Глава 13: Возвращение домой (Финал)

Гудки в трубке казались бесконечными. Сердце колотилось где-то в горле. Я набрала его номер на автомате, отчаянно цепляясь за последнюю соломинку. Когда он ответил, его голос прозвучал привычно-сдержанно, даже чуть уставше: — Алло? — Серёжа… — мое собственное имя сорвалось с губ хриплым шепотом. — Это я. На той стороне воцарилась пауза. Не та ледяная тишина, что была между нами все эти месяцы, а пауза удивления, осознания. — Белка? Что случилось? — спросил он, и в его тоне не было ни злобы, ни упрека. Была тревога. Старая, братская тревога. И тут меня прорвало. Не в истерику, а в сдавленный, усталый монолог. Без подробностей, без имен. — Мне негде жить. Я уволилась. Всё… всё кончено». Я ожидала всего: «А я тебя предупреждал», молчания, даже хлопнувшей трубки. Но не этого. — Где ты сейчас? — его голос стал четким, деловым. — Собираю вещи. — Собери. И поезжай домой. — Сережа, я… — Ничего. Поезжай, Белка. Сейчас. Он повесил. Я стояла на тротуаре у подъезда с двумя огромными сумками, в которых уместилась моя жизнь последних месяцев, и тихо плакала. Не от горя, а от этого простого, неожиданного «поезжай домой». После всего. --- Я оставила ключ там под потрескавшимся ковриком с надписью. Тот самый ключ, который Стас вложил мне в ладонь в своём кабинете. Металл был холодным. Я не оглядывалась на окна их — его — квартиры. Дверь в квартиру брата открылась, прежде чем я успела постучать. Походу услвшал шаги в подъезде. Он стоял на пороге в простой футболке и штанах, безо всякой милицейской выправки, просто мой старший брат. Он молча забрал у меня самые тяжелые сумки, отнес внутрь. В квартире пахло так, как пахло всегда — домашней пылью, старыми газетами и сейчас ещё… маслом и грибами. На кухне на плите шипела сковорода. — Садись, — бросил он через плечо. — Картошку почти доделал. Я опустилась на знакомый стул у кухонного стола. Всё было на своих местах. Тот самый скол на столешнице, трещинка на тарелке для хлеба. Мой мир, который я разрушила. И который, оказалось, все ещё был тут, ждал. Он ловко перевернул на сковороде золотистую, хрустящую картошку с луком и лесными грибами. Моё самое любимое с детства. То, что он готовил мне, когда я болела, когда мне было грустно, когда я сдала экзамен. Ритуал примирения и заботы. Он разделил содержимое сковороды на две тарелки, поставил передо мной одну, сел напротив. Потом встал, заварил чай — крепкий, черный, с лимоном, как мы всегда пили. Мы ели молча. Первые несколько минут тишина была густой, но не враждебной. Она была заполнена простым действием — едой. Теплая, жирная, невероятно вкусная картошка размораживала что-то внутри, сковывавшее грудь льдом. — Спасибо, — наконец выдохнула я, не поднимая глаз от тарелки. — Не за что, — он отпил чаю. — Всегда тут твое место. Знаешь это. — Я думала, ты… никогда не захочешь меня видеть. Он тяжело вздохнул, отодвинул тарелку. — Видеть-то не хотел. С тем, с кем ты связалась… — он не договорил, махнул рукой, отгоняя призрак Карпова. — Но чтобы ты на улице ночевала? Или к какой-то подружке поехала? Нет уж. Ты моя сестра. Белка. Всегда будешь. Даже если совершаешь дурацкие поступки. В его словах не было слащавого всепрощения. Была суровая, братская констатация факта: кровь толще воды, глупее политики и обид. Он мог злиться, отгораживаться, но когда пришла беда — дверь оказалась открыта. Без условий. Без допросов. Я доела картошку, чувствуя, как по телу разливается долгожданное, простое тепло. Не то, что сжигало меня в объятиях Стаса, а то, что согревало изнутри. Тепло дома. Тепло принятия, пусть и не одобрения. — Я все испортила, — тихо сказала я. — Да, — согласился он безжалостно. — Испортила. Теперь будем расхлебывать. Вместе. Чай допивай, ложись спать. Завтра… завтра видно будет. И в этой простой фразе — «ложись спать» — была любовь и защита. Я была сломлена, унижена, выброшена из своего же счастья. Но я не была одна. И это, как оказалось, было самым главным. --- Сон, когда я наконец до него добралась, был тяжелым и беспокойным. Меня мутило еще за ужином, но я списала это на стресс, на слезы, на ком в горле от всей сегодняшней катавасии. Организм будто пытался отторгнуть не только картошку с грибами, но и весь этот день — унизительное увольнение, холодные глаза Стаса, сумбурный переезд. Приступ накатил внезапно. Не волной тошноты, а резким, болезненным спазмом где-то глубоко под ложечкой. Я едва успела сорваться с кровати и добежать до туалета, прежде чем сегодняшний ужин, а с ним, кажется, и последние остатки иллюзий, болезненно вырвались наружу. Я сидела на холодном кафельном полу, прислонившись к стенке ванны, слабая, с противным вкусом во рту и трясущимися руками. Сердце колотилось бешено. В квартире стояла тишина, прерываемая лишь храпом Сережи из соседней комнаты — крепким, беззаботным храпом человека, который сделал что мог, и теперь его совесть чиста. Я пыталась отдышаться, глотая воздух, когда мысль ударила меня, как обухом по голове. Не просто мысль — осознание, холодное и цепкое. Месячных давно не было. Я замерла, пытаясь вспомнить. Последний раз… Когда? Перед всем этим? В том напряженном, ссорном периоде? Я так была поглощена своими обидами, его холодностью, этой гнетущей атмосферой в «нашей» квартире, что совершенно выкинула это из головы. Сейчас, в туалете брата, после всего, что случилось, дата вырисовалась с пугающей четкостью. Очень давно. Слишком давно для простой задержки на нервной почве. Паника, острая и липкая, поползла по спине. Нет. Не может быть. Не сейчас. Не после того, как он вышвырнул меня из своей жизни с таким презрением. Не после того, как я назвала его разрушителем. Это было бы слишком жестоко. Слишком пошло, как дешевый мыльный сериал. Мне нужно было знать. Сейчас же. Но часы на телефоне показывали половину третьего ночи. Круглосуточные аптеки были в паре километров отсюда, в не самом безопасном районе. Идти одной, в таком состоянии? Безумие. Да и сил не было. Я едва могла подняться с пола. Я сидела, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь. «Не сейчас, — шептала я сама себе. — Это просто стресс. Нервы. Все наложилось». Но другая часть мозга, холодная и рациональная, уже складывала пазл: перепады настроения последние месяцы, которые я списывала на ссоры, усталость, странные пищевые капризы, неприязнь к запаху его сигарет, которая стала особенно острой… и вот эта рвота. Я закрыла глаза, и перед мысленным взором всплыло его лицо — не то, искаженное гневом сегодня, а другое. Спокойное, уставшее, каким оно бывало редкими утрами, когда он смотрел на меня спящую. Вспомнилось, как его рука лежала на моем животе в полусне, тяжелая и теплая. И что-то внутри сжалось от невыносимой, дикой смеси ужаса и… надежды? Нет, не надежды. Паники. Чистой, животной паники. Я не могла себе этого позволить. Не могла ставить себе никаких статусов, строить никаких планов на основе догадок. Это должно было подождать до утра. До светлого, трезвого утра, когда я смогу купить тест, сделать все по правилам и посмотреть правде в глаза. Какой бы ужасной она ни была. Я с трудом поднялась, сполоснула лицо ледяной водой, глядя на свое бледное, испуганное отражение в зеркале. «Завтра, — сказала я ему беззвучно. — Разберемся завтра». Но, возвращаясь в комнату и глядя на спящего брата, который снова приютил меня, не задавая вопросов, я понимала одно: каким бы ни был результат завтрашнего дня, он снова перевернет все с ног на голову. И на этот раз последствия могут быть уже необратимыми. --- Утро было серым и влажным. Я притворилась спящей, когда Серёжа, осторожно ступая, собирался на работу. Я слышала, как он на кухне поставил чайник, как хлопнула входная дверь, как замок щелкнул. Только тогда я позволила себе открыть глаза и вдохнуть полной грудью воздух, густо замешанный на страхе и неизвестности. Мысль сделать тест при нем даже не возникала. Его реакция… Он только-только впустил меня обратно, через боль и обиду. Бросил мне спасательный круг, когда я тонула. Сказать ему такое сейчас? Это было бы похоже на взрыв гранаты в хрупком шатре нашего перемирия. Нет. Сначала факты. Потом… потом видно будет. Я быстро умылась, натянула первую попавшуюся толстовку и выскользнула из квартиры. В ближайшей аптеке у кассы я чувствовала себя вором, выкладывая на прилавок четыре разные коробочки. Самые дорогие, самые «точные». Фармацевт, пожилая женщина, бросила на меня быстрый, понимающий взгляд и пробила товар без комментариев. Ее молчаливое понимание было унизительнее любых слов. Обратно я почти бежала, сжимая пакет так, что пластик врезался в пальцы. В квартире было тихо и пусто. Слишком тихо. Я разложила коробки на краю раковины в ванной, как смертный приговор, и методично, с ледяной, отстраненной точностью, начала проходить процедуру. Один тест, второй, третий, четвертый. Время, предписанное инструкцией, тянулось мучительно долго. Я стояла, уставившись в стену, стараясь ни о чем не думать, но мысли лезли в голову, как осы: «Что, если…», «А как же…», «Он ведь…». Я повернулась. И мир рухнул. Тихо, беззвучно, рассыпавшись на осколки. Две полоски. На первом тесте. Я схватила второй. Две полоски. Третий. Четвертый. Все одинаковые. Яркие, недвусмысленные, насмешливо-четкие. Положительные. Все четыре. В ушах зазвенело. Я опустилась на крышку унитаза, не в силах оторвать взгляд от этих маленьких пластиковых палочек, выстроившихся в ряд на кафеле. В голове поднялся настоящий рой. Мысли сталкивались, разбивались, не складываясь в картину. Ребенок. Его ребенок. Стаса. От этой мысли стало физически плохо. Не от отвращения, а от чудовищной, сюрреалистичной нелепости. Тот, кто двенадцать часов назад вышвырнул меня из своей жизни с холодной яростью, оставил во мне часть себя. Навсегда. Что теперь? Сказать ему? Мысль вызвала приступ горького, почти истерического смеха, который я подавила, прикусив кулак. Сказать? После вчерашнего? После его взгляда, полного уверенности в моем предательстве? Он даже не дал мне слова сказать. Он поверил Вадиму на пустом месте. Он увидит в этом не факт, а манипуляцию. Попытку его вернуть, привязать. «Удобно забеременела, как только появился другой», — вот что он подумает. Он вышвырнет эти тесты мне в лицо вместе с деньгами на аборт. Или просто хлопнет дверью. Оставить? Растить одной? Страх, холодный и липкий, сковал грудь. Я только что потеряла работу. Живу у брата, с которым отношения висят на волоске. У меня нет ничего. Ни стабильности, ни поддержки. Только его ребенок под сердцем, который уже сейчас, кажется, напоминает о себе новой, подкатившей тошнотой. Сказать Сереже. Это было неизбежно. И самое страшное. Он только-только начал оттаивать. А я принесу ему такую новость. Что он скажет? Он ненавидит Стаса. Ненавидит все, что с ним связано. А это… это самая прямая, кровная связь, какую только можно представить. Он может снова выгнать меня. На этот раз уже навсегда. И будет прав. Я взяла один из тестов, сжала его в руке так, что пластик треснул. Две полоски не исчезли. Они были реальностью. Моей новой, ужасающей реальностью. Я была в ловушке. В ловушке собственного тела, своих решений, последствий своей запретной любви. И выхода, простого и чистого, не было. Было только тяжелое, неподъемное «что дальше?», нависшее надо мной, как темная, низкая туча. И тишина пустой квартиры, в которой эхом отдавался рой моих мыслей, не находивших ответа. Продолжение следует...