Глава 3.

Годы пролетели, как осенние листья, уносимые холодным ветром. Книга отца, переплетённая в кожу с трещинами, похожими на карту забытых земель, пылилась на полке. Я открывал её лишь изредка, пробегая глазами по выцветшим строкам: «Сила требует жертв, но разум требует ясности». Страницы пахли дымом и железом, словно в них всё ещё тлела память о битвах отца. Нам с Тамечизу исполнилось тринадцать. За это время его чёрные волосы, всегда идеально гладкие, стали длиннее и острее, словно клинки. Он почти не вылезал из библиотеки, где полки гнулись под тяжестью свитков с печатями запретных заклинаний. Воздух там всегда был густым, как смола, а свет фонаря на его столе рисовал на стенах тени существ с слишком многими суставами. Наши тренировки за домом превратились в ритуал. Каждый удар «Алчности» Тамечизу оставлял в воздухе шрамы из чёрного дыма, а «Безразличие» в моих руках тяжелело, будто впитывало страх. Сегодня, как всегда, я проиграл. — Ты снова проиграл, Ахиру, — голос брата звучал как скрип ножен по ржавому лезвию. — Тренируешься или считаешь ворон? Он прижал клинок к моему горлу. Лезвие «Безразличия» в моей руке задрожало, а гарда в виде черепа обожгла ладонь, будто упрекала в слабости. — Да, но не так упорно, как ты, — я откатился в сторону, смахивая песок с коленей. Пятка наткнулась на корень, и в ушах зазвучал шепот леса — те самые голоса, что всегда смеялись на краю сознания. Тамечизу щёлкнул языком, поправляя чёрные волосы, собранные в низкий хвост. Его глаза, цвета перегоревшего угля, скользнули к книге на пне. Обложка из шкуры неизвестного зверя пульсировала в такт его дыханию. — Тебе бы читать, — он пнул «Безразличие» в мою сторону. Клинок воткнулся в землю, и из трещины выползли сизые побеги — мёртвые травы оживали, кристаллизуясь в стеклянные шипы. — Да-да, сэнсэй, — я усмехнулся, выдёргивая меч. Холод от рукояти пронзил вены, гася жар усталости. Вдали кричала иволга — её зов манил в чащу, где воздух дрожал от шепота невидимых крыльев. Мы снова сошлись в стойке, но из-за спины раздался голос, перекрывший звон стали: — Мальчики! Идите есть! — Мать стояла на пороге, её серебряные волосы сливались с отсветом заката. В руках она сжимала поднос, откуда струился пар с запахом полыни и тревоги. Я закинул «Безразличие» за спину, ощущая, как его рукоять леденит кожу даже через ткань. Тамечизу же продолжил тренировку — его клинок выписывал в воздухе руны, светящиеся кровавым светом. — Я не голоден. — Сынок... — её пальцы сжали край фартука так, что побелели костяшки. На запястье алел свежий ожог в форме спирали — знак ослабевающей печати. — Хотя бы немного... — Я. Не. Буду. — он произнёс это, не оборачиваясь. Каждое слово падало как камень, оставляя вмятины в тишине. Мать замерла, её тень на земле изогнулась, словно под ударом невидимого кнута. Потом она медленно повернулась, и я последовал за ней, чувствуя, как «Безразличие» на спине тяжелеет с каждым шагом. ------ Столовая погрузилась в зыбкий полумрак — свечи в бронзовых подсвечниках догорали, отбрасывая трепещущие тени на стены, расписанные фресками с драконами. Запах тыквенного супа смешивался с терпким ароматом полыни, витавшим в воздухе с тех пор, как мать начала добавлять обережные травы в каждое блюдо. Пустая скамья напротив зияла как рана. Миска Тамечизу, всё ещё полная, дымилась укоризненно — пар клубился над ней, принимая очертания то ли змеи, то ли спирали. — Ахиру... — мать положила ложку с тихим звоном фарфора. — Ты точно не замечал ничего... неестественного в нём? Я замер, ощущая, как холодок от «Безразличия» за спиной ползёт по позвоночнику. В окно заглядывал лунный свет, подсвечивая серебристые пряди её волос — за последний год они стали седыми, будто пеплом припорошило. — Он всегда был таким, — пробормотал я, ковыряя ножом трещину в столе. На дереве остались старые царапины — следы детских игр, когда мы с братом ещё делили одну кровать. — Холодным. Расчётливым. Как будто... — язык предательски запнулся. — Как будто готовится к войне? — она закончила за меня, и в её голосе прозвучала горечь. — Твой отец тоже так начинал. Пока не осознал, что сила — это клетка. ------ Комната погрузилась в зыбкий полумрак — пыльные лучи закатного солнца пробивались сквозь тяжёлые бархатные шторы, подсвечивая миллионы кружащихся в воздухе частиц. Ахиру сидел на краю кожаного кресла, потрёпанного временем, с книгой отца на коленях. Переплёт, сработанный из шкуры неизвестного существа, холодил пальцы даже сквозь ткань перчаток. На обложке, украшенной потускневшей серебряной инкрустацией, угадывался герб: два дракона, пожирающих собственные хвосты. Страницы пахли железом и ладаном, а при перелистывании шелестели, словно змеиное шипение. Он водил пальцами по краю бумаги, чувствуя подушечками шероховатости — годами кто-то пытался стереть следы на этих листах. И вдруг... едва заметная неровность. Две страницы, слипшиеся так искусно, что шов напоминал тончайший волосок. Ахиру прижал ноготь к щели, ощущая липкое сопротивление старого клея. Воздух внезапно сгустился, будто сама комната затаила дыхание. Минуты тянулись, как смола. Каждое движение рождало едкий запах горелой кожи — не то от пергамента, не то от его перчаток. Наконец, с тихим хрустом, словно ломалась кость, страницы разделились. В воздухе вспыхнули искры малинового света, осветив текст, написанный витиеватым почерком отца. Чернила, некогда черные, выцвели до цвета запёкшейся крови. «Однако, у обоих клинков есть особое свойство. Чтобы стать проклятием, нужна кровь, отравленная тьмой. Возьми Алчность или Безразличие — пронзи грудь, позволь стали вобрать яд души. Ты поглотишь силу, но... ████████████████████» Ниже — хаотичные зачёркивания, будто страницу рвали когтями. Некоторые строки прожжены дырами, из которых сочилась липкая субстанция, похожая на смолу. Ахиру прикоснулся к пятну — пальцы прилипли, а в ушах зазвучал смех, слишком низкий для человеческого горла. Вторая страница сохранилась лучше, но буквы плясали, словно пытались сбежать с пергамента: «...существо в проклятой форме не знает боли. Плоть регенерирует, питаясь страхом жертв. Скорость превосходит смерть. Но цена — ██████. Помни: каждое возрождение отнимает частицу того, что делает тебя человеком. Сначала сны. Потом — голос. Затем...» Текст обрывался. На полях чьей-то дрожащей рукой было выведено: «Он пробудился. Они идут». Ахиру почувствовал, как гарда «Безразличия» за спиной содрогнулась. Череп на рукояти щёлкнул зубами, а клинок заныл, будто зовя к действию. Внезапно страницы задрожали — чернила поползли вниз, складываясь в новый рисунок: силуэт с четырьмя руками и двадцатью глазами. Под изображением проступили слова: «Сукуна ждёт. Ты избран. Или... ты — приманка?» За окном грохнул гром, хотя небо было ясным. Ветер сорвал шторы, и Ахиру увидел — на стене библиотеки, куда падал свет от клинка, танцевала тень. Не его. И не человеческая. ------ Книга лежала передо мной, как запечатанный гроб. Её переплёт, потрескавшийся от времени, напоминал кожу древнего ящера. Я провёл пальцем по тиснёному названию — «Хроники Проклятых Клинков» — и ощутил подушечками лёгкую пульсацию, словно внутри билось сердце. «Безразличие» за моей спиной отозвалось глухим гулом, будто череп на гарде скрипнул зубами. Открыл первую страницу. Чернила, когда-то угольно-чёрные, выцвели до ржаво-бурого оттенка. Строки плясали перед глазами, словно пытались убежать. «Безразличие — не оружие, а зеркало. Оно отражает пустоту в душе носителя...» Я моргнул — и текст изменился. Буквы перестроились, образуя новые предложения, которых раньше не было: «...Клинок выжжет твои страхи, но оставит пепел вместо сердца. Чтобы владеть им, отдай первую слезу, последний смех и память о материнском голосе...» Страница внезапно стала влажной. Капли, похожие на смолу, выступили вдоль полей, склеивая пальцы. Я дёрнул руку, но липкая субстанция потянулась за ней чёрными нитями. «Безразличие» вздрогнуло в ножнах, и нити рассыпались в прах, пахнущий горелым волосом. ------- «Создавая этот клинок, я сплавил пепел тысячи проклятий с костями своего наставника. Его последние слова: "Ты возомнил себя богом, но станешь рабом". Гарда в форме черепа — не символ смерти, а предупреждение: каждый удар будет пожирать часть твоего "я". Береги слёзы — они последний якорь человечности...» Я перевернул страницу — и воздух наполнился шепотом. Голоса накладывались друг на друга, как волны: — Не доверяй брату... — Он уже выбрал тьму... — Пронзи его сердце, пока он не сделал это первым... Текст снова изменился. Теперь он описывал технику, которую мы с Тамечизу отрабатывали утром: «Удар восходящей змеи». Но детали были иными. Вместо блокировки — смертельный выпад в горло. Вместо защиты — подсечка с расчётом перерезать сухожилия. На полях красовалась схематичная зарисовка: два силуэта, один с «Алчностью» в груди другого. ------- Воздух сгустился, словно сам лес затаил дыхание. За окном завыл ветер, но это был не обычный ветер — звук напоминал скрежет когтей по стеклу, смешанный с хриплым смехом. Деревья за окном закачались неестественно резко, их ветви скрючились, будто гигантские пальцы, готовые схватить дом. Мать ворвалась в комнату, её серебряные волосы растрепались, а на лице застыла маска ужаса, которую я никогда прежде не видел. — Ахиру, быстро! — её голос дрожал, но руки оставались твёрдыми. Она схватила меня за запястье, и я почувствовал, как её пальцы леденеют от адреналина. Шкаф, в который она меня втолкнула, пах старым деревом и лавандой — запахом детства. Резные совы на дубовых дверцах, когда-то казавшиеся уютными, теперь смотрели на меня пустыми сапфировыми глазами. Внутри висели материнские платья, ещё хранившие тепло её тела. На полке лежала моя старая игрушка — деревянный дракон, которого вырезал отец. — Не шевелись. Не дыши. Не плачь, — она прижала ладонь к моей щеке. Её кольцо с рубином впилось в кожу, оставляя крошечную звёздочку-отметину. — Что бы ни случилось — не выходи. Дверца захлопнулась. Темнота стала абсолютной, лишь тонкая полоска света пробивалась через щель. Я прижался лбом к холодному дереву, пытаясь разглядеть происходящее. Снаружи загрохотало. Стены дома затряслись, с полок посыпались книги. На полу заплясали тени — слишком длинные, слишком изломанные, чтобы быть человеческими. — Он здесь... — послышался голос, от которого кровь застыла в жилах. Звук напоминал скрип ржавых петель, смешанный с бульканьем кипящей смолы. — Пахнет потомством предателя. Мать метнулась к камину, её бледное платье мелькнуло в отсветах огня. В руках блеснул кухонный нож — тот самый, которым она резала хлеб по утрам. — Покажитесь, твари! — крикнула она, и в её голосе впервые прозвучала ярость. — Вы получите только пепел! Из угла выползло нечто. Существо напоминало сплав насекомого и человека: хитиновый панцирь, шесть суставчатых ног, лицо, усеянное жёлтыми глазами без век. За ним возникло второе — бесформенная масса с клыками, растущими прямо из грудной клетки. — Где пальцы Короля? — зашипело первое, щелкая мандибулами. — Отдай, и мы убьём его быстро. Мать бросила в него нож. Лезвие вонзилось в хитин с глухим стуком, но чудовище лишь захохотало. — В шкафу... — прошептало второе, поворачивая клыки в мою сторону. Сердце прыгнуло в горло. Я отпрянул, ударившись спиной о стенку. Деревянный дракон упал с полки, и его голова откололась с тихим щелчком. Мать вскинула руки. Рубин на её кольце вспыхнул алым, и воздух наполнился гулом — будто гигантский колокол зазвонил под землёй. — Ты не возьмёшь его! — её голос эхом отразился в стенах. Существа бросились вперёд, но тут пол под ними провалился. Из трещины вырвались языки синего пламени, и комната наполнилась вонью горелой хитиновой плоти. Мать упала на колени, кровь текла из её носа, рубин на пальце потускнел. — Беги... — её шёпот едва долетел до меня, прежде чем тени поглотили её. Щель в дверце почернела. В последний миг я увидел, как к шкафу потянулась тень с слишком длинными пальцами. ------ Тамечизу открыл глаза, и мир взорвался адским пламенем. «Алчность» на его коленях дрожала, как зверь на привязи, клинок пожирал отблески огня, ползавшего по стенам дома. Воздух гудел от проклятой энергии — тяжёлой, сладковато-гнилостной, словно в комнату ворвался сам трупный ветер. Из дыма шагнуло существо. Его тело состояло из переплетённых корней, сочащихся чёрной смолой. Вместо лица — пустота, усеянная светящимися зелёными точками, как россыпь ядовитых светлячков. — Ты пахнешь страхом, отродье, — голос существа скрипел, будто по камню волочили костяные пальцы. — Предательская кровь твоего рода кричит из земли. Мы вырвем её. Лапа-лоза взметнулась к Тамечизу, обрастая шипами размером с кинжал. Он рванул «Алчность» вверх, и клинок взвыл, разрезая воздух багровым следом. Лоза рухнула на пол, извиваясь, как перерубленная змея. — Кто вы?! — крикнул Тамечизу, отступая к стене. За спиной уже шипело второе проклятие — бесформенный комок тьмы с щупальцами вместо рук. — Судьи, — проворчало существо, и пол под ногами Тамечизу ожил. Доски проросли колючими стеблями, опутав его лодыжки. — И палачи. Тамечизу взревел, рубя лозы, но на каждую рассечённую тварь вырастали две новые. Шипы впились в бёдра, цепляясь за мышцы. Кровь, тёплая и густая, заструилась по ногам. — Сдавайся. Твоя душа будет гореть ярче этого дома, — из тьмы выплыло третье существо, его тело мерцало, как масляная плёнка на воде. Тамечизу оглянулся. Сквозь дыру в стене он увидел, как рушится крыша спальни — та самая, где на потолке отец нарисовал созвездия. «Алчность» дрогнула в его руке. В этот миг щупальца сдавили горло. Воздух стал густым, как кисель. Меч выпал из ослабевших пальцев. — Теперь... — существо подняло «Алчность», и клинок застонал, будто от боли. — ...умри как отец. Лезвие вонзилось в живот. Тамечизу выгнулся, ожидая вспышки боли... но вместо неё по жилам разлился холод. — Что... — существо отпрянуло. Из раны хлынула не кровь — тьма. Чёрные волны окутали Тамечизу, сшибая проклятий как щепки. Его кости затрещали, перестраиваясь. Кожа лопнула, открывая чешую, твёрдую как адамантит. На висках выросли рога — изогнутые, как луки повелителя демонов. — Он... пробудился! — завопило существо, превращаясь в пепел. Тамечизу (если это ещё был он) поднял голову. В глазах плясали зелёные огни — те самые, что светились в пустоте лица проклятия. «Алчность» сама впрыгнула в его руку, клинок теперь горел чёрным пламенем. Энергия взрыва вырвалась кольцом, снося стены и вырывая деревья с корнем. Когда дым рассеялся, на месте дома осталась лишь воронка, а Тамечизу исчез. Где-то в глубине леса, меж обугленных сосен, глухо забилось новое сердце.