Глава 8: Выходной.

Четыре месяца. Они текли странно — первые недели были похожи на жизнь в аквариуме с треснувшим стеклом: каждый день грозился обрушиться потопом, но в итоге лишь медленно протекал, капля за каплей, в новую, непривычную реальность. Скандал утих. Шепотки в коридорах «Пятницкого» стихли, сменившись молчаливым, вынужденным принятием. Морозов и его протеже Крылова бесследно испарились, оставшись лишь неприятным воспоминанием, как похмелье после плохой водки. Сергей Глухарев, замкнувшийся в себе и своей работе, снова возглавил следственный отдел, демонстрируя ледяное, профессиональное безразличие к сестре. Они научились существовать в одном пространстве, не пересекаясь, как две параллельные вселенные, подчиняющиеся одним законам, но лишенные точки соприкосновения. А Виктория жила. В квартире Стаса. В их квартире. Стас с самого начала сделал это очевидным. Он не просто вручил ей ключ. Он стёр все следы своего одинокого существования, чтобы освободить место для неё. В ванной на полке стояли её крема и гели для душа рядом с его бритвой. В гардеробе его строгие костюмы и пальто висели вперемешку с её платьями и деловыми костюмами. На кухне в шкафу поселился её излюбленный чай, который он теперь пил вместо кофе по вечерам. Он никогда не спрашивал «тебе удобно?» или «тебе нравится?». Он просто наблюдал, запоминал и действовал. Исчезали вещи, которые ей не нравились, появлялись те, что вызывали у неё мимолетную улыбку. Это была не просьба, а утверждение. Её присутствие было аксиомой, не требующей доказательств. Их выходной был таким же молчаливым ритуалом. Поздний завтрак. Тишина, прерываемая лишь шелестом газеты, которую он листал, и стуком её чашки о блюдце. Потом он отложил газету и смотрел на неё. — Пошли гулять, — говорил он. Не вопрос. Констатация. Они поехали в один из тех безликих, роскошных торговых центров, где время текло иначе, а деньги казались не более чем разноцветной бумагой. Он вёл её за руку, не сжимая, но и не отпуская. Его ладонь была твердой и теплой, якорем в море блеска и стекла. Стас не смотрел по сторонам, не интересовался витринами. Он смотрел на неё. Отмечал, как её взгляд на секунду задержался на афише нового фильма, как она провела пальцами по шелковистой ткани вечернего платья в одной из витрин. Он вёл её целенаправленно, как вёл всегда, и они оказались в бутике, где воздух пах деньгами и дорогим парфюмом, а продавцы двигались бесшумно, как тени, с почтительными полупоклонами. Они остались одни среди стеллажей с одеждой. Вика остановилась перед стойкой с блузами, машинально перебирая пальцами тончайший шелк. Он подошёл сзади, не касаясь её, но его присутствие ощущалось спиной, как тепло от камина. — Бери, — сказал он. Его голос был низким, без эмоций, но в нём не было приказа. Она обернулась, встретив его взгляд. — Стас, здесь безумные цены. Это просто блузка. — Тебе понравилась? — переспросил он, не глядя на ценник. Она колебалась. — Да, но… — Значит, не просто блузка, — Стас перебил её, взяв в руки ту самую блузку. Другой рукой он взял её за локоть и мягко, но неуклонно повел дальше, вдоль стеллажей с платьями, юбками, пальто. — Бери всё, что хочешь. Это была его любовь. Не слова. Не объятия по ночам, хотя и это было, жарко и отчаянно. Его любовь была материальной, осязаемой. Дорогие подарки, которые появлялись будто из ниоткуда. Огромные, почти нелепые букеты, которые он приносил без повода, просто потому что видел их по дороге домой. Ювелирные украшения в темно-синих коробочках, которые он оставлял на её тумбочке. И теперь — целый магазин, отданный ей в распоряжение. Он не мог дать ей нормальных отношений с братом, чистую репутацию или тотальное одобрение коллег. Но он мог дать ей это. Всё самое лучшее. И он осыпал её этим, сметая её сомнения, как песок с порога. И кто она такая, чтобы отказываться? Его щедрость была частью его власти, его одержимости, его способа любить. Отвергнуть подарок — значило отвергнуть его самого. Она перестала сопротивляться. Её поза изменилась, выпрямилась. Взгляд стал более уверенным, оценивающим. Она прошлась вдоль стеллажа, уже не робко касаясь ткани, а снимая с вешалок то, что действительно привлекало её глаз. Легкое кашемировое пальто бежевого цвета. Шелковое платье глубокого изумрудного оттенка. Ту самую блузку. Несколько топиков с глубоким декольте. Чёрные юбочки, которые идеально будут подчёркивать её ноги. Она складывала вещи ему на руки, и он принимал их молча, с тем же выражением лица, с каким подписывал служебные документы. Но в его глазах, когда она ловила их на себе, читалось глубочайшее, безмолвное удовлетворение. Ему нравилось видеть, как она позволяет себе желать. Как она принимает ту роскошь, которую он мог ей дать. Когда его руки были заполнены, он кивком подозвал ту же самую тень-консультанта. — Отнеси на кассу. Сделай всё в лучшем виде. Стас взял Викторию за руку, повел её к кассе. Процесс оплаты был для него несущественной формальностью, как подпись внизу отчета. На улице уже смеркалось. Они шли к машине, и он, не глядя на неё, спросил: — Устала? — Нет, — ответила она, и это была правда. Она чувствовала легкую, приятную эйфорию. Не от покупок. От простоты и мощи этого жеста. Бери всё, что хочешь. В этих четырех словах заключалось больше страсти и преданности, чем в тысячах клятв. Он открыл ей дверь, и прежде чем она села, его рука легла на её шею, большой палец провел по линии челюсти. Короткий, почти невидимый со стороны жест. Но для нее он значил больше, чем поцелуй. — Похудела, — констатировал он. — Надо чаще вывозить тебя кормить. Соколова действительно похудела на фоне стресса. Скинула около 5 килограммов. Она села в машину, и уголки её губ дрогнули в почти улыбке. Он садится за руль, заводя двигатель, и мир за окном снова превращался в размытое полотно. Она смотрела на его профиль, освещенный огнями приборной панели. Суровый, закрытый, опасный. Её запретный плод. Её личная катастрофа. Он дал ей всё, что мог, взяв взамен всё, что она могла дать. И в этой сделке не было проигравших. Были только они двое. --- Приглушенный свет торшера в гостиной отбрасывал теплые блики на паркет. Стас скинул пиджак, расстегнул воротник рубашки и устроился на диване, раскинувшись с той вальяжной, хищной грацией, которая была свойственна ему только здесь, в их крепости. Его взгляд, тяжелый и внимательный, сопровождал Вику, пока она скрывалась в спальне с покупками. Первые секунды царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием автоматического освежителя воздуха, который периодически давал о себе знать. Затем дверь распахнулась. Соколова вышла в том самом изумрудном платье. Шёлк облегал каждую линию её тела, подчеркивая талию, бёдра. Она прошлась от двери до противоположной стены медленной, чуть утрированной походкой манекенщицы, держа спину идеально прямо. Подбородок был гордо поднят. Стас наблюдал, прищурившись, с легкой, неприкрыто-восхищенной улыбкой на губах. Он не аплодировал. Не свистел. Его одобрение выражалось в этом сосредоточенном, пожирающем взгляде. — Следующий образ, — провозгласила она, исчезая в спальне. Она сменила платье на строгие брюки цвета хаки и ту самую шелковую блузку. На этот раз она подошла к нему ближе, повертелась перед ним, игриво поправив воображаемый галстук. — Для важных совещаний с особо опасными преступниками, — с серьезным видом заметила она. Он фыркнул, запрокинув голову на спинку дивана. — Преступники будут не в себе. Соколова вновь скрылась за дверьми спальни. Вернулась в следующий миг. Наконец, она набросила на плечи кашемировое пальто, на мгновение скрыв под ним всё то, что там пряталось в этот момент. Потом резко сбросила его на спинку кресла, оставаясь в одном только черном нижнем белье, которое купила тайком от него неделю назад. Изменилась и её походка. Она подошла к дивану уже не как модель. Медленно, томно, позволяя ему рассмотреть каждую деталь. Стас перестал улыбаться. Его взгляд потемнел, став интенсивным, голодным. Он не шевелился, лишь следил за ней, пока она не остановилась в паре шагов от него, положив руки на бёдра. — А этот образ… для чего? — его голос стал на октаву ниже, обретя знакомую хрипотцу. Вика наклонилась к нему, опершись руками о спинку дивана по обе стороны от его головы. Её волосы упали ему на лицо, пахнущие дорогим шампунем и её собственным, единственным ароматом. — Для частного просмотра. В единственном экземпляре, — прошептала она прямо у его губ. Он не стал ничего отвечать. Ответом было его движение — быстрее, чем она ожидала. Его руки обхватили её талию, и он рывком притянул её к себе, на диван, на себя. Показ мод был окончен. Начиналась другая, не менее увлекательная часть вечера.