Глава 12: Звонок, разрушивший всё.

Две недели. Четырнадцать дней призрачного существования в квартире, где каждый предмет напоминал об отсутствии хозяина. Он исчез бесследно, как будто растворился в воздухе. Ни звонка, ни сообщения. Его вещи оставались на месте — костюмы в шкафу, дорогая бритва в ванной, — но их присутствие лишь подчеркивало пустоту. Это была не пауза, а чистилище. Я жила в состоянии подвешенной анимации, механически ходя на работу, возвращаясь в холодные, пустые комнаты и бесконечно прокручивая в голове тот вечер. Гордость была моим единственным щитом. Жалкой, хрупкой, но единственной защитой от стыда и боли. Я видела его в коридорах «Пятницкого» — отстраненного, холодного, непроницаемого. Он не смотрел в мою сторону. Я не смотрела в его. Мы стали двумя параллельными линиями, которые больше не должны были пересекаться. Мысль подойти первой, начать разговор, вызывала у меня физическую тошноту. Что я скажу? «Прости»? Он не простит. «Вернись»? Я сама не была уверена, хочу ли я этого после всего, что наговорила. А что, если он скажет то, чего я боялась больше всего — что все кончено? Лучше тишина, чем такой приговор. В обеденный перерыв я, как и многие, ушла в ближайший ресторан. Не из-за голода, а чтобы не сидеть в столовой, где на меня могли смотреть. Я заказала суп и уставилась в окно. — Вика? Вика Соколова? Боже, это правда ты? Я подняла глаза. Передо мной стоял улыбающийся мужчина. Приятной внешности, в хорошем костюме, с легкими морщинками у глаз. Память выдала образ спустя пару секунд. — Антон? — Само собой! — он рассмеялся, и в его смехе не было ни капли напряжения или расчета. Он сел напротив без приглашения, с той простотой, какая бывает только у людей, не обремененных общим тяжелым прошлым. Нашим «романом» в третьем классе — с записками «ты+я=любовь» и дракой за меня с Петькой с соседнего двора — можно было только умиляться. Это была археология, а не история. Мы разговорились. Он рассказал, что работает в IT, женат, растит троих детей, строит дачу. Простая, понятная, светлая жизнь. Он спросил про меня. Я частично соврала. Сказала, что работаю опером в ОВД, все хорошо, ни мужа, ни детей. Гладкая, отполированная версия моей жизни, из которой были вычеркнуты запретная любовь и сломанные отношения с братом. Разговор был легким, но в глубине души я чувствовала себя мошенницей. Я сидела напротив человека, чья жизнь была выстроена по чертежам нормальности, и притворялась, что моя — такая же. Мы посидели около часа, попрощались с обещаниями встретиться как-нибудь на встрече выпускников, которое мы оба знали, что не выполним. Я и подумать не могла, что за этим наблюдают. --- Из-за столика в дальнем углу ресторана за ними наблюдал Вадим Мельников. Его пронзительный, оценивающий взгляд скользнул по Виктории, потом по ее собеседнику. Он видел ее натянутую улыбку, но не слышал слов. Увидел мужчину, склонившегося к ней через стол, ее ответную улыбку — естественную, свободную от того напряжения, которое он видел в ней рядом со Стасом. Для него сложилась простая, ясная картинка. Он не стал подходить, не стал разбираться. У него был свой кодекс, и первым пунктом в нем была лояльность своему. Он достал телефон и набрал номер. — Стас. Сижу в одном ресторане, недалеко от «Пятницкого». Вижу твою девицу. Не одна. Какой-то тип, прилизанный, не наш круг. Сидят, болтают, как старые приятели. Пауза. — Да я не в детали вдавался. Просто подумал, что ты должен знать. Пока ты у меня на маешься, она тут не скучает… Очередная пауза. — А? Нет, ушли уже в разные стороны. Он выслушал короткий, резкий ответ в трубке и положил телефон со скучающим видом. Дружба дружбой, но он предупредил. Как понял. --- Я вернулась в отдел с опозданием на пару часов, чувствуя странную легкость и пустоту одновременно. Разговор с Антоном был как глоток воздуха из другого мира, но он лишь сильнее оттенил сумрак моего собственного. Дежурный у входа, нервно кашлянул, когда я проходила. — Виктория… Вас подполковник Карпов ждет. В кабинете. Срочно. В груди что-то упало и замерло. За две недели он ни разу не вызывал меня. Не замечал. И вот это. «Срочно». Не предвещало ничего хорошего. Я подошла к знакомой двери, постучала. Голос из-за нее был ледяным и безличным: «Войдите». Он стоял за своим столом. Он не смотрел на меня. Его лицо было высечено из гранита — ни тени эмоций, только холодная, отточенная ярость, которая исходила от него волнами. В воздухе пахло опасностью и конским напряжением. — Вы хотели меня видеть, товарищ подполковник? — мой голос прозвучал тихо, но, к моему удивлению, не дрогнул. Он медленно повернул голову. Его взгляд, наконец, упал на меня. В нем не было ни боли, которую я видела тогда, ни вопроса. Было только решение. Окончательное и бесповоротное. Он взял со стола лист бумаги и, не произнеся ни слова, протянул его мне через стол. Я взяла. Бланк заявления об увольнении по собственному желанию. В графах «дата» и «подпись» было пусто. Я подняла на него глаза, не понимая. Он наклонился чуть вперед, уперев ладони в стол. Его голос был низким, тихим и смертельно опасным. — Либо пишешь по собственному, — сказал он, отчеканивая каждое слово, — либо я уволю тебя по служебному несоответствию. За прогулы. За халатность. За некомпетентность. У меня достаточно оснований, чтобы твое досье не взяло в руки ни одно уважающее себя учреждение в этом городе. Выбирай. В его глазах горел холодный огонь. Это была не ссора. --- Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Звук, который поставил точку. В руках у меня остался лист. Тот самый бланк. В нижнем углу стояла ее подпись — размашистая, нервная, но четкая. Виктория Соколова. Ни слез, ни истерик, ни попыток что-то объяснить. Молча взяла, молча подписала. И ушла. Как будто ждала этого. Как будто это был ее выход из игры, в которой ей надоело быть пешкой. Я бросил заявление на стол. Бумага скользнула и легла рядом с монитором. Белое пятно на темном дереве. Могильный крест нашим служебным отношениям. И, похоже, всем остальным. Я был уверен. Абсолютно. Звонок Вадима был не сплетней, а констатацией факта. «Какой-то тип». «Прилизанный». «Сидит, болтает». Пока я варился в собственном соку на его даче, пытаясь понять, как жить с тем, что я разрушитель, она уже нашла себе отвлечение. Или замену. Все сходилось. Ее отчуждение последние месяцы, эти вечные придирки, этот запрос на «бумажку» — это же классика. Женщина начинает искать варианты на стороне, когда разочарована текущим положением. Она разочаровалась во мне. В моем мире. И нашла кого-то из своего, «нормального». Мысль о том, чтобы вызвать еë, выслушать, спросить «кто он?» — даже не приходила в голову. Зачем? Чтобы услышать вранье? Оправдания в стиле «это просто старый друг»? Жалкие попытки выгородить себя, пока глаза бегают? Я презираю оправдания. Я привык доверять фактам и инстинктам. А факт был в том, что она, не прождав и двух недель, уже сидела в ресторане с другим мужчиной. А инстинкт, острый и звериный, выл внутри, подтверждая самое худшее: меня предали. Не просто обидели словами — предали действием. И я ответил. Ярко, жестко, по-деловому. Я вышвырнул ее из своего профессионального мира. Это было единственное, что я мог контролировать. Ее присутствие здесь, в моем отделе, стало невыносимым. Каждый ее взгляд (которого она старательно избегала) был бы теперь укором и напоминанием. Каждое ее слово — возможной ложью. Я не могу работать с тем, кому не верю. А верить ей после этого… нет. Мосты сожжены. Жалости к ней не было. Была холодная, спокойная ярость. И странное, пустое чувство… облегчения? Да. От того, что неопределенность кончилась. Она показала свое истинное лицо. Не ту растерянную девчонку, которую я прикрыл собой в перестрелке, не ту умную женщину, спорящую со мной о статьях УК, а расчетливую особу, которая, недолго думая, пошла искать утешения на стороне. «Рушишь мою жизнь»? Отлично. Вот и иди строй свою с кем-нибудь другим. С тем, кто не разрушает. С тем, кто даст тебе твой дурацкий штамп в паспорте и нормальную, скучную жизнь. Я снова посмотрел на ее подпись. Раньше я ловил себя на мысли, что мне нравится, как она ставит свою фамилию. Сейчас эти буквы выглядели чужими и враждебными. Все правильно. Я очистил пространство. От лжи, от претензий, от неверности. От нее. В квартире останутся ее вещи. Завтра отправлю кого-нибудь упаковать и вывезти. Или просто выброшу. Неважно. Осталось только одно — заглушить это чертово чувство, что где-то в глубине, под толщей гнева и уверенности, сидит щемящая, никчемная надежда, что Вадим мог ошибиться. Но я эту надежду задавил. Сильнее, чем когда-либо. Потому что слабость сейчас была смерти подобна. Я сделал выбор. Как и она. И мой выбор — не оглядываться назад. Никогда.