День 3

Обыск. После допроса Лили участковые вернулись к месту трагедии. Дом. Подвал. Следы. И, конечно, — записка. Та самая, которую они приняли за предсмертное письмо. Та самая, которую я не писала. "Дорогие мои родители, простите меня. Я сделала это с собой..." Слова — чужие. Интонация — не моя. Капитан, высокий, с тяжёлым взглядом человека, видевшего слишком многое, вертел листок в руках. В его глазах читалось напряжение. Неуверенность. Подозрение. — Слишком чисто, — пробормотал он, почти себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышала. Он чувствовал: что-то здесь не так. Молодой сержант, совсем ещё зелёный, пытался выдать очевидное за правду: — Может, она заранее всё спланировала?.. Сейчас дети… они ведь… Капитан его перебил: — Почерк ровный. Ни одной помарки. И… Эмили была левшой. Спасибо тебе, капитан. Хоть кто-то ещё помнит меня, а не то, что о мне написали. Но это было только начало. Когда подвал ничего больше не дал, они направились в дом. Медленно, методично, словно шагали по пустым страницам чужого дневника, выискивая в каждом углу подсказки. Комната за комнатой. Ничего. Последняя дверь. Моя комната. Там всё было так, как я оставила в тот день. Рюкзак на стуле. Расчёска с застрявшими в ней тремя моими волосками. Кружка с наполовину остывшим чаем, который уже начал впитывать пыль. Они ничего не трогали. Родители не смогли. Им казалось — стоит сдвинуть хоть одну вещь, и я исчезну окончательно. Сержант остановился у шкафа. Открыл. Простой школьный пиджак, пара платьев. — Пусто. Но капитан не торопился. Его взгляд скользнул по прикроватной тумбочке… — А это что? Он наклонился, приоткрыл заднюю стенку — и нашёл. Мой дневник. Маленький, в мягкой тёмной обложке. Там, где я прятала всё, чего не могла сказать вслух. Каждую обиду. Каждую слезу. Каждое имя. — Вот она, настоящая Эмили, — сказал капитан. — Возможно, здесь ответы. Нет, капитан. Здесь не "возможно". Здесь всё. Теперь ты ближе. Осталось только открыть. Когда капитан открыл мой дневник, он не ожидал найти то, что нашёл. Там было слишком много правды. Такой, которую я прятала от всех. Даже от самой себя. "Если кто-нибудь когда-нибудь это прочитает — всё кончено. Но я больше не могу держать это в себе. Он старше. Он — учитель. И я влюблена." Да, у меня был роман. Запрещённый. Опасный. Глупый. Но тогда он казался единственным, что делало меня живой. Всё началось банально. Как у многих подростков — с лайка под фотографией. Он написал первым. Вежливо. Уверенно. С намёком. Я не хотела отвечать. Но Лили… Лили настаивала. — Да просто пообщайся, ты чего. Он же симпатичный. — Это может быть весело. Я не знала, кто он. Думала — студент, может, старше на пару лет. Оказался гораздо старше. И не просто "старше" — учитель. Новый преподаватель, только приехавший из другого штата. Коллега моего отца. Я узнала об этом случайно, когда отец ужинал с мамой и между делом упомянул: — К нам в школу пришёл новый — Алекс. Спокойный парень, вроде ничего. Работал в частной гимназии до этого. Алекс. Я помню, как застыла с вилкой в руке. Имя обожгло. Он не говорил, где работает. Говорил: "Это неважно". Теперь стало слишком важно. Он клялся, что мы "просто разговариваем". Что "чувства — вне возраста". А я... я хотела верить. Каждое его сообщение казалось лекарством от одиночества. Он был внимательный, ласковый, и умел говорить так, как никто из моих ровесников не умел. Наши встречи были тайными. Всегда — вне школы. Всегда — быстро. Всегда — с напряжением в воздухе. Я всё записывала. В дневнике. Потому что мне не с кем было поделиться. Потому что иначе бы я взорвалась. И теперь эти страницы — в руках капитана. Он читает. И понимает: Это не просто роман. Это мотив. Он смотрит на сержанта, и в его голосе нет больше сомнений: — Мы должны найти этого учителя. Немедленно. — Думаете, он?.. — Сержант сглотнул. — Я думаю, что Лили знала об этом. Я думаю, что кто-то хотел, чтобы Эмили замолчала. Я стою в углу комнаты. Смотрю, как они читают мои тайны. Я мертва. Но теперь кто-то ещё знает правду. И если они не остановятся — они дойдут до самого конца.