Глава 10: Любовь не отменяет боли, а боль - любви.

Он вошёл бесшумно, как всегда. Ключ повернулся в замке беззвучно, дверь закрылась без щелчка. Он скинул пальто в прихожей, и его взгляд уже искал его любимую Викторию в полумраке гостиной. Свет в спальне был приглушенным, и он сразу увидел её. Она сидела на полу, прислонившись к туалетному столику, поджав колени. Плечи её вздрагивали в немом, отчаянном рыдании. В свете торшера он увидел слезы, блестящие на её щеках, и крошечный, потускневший брелок, зажатый в её руке. Стас не издал ни звука. Не бросился к ней с вопросами. Он замер на пороге, дав себе секунду, чтобы оценить масштаб боли. Он знал эту боль. Ту, что рождается от предательства самого себя, от выбора, который навсегда разделяет жизнь на «до» и «после». Он медленно подошёл, опустился на корточки перед ней, не касаясь. Его тень накрыла женскую фигуру. — Вика..., — произнёс он тихо, не требуя ответа, просто давая ей знать о своём присутствии. Она вздрогнула, но не подняла головы, лишь сжалась сильнее, будто стыдясь своих слез. Он не стал настаивать. Вместо этого он поднялся, прошёл на кухню. Послышался мерный, успокаивающий ритм: щелчок включения чайника, звон фарфора, шелест чайных листьев. Он не спрашивал, чего она хочет. Он знал. В такие моменты ей был нужен не кофе, бодрящий и резкий, а что-то мягкое, обволакивающее, согревающее изнутри. Зеленый чай с жасмином, её любимый. Он вернулся с двумя чашками, поставил их на низкий столик, и только тогда снова опустился рядом, на пол, прислонившись спиной к кровати. Стас не тянул её к себе, а просто открыл пространство своего тела, свою готовность стать ей опорой. — Иди сюда, — сказал он, и это был не приказ, а приглашение. Виктория медленно, будто сквозь силу тяжести, подняла на него заплаканные глаза. В них была вся её боль, всё одиночество, вся детская растерянность. Она переползла к нему, прижалась лицом к его груди, вжалась в него, как в единственное убежище. Он обнял её, одна рука крепко держала её за плечо, а другая легла ей на голову, пальцы медленно, ритмично вплетались в её волосы, гладили, успокаивали. Соколова снова зарыдала, но теперь уже громко, без стеснения, выплескивая всё, что копилось месяцами. Все эти взгляды в коридоре, ледяное молчание брата, тяжелое молчаливое осуждение Зиминой, собственные сомнения и страхи. Она говорила бессвязно, обрывками, давясь слезами и словами. — Он… он смотрит на меня, как на чужую… Как на прокаженную… — Я сегодня хотела подойти к нему, когда после выезда приехала в отдел, а он... он... — Этот дурацкий брелок…Я же всего лишь хотела… я не хотела его терять… Он не перебивал. Не утешал пустыми фразами вроде «всё наладится» или «он одумается». Стас просто слушал. Впитывал в себя её боль, как губка. Его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я здесь. Я с тобой. Твоя боль имеет право на существование. Ты не одна». Когда её рыдания стали тише, превратившись в прерывистые всхлипы, он дотянулся до чашки и поднес её к губам девушки. — Пей. Она сделала несколько маленьких глотков, и он почувствовал, как её тело понемногу расслабляется в его объятиях. Он взял свою чашку, отпил, и они сидели так на полу, в тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием и тиканьем часов в гостиной. — Он не ненавидит тебя, — наконец тихо сказал Стас, глядя в стену поверх её головы. — Он ненавидит меня. А ты - заложник этой ненависти. Он не может принять, что ты сделала выбор, который ставит под сомнение всю его картину мира. Всё просто. А ты всё усложнила. — Но он же мой брат… — прошептала Вика, уткнувшись лицом в его рубашку. — И он всегда им останется, — его голос был твердым, но без жестокости. — Даже если сейчас он этого не видит. Любовь не отменяет боли. А боль - любви. Карпов снова принялся гладить её по волосам, и под этот гипнотический, повторяющийся жест её веки начали тяжелеть. Эмоциональная буря истощила её. Тело, наконец, сдалось. — Я устала, Стас… — голос был уже едва слышным. — Знаю. Спи. Он не стал будить Соколову, не потащил в кровать. Стас так и остался сидеть на полу, держа её в своих руках. Он чувствовал, как её дыхание выравнивается, становится глубоким и спокойным, как у ребенка. Слезы высохли на щеках Вики, оставив лишь солёные дорожки. Он сидел так ещё долго, даже после того, как чай в чашках остыл окончательно. Он смотрел на её лицо, разгладившееся во сне, на темные веки, на беззащитно приоткрытые губы. В этот момент он был готов на всё. Перевернуть весь этот проклятый отдел, раздавить любого, кто посмеет причинить ей боль, купить ей целый остров, если это потребуется, лишь бы эти слезы больше никогда не появлялись на её лице. Осторожно, чтобы не разбудить, Стас поднял её на руки. Она была такой легкой. Он перенес её в кровать, укрыл одеялом, поправил подушку. Она лишь глубже ушла в сон, повернувшись на бок. Он постоял над ней ещё мгновение, его лицо в темноте было серьезным и сосредоточенным. Потом наклонился и поцеловал в висок, в то место, где пульсировала её боль. — Спи, — снова прошептал он. — Я здесь. Затем он развернулся, забрал со столика тот самый дурацкий брелок-клубничку, на секунду сжал его в кулаке и убрал в самый дальний ящик комода. Подальше. Где он не сможет снова ранить её. Он лег рядом, не раздеваясь, и просто смотрел на неё, пока её ровное дыхание не слилось с его собственным. --- Тишина. Такая густая, что в ушах звенит. Только её ровное дыхание, теплое у меня под боком. Рука сама тянется к её волосам, гладит, запоминает шелковистость прядок. Механически, почти бездумно. Как будто проверяю: вот она, живая, моя. Детский брелок. Дурацкая клубничка. А сколько в ней для неё всего. Целая жизнь, которую она потеряла, выбрав меня. Иногда мне кажется, я купил её за эту жизнь. Дорого заплатил. Не деньгами — её душой, её покоем, её братом. Глухарев. Чистый. Прямолинейный. И сейчас он там, в своей квартире, ненавидит меня. Или борется с собой. Неважно. Он для неё — как эта клубничка. Что-то из другого мира, теплого, простого, где все ясно. А я этот мир для неё сжег. И что я ей дал взамен? Квартиру, которую она называет «нашей», но в которой пахнет мной. Дорогие тряпки, которые она носит с той же осторожностью, с какой принимает мою любовь. И постоянное чувство, что ты предатель. Предатель памяти брата, его идеалов. Иногда ловлю её взгляд — в нём столько вопросов, на которые у меня нет ответов. О моих тёмных делах. Она не спрашивает подробностей. Боится. Или не хочет знать. И я не спешу рассказывать. Зачем? Я не святой. Не герой. Я — прагматик. Выживальщик. Я взял её, потому что не мог иначе. Потому что с той минуты, как она вошла в мой кабинет, это было решено. Она думает, это она сделала выбор. Нет. Это я её выбрал. И теперь несу ответственность. И видеть её слезы… Это хуже, чем любой провал на работе. Хуже, чем угрозы свыше. Потому что здесь я бессилен. Не могу купить, запугать или договориться. Могу только быть рядом. Держать. Молчать. Она шевелится во сне, прижимается ко мне сильнее, будто ища защиты. Даже во сне. И блять, я эту защиту ей дам. Ценой чего угодно. Если Глухарев снова причинит ей боль… Если кто-то посмотрит на неё косо… Я не знаю, что сделаю. И это меня пугает. Потому что в ней моя единственная уязвимость. И моя единственная сила. Кончики её волос пахнут дорогим шампунем. И под этим запахом — её, единственный, ни на что не похожий. Запах дома, которого у меня никогда не было. Прости, Викуль. За всё. Но я не отпущу. Никогда. Ты обречена быть моей. Как я — твоим. До самого конца. Каким бы он ни был.