильно хочется считать, что у человека, вроде него, и правда есть возможность что-то выбирать самому.       — Ты утешаешь меня ложью?       — С чего вы решили, что я вам лгу? — губы Зейна касаются ее плеча, оставляют влажный след, вынуждают гореть кожу от этой нежности. — Это похоже на ложь?       Он убирает выбившиеся пряди волос с ее шеи, целуя выше, поднимаясь к покрасневшему уху, чтобы на раковине оставить влагу и обжечь шепотом:       — Это?       Зейн мягко касается пальцами подбородка принцессы, поворачивая ее голову, чтобы в следующее мгновение их губы встретились, а ласка стала настолько мучительно осторожной, что хочется заскулить. Он был не такой, как в купальне, не требовал ничего, не давил, только наполнял ее тем, что требовалось ее хрупкой душе, которая впервые осознала, насколько легко может разбиться сердце. Насколько сильно Ясмин нуждалась в таком мужчине, как он. Возможно, за всем этим кроется совсем другой человек, но ей хотелось узнать, какой же он. Это всё из-за его статуса наложника или все же он сам всего этого желает? Сам тянется к рыжеволосой чужеземке.       — Разве все это выглядит, как ложь?       Он прерывается, смотрит в ее глаза, придерживает за плечи, когда убедился, что она уже не отвернется от него.       — Если только, как самая сладкая… — ее голос едва слышно, потому что она просто боится разрушить этот момент.       Тело двигается само, будто бы не подчиняется девушке, когда она полностью разворачивается к мужчине, кладя свои руки ему на шею. Глаза в глаза, кожа к коже, одно дыхание на двоих, но никто не торопится действовать. Будто бы их тепла хватает для того, чтобы нечто невероятное заставляло биться их сердца в унисон, ловя единый ритм. Два дня, чтобы потерять себя в ком-то или целая жизнь, чтобы дождаться того, кому было суждено прийти в судьбу избалованной, наглой и слишком глупой принцессы? Глупостью ли было вообще поехать сюда? Скорее, лучшим решением в жизни, пусть и не она его принимала.       У нее нет слов, просто не хватает воображения, чтобы объяснить то, что она чувствует. Кому-то достаточно одного взгляда, чтобы рассмотреть то, что преподносит жизнь. А кто-то, как она, сначала цепляется за чужое, чтобы потом отталкивать свое. На ее благо она не долго занималась этим, решив попробовать принять то, что пришло. Предложи ей кто-нибудь теперь на выбор двух мужчин, она уже не посмотрит в сторону Калеба, потому что ее первый обзор на картину был слишком неправильным и узким. Юноша с глазами цвета фиалки любил свою Госпожу. А Зейн еще никого не любил и мог бы однажды почувствовать что-то к ней.       Ведь не любил же?       — Я видел, как Госпожа спешила к приезжему принцу. Он давно должен был прибыть.       — Значит, у Калеба не было шансов на то, чтобы быть с ней?       Тихая добрая усмешка, из-за чего зеленые глаза оказались обрамлены парой маленьких морщинок, что придали наложнику еще больше очарования.       — Я думаю, что наоборот он единственный, у кого этот шанс вообще когда-то был. — теплая ладонь касается щеки Ясмин, а она закрывает свои глаза, сводя брови в легком недовольстве. — Не хмурьтесь, Ваше Высочество, Госпожа не имеет права отказать в приеме, как и в том, чтобы оставить этого принца здесь. Это было запланировано давно, все это знали и ждали этого момента. Вскоре будет решено очень многое.       — Значит, скоро ты больше не будешь ей нужен, и она отпустит всех вас?       — Я всегда буду ей нужен.       Девушка отстраняется от мужчины, словно от огня, что ошпарил ее, причиняя боль. Значит, он не собирается уходить, предпочтя остаться подле той, что никогда не будет воспринимать его, как того, кем начал становиться он для принцессы. Боль в груди возвращается, заполняя собой все больше пространства и пожирая все то хорошее, что только начало зарождаться.       — Тогда зачем ты приходишь ко мне? Потому что я принимаю тебя? Потому что она тебя не хочет?       Зейн хмурится, а ее тон ему совсем не нравится, но он не может судить ту, что привыкла быть единственной и неповторимой для всех. И для него она стала такой же, но он не в праве сам распоряжаться своей судьбой, сколько бы дозволений от Саны не получил.       — Потому что Я этого хочу. — это дается ему намного проще, чем он ожидал, поэтому он продолжает, не страшась того, что это будет не взаимно: — Потому что Я хочу ТЕБЯ. Хочу так, как еще никогда и никого.       Это ошарашивает Ясмин, сбивает с дыхания, с мысли, с любой злости. Он прямолинеен, хотя девушка привыкла, что перед ней юлят и стараются приласкать самыми сладкими речами. Но наложник говорит просто, по существу, без утайки. В отсутствии дурных помыслов она даже не сомневается, а двое суток ощущаются, как бесконечность, за которую возможно успеть узнать достаточно, чтобы поверить.       — А чего хочет Ваше Высочество? Чтобы я снова ушел? — шаг к ней, потому что расстояние хоть и небольшое, но уже причиняет дискомфорт. — Чтобы оставил в покое? Чтобы…отступил?       — Нет!       Его облегченный выдох вызывает улыбку уже у Ясмин. Она и не догадывалась, как может переживать Зейн, что его снова отвергнут, предпочитая удобство присутствия мужчины, вроде него, но удерживая рамки, которые режут его тело и душу, оставляя уродливые рубцы там, где никто не видит.       — Твоё общество — это единственное, в чем я нуждаюсь так сильно, что становится стыдно признаваться.       — Потому что вы выше меня по положению в обществе?       — Потому что мне кажется, что я слишком испорчена для кого-то, вроде тебя.       — Количество ваших секретов и половых партнеров меня не волнует, если в обоих случая больше их не станет. — его рука обхватывает маленькую кисть, сжимает, поддерживая и показывая, что ему действительно нет дела до прошлого.       — И даже так ты останешься здесь?       — Есть вещи, которые нам не подвластны. — переплетает свои пальцы с ее. — Поэтому я снова и снова ищу встреч с вами, иду навстречу той, что может в любое мгновение раствориться в пыли дорог, возвращаясь обратно туда, где я уже не смогу ее найти.       Он сильнее сжимает ее руку, притягивает к себе ближе, пока вторая ее рука не оказывается на его груди, что мерно поднимается и опускается, пока главная мышца организма беснуется и уже давно прекратила послушно разгонять кровь. Теперь по телу течет не красная жидкость, а тревога и волнение, которые Зейн тщательно прикрывает своим спокойствием. Мужчина не один день тренировался держать лицо, чтобы выжить в гареме было проще. Это сослужило ему хорошую службу, ставя его во многом выше всех остальных. Возможно, поэтому Сана и относилась к нему иначе.       — Так не спешите же убегать от меня. Останьтесь настолько, сколько можете. — он наклоняет голову, прислонившись лбом к ее лбу и прикрыв свои затягивающие в глубину омуты. — Станьте моим самым ярким воспоминанием, а я стану вашим.       — Я не хочу быть только воспоминанием. Я хочу быть всем..       Она кончиком носа ведет по его скуле, переходит на подбородок, поднимается к губам и тянется к ним своими, чтобы вновь ощутить его тепло, вкус, умелые движения. Это не желание секса. Это желание другой близости, которая многим так и не оказывается доступна, сколько бы они не встречали в жизни людей. Ткани одеяния мнутся под пальцами Зейна, пока он не обхватывает ее руками за талию, поднимая выше и прижимая к себе. Ее ноги не достают до пола, но и не обхватывают его, так по-детски болтаются, когда двое целуются, обмениваясь запахами, чувствами, мыслями без слов.       И все отступает, уходит, отпускает ее сердце. Пусть это на время, а после снова вернется, главное, что происходит сейчас. Сейчас они увлечены, горят, притягиваются к друг другу. Ясмин была принцессой, а он был простым наложником. В ее краях он будет для многих жалким человеком без титула и рода, но так ли это важно, когда у него во владении ее сердце? Она ведь не сможет теперь никогда согласиться на вынужденное замужество, которое совершенно точно было предрешено задолго до ее рождения. Мужчина думал, что у него нет права решать и выбирать свою судьбу, но разве было такое право у нее?       Едва ли.

***

      Стук по решетке и звон ключей отвлекают от самобичеваний, вынуждая поднять голову и взглянуть на яркий свет от факела. Юноша морщится и щурится, пытаясь разглядеть, кто пришел. В темницах вообще очень мрачно и сыро, даже происходящего с улицы не слышно, иначе бы он знал, что уже за полночь, но гром все еще разрывает небо пополам, так и не пуская на землю спасительную от жары влагу. Ему зябко и руки уже немного онемели, как и пальцы ног, что ступали по каменному полу камеры. Скрежет старого замка, за которым следует скрип.       — Выходи, давай, на первый раз с тебя хватит.       Это был Амир, что держал в руках какую-то тряпку, в которой точно было что-то завернуто. Когда же Калеб приблизился к нему и принял протянутую вещь, смог нащупать внутри свежий еще теплый хлеб и фляжку с водой. Заботится о своем подопечном?       — А я? — голос из соседней камеры знакомый и наглый. — Неужели оставишь меня здесь мерзнуть и чахнуть, когда я мог бы вернуться, смыть с себя эту грязь и показать, кто здесь главный фаворит?       — Ты уже не в первый раз нарушаешь правила, Сайлус. Слишком часто провоцируешь других на драки и сеешь раздор в гареме. До утра в этот раз, без права на обжалование.       — Что за бред ты несешь, евнух? — его бледное идеальное лицо появляется в свете огня, некрасиво вытягиваясь от чужих слов. — Выпусти меня отсюда сейчас же!       — Приятной тебе ночи, советую подумать над своим поведением.       Он уводит Калеба, не позволяя вступать в новый конфликт и сам игнорирует выпады красноглазого, что был сейчас похож на разъяренного зверя в этой клетке. Он сжимал прутья руками, хмурился и кричал им вслед, эхом разнося голос по коридорам, окутанным тьмой:       — Ты пожалеешь об этом, Амир! — злоба так и сочилась в каждом его слове. — А ты, щенок, скоро узнаешь, какие бывают последствия, если связаться не с тем человеком!       — Не слушай, не гневай вновь Госпожу, иначе милости ее больше не останется на вас двоих.       Наложник хочет ответить что-то евнуху, возможно, вступить в спор с соперником, но итак видит последствия своих действий. В нем уже разочарованы, если он правильно расценил реакцию Саны. Его чувства покрылись паутиной трещин после ее приказа. Но омыться и вернуться в постель сейчас нужно, чтобы утром попытаться все исправить. Кто знает, может, когда солнце вновь взойдет над их головами, девушка согласится поговорить с ним, выслушать, отпустить то, что не должна была видеть. В прошлый раз он дрался без присутствия Султанши, а в этот раз она увидела нечто безобразное. Не той утонченности и послушания от него просили, да и это было сродни поведению каких-то дикарей. А они больше не дикари.       Амир терпеливо дождался, когда тот поест и закончит с водными процедурами, имея наготове чистую одежду. Она почему-то была проще его обычной, что не могло не напрягать Калеба. Его яркие одежды сейчас сменились простой льняной сорочкой и такими же штанами. Обычно в подобном ходят слуги, которые и не должны показывать себя с более яркой и интересной стороны. Они незримые тени, которые угождают своим хозяевам. Значит ли это, что больше он не останется в гареме? Или может, и вовсе его выгонят из дворца, наказывая за нарушение покоя в их небольшом укладе жизни?       — Почему?       — За мной иди и не шуми, все уже спят.       Сейчас он больше похож на надзирателя, хоть и не старается грубить или казаться выше юноши в чем-то. Он вообще всегда был добр к тем, кто прислушивается к нему, не доставляет проблем. А в последнее время наложник доставил ему слишком уж много этих самых проблем. Неужели и он теперь изменит свое отношение? Евнух был одним из немногих, кто был на его стороне, помогал в особых случаях. Потерять за один вечер расположение сразу двоих людей было бы верхом глупости и невезения. Госпожа ведь не выгонит его? У него ведь есть еще шанс на искупление своего отвратительного поведения? В конечном итоге, он же просто не хотел делиться тем, что ему дорого. А точнее той, что дорога.       В комнатах действительно было тихо и темно, лишь в некоторых углах слышались посапывания других возможных соперников на чувства Госпожи. До его опочивальни они дошли быстро, а перед самыми дверьми мужчина развернулся и ушел, оставляя Калеба одного с тем, что терзает его внутри. Стоять здесь смысла нет, потому он вошел внутрь, также бесшумно закрывая за собой преграду от остального мира. Даже света луны сегодня не было, потому что тучи заволокли все небесное пространство, не позволяя увидеть хоть что-то, успевшими отвыкнуть от мрака, глазами.       И все же он обводит контуры предметов, медленно начиная различать стол, стулья, навес над постелью, подушки, чей-то силуэт…       Чей-то силуэт?       Босые ноги ступают по ворсу ковра, пока руки неосознанно поднимаются, тянутся, хотят ощутить то, что он, возможно, себе выдумал. Но ровная спина с идеальной осанкой не исчезает, даже когда пальцы касаются бархатной кожи, а в носу начинает пощипывать от полюбившегося сладкого аромата. Она действительно здесь, реальная, теплая, ждала его, хотя он думал, что и видеть его не пожелает теперь. Позволяет трогать, сжимать, прижиматься сзади и кладет свою голову на плечо наложника, даже не открывая глаза и не говоря ни слова, будто если они нарушат тишину, то нарушат особую интимность происходящего.       Можно было бы многое сказать, начиная от извинений и заканчивая словами о том, что даже за эти несколько часов он безумно истосковался по ней. Но лучше ведь показать, притянуть ближе, губами оставить горячие следы на коже, пока чужие в ответ не начнут ласкать его потрескавшиеся. Даже природа уступает, прекращая шуметь, рассеивая тьму, впуская свет, что проникает через легкие ткани навеса, за которым теперь двое в неуемном желании борются за воздух. Отбирают каждый его глоток, вгрызаются зубами в тонкую кожу, пуская капельки крови, пробуя соль на вкус и языком собирая частички друг друга.       Калеб мягко, но настойчиво опрокидывает хрупкое тело на простыни и одеяла, нависает сверху, чтобы терять контроль в поцелуях, спускаясь к мягкости груди, стягивать ниже расшитый драгоценными камнями лиф, вбирать в рот твердые горошины сосков и ласкать, ласкать, ласкать. Язык и губы, они сменяются горячим дыханием, дополняются нежными стонами сверху и он почти скулит, как преданный щенок, что получил возможность порадовать хозяйку. Ее пальцы зарываются в его волосы, прижимают голову ближе, а тело выгибается, встречая все больше любви этого юноши.       Сана не правительница сейчас, а женщина, которая выбрала мужчину, пришла к нему и отдает себя на его волю, желания, да даже требования. Если бы он попросил ее, она бы и глаз не отвела от двух фиалок на его лице, встала бы на колени и стала его рабой. Это сводило с ума, пугало ее с каждым днем все больше, потому что еще немного и даже влияние совета не будет ей указом. Он околдовал ее, завладел разумом, как самая настоящая змея, что может вынудить тебя замереть, пока ее длинное скользкое тело сжимает шею жертвы, забирая ее жизнь себе.       Вот только его касания не были склизкими или неприятными. Они дарили наслаждение, трепет и дрожь, пускаясь разрядами тока по каждой клеточке, запуская внутри то, что должно было остаться выключенным. Все правители вынуждены заключать браки по расчету, жить с теми, кто им не интересен или даже противен. А она не хочет этого. Перестала хотеть жить по правилам, когда увидела Калеба впервые. Именно тогда все и пошло не так, заводя ее все глубже туда, откуда скоро уже будет не выбраться. Еще немного, и она будет готова отдать свою душу за то, чтобы провести с наложником еще немного времени.       Прибывший Ксавьер не был плохим, напротив, принц оказался вежливым, внимательным и согласился все обсудить утром, когда она отдохнет. Он не требовал аудиенции здесь и сейчас, во многом отличался от тех, кого приходилось встречать еще будучи дочерью Султанши. От того только еще больше она чувствовала вину перед тем, кому ее уже пообещали. Не ее вина ведь в том, что она не может совладать со своим сердцем, приказать ему не чувствовать то, что уже чувствует. Они оба были прокляты этой встречей, тем взглядом, тем решением оставить его для гарема.       — Моя ночная фиалка.. — она шепчет на выдохе, тянет его за плечи вверх, чтобы встретиться взглядом. — Что же мне делать с тобой.. С нами..       — Просто не отталкивайте меня, Госпожа. — его голос хриплый, в нем слышится мольба и даже отчаяние. — Не отталкивайте..       Трепетные поцелуи резко контрастируют с той страстью, что горела в нем прежде. Он не перестал хотеть ее, но почувствовал, что девушка нуждается сейчас в чем-то большем, чем секс. Он думал, что страшно только ему, что тягостно смотреть и не трогать только с его стороны. И вместе с тем он не удивлен узнать, что для Султанши всё также сложно. Что это давит на нее грудой ответственности, проблем и требований от кого-то свыше, чем она сама. Вроде бы, кто может быть главнее, если она и есть олицетворение самой власти? Но по ее дрожащим не от удовольствия, а от чего-то болезненного, пальцам, по тому, как она старается зацепиться за каждое его действие, по тому, как жмурится и прижимается в ответ — Калеб считывает, что из них двоих, она жертва обстоятельств не меньше, чем он.       Эта ночь могла бы быть наполнена огнем, громкими стонами, влажной близостью. Сана позволила бы взять ее, сомнений в этом не было. Он так сильно желал этого, ждал нужный момент, даже готовил себя по-своему, чтобы не оплошать, но ее уязвимость была уже бесценной наградой. Госпожа все больше открывалась ему, впускала глубже, становилась ближе. Но он все равно лишь поправил ее одежду, оставил еще несколько поцелуев на ключицах, скулах, глазах, висках. Мог бы, расцеловал ее всю от кончиков пальцев до кончиков волос. Сгреб в охапку, словно она уже его, спрятал в руках от всего мира, чтобы девушка успокоилась и все больше впитывала своим телом его запах.       Сладкая, сильная, нежная, бесконечно красивая и совершенно точно неповторимая. Такой она была для него. Ему хватило времени здесь, чтобы понять и принять то, что без нее он уже не сможет жить так, как раньше. Это уже будет не жизнь, а гнетущее существование. Стать амебой, бесцельным человеком, тенью самого себя — вот что ждёт его, если однажды она решит отослать его от себя. Если она охладеет к нему, он это примет. Примет, согласится, отпустит. Отпустит, но уже никогда не забудет, каково это, когда Сана дарует ему взаимность. Когда сердце бьется так сильно, что кажется, будто оно больше не подчиняется его организму.       Когда пыль от ладана на его губах, смешивается с нектаром сочного винограда, которым та кормит его с рук, позволяя облизывать тонкие изящные пальцы.       Его зависимость. Его свобода. Его цикута.       Его всё.       И даже утро не сможет разрушить то, что появилось в очередной раз между двумя душами, которым суждено было встретиться так. В этой жизни и во всех остальных, теперь он всегда будет искать ее, сколько бы не потребовалось на это времени и сил. Она может выглядеть иначе, да и он тоже, но Боги не посмеют разлучить их, навечно сплетая воедино их судьбы