Глава 2.

Луна заглядывала в окно, окрашивая комнату в мерцающий синевой свет. Мать сидела на краю татами, её пальцы дрожали, перебирая страницы древнего фолианта с потёртой кожей переплёта. Тамечизу вошёл бесшумно, словно тень, его тёмные глаза сверкнули холодным любопытством. Он сел напротив, скрестив ноги, а я прижался к стене, чувствуя, как под ладонью шелушится краска с семейного герба — двух карпов, пожирающих друг друга. — Ваш отец... — мать начала после долгой паузы, и голос её звучал так, будто она вытаскивала из груди ржавые гвозди, — был не просто шаманом. Он был проклятием. Страница с треском перелистнулась, и я увидел иллюстрацию: человек с лицом, скрытым в тенях, стоял на горе из черепов. Его руки были обвиты цепями, а за спиной реял силуэт чудовища с четырьмя глазами. — Тысячу лет назад мир захлестнула тьма, — продолжила она, в её словах слышался хруст костей. — Проклятия рождались из страха, ненависти, лжи... Они пожирали людей, как саранча посевы. Но ваш отец... — её взгляд упёрся в Тамечизу, будто проверяя, не сбежала ли его душа, — был особенным. Он стал первым проклятием, обретшим человеческий разум. Брат не моргнул. В его зрачках отражались языки пламени с иллюстрации, будто в глубине уже горел ад. — Он и Рёмен Сукуна, Король Проклятий, — мать провела пальцем по строке, где чернила слились в кровавое пятно, — превратили континенты в пепел. Но однажды отец... разочаровался. Увидел в людях не грязь, а искры в темноте. Она резко захлопнула книгу, и пыль взметнулась в воздухе, закружившись в луче лунного света. — Он предал Сукуну. Вырвал его душу и разделил на двадцать пальцев, — её ноготь впился в обложку, оставив царапину. — Но сила требовала жертвы. Его тело рассыпалось, как песочный замок, и тогда он создал их... — мать посмотрела на нас по очереди, — Алчность и Безразличие. Два клинка, в которые вковал остатки своей души. Тамечизу прикоснулся к своей груди, будто ища под кожей лезвие. — Проклятая энергия... — мать встала, и её тень на стене вытянулась в монстра с рогами, — это яд и лекарство. Шаманы направляют её, как воду по каналам. Но вы... — она обвела нас взглядом, — вы рождены из неё. Как и он. За окном что-то заскрежетало, будто когти царапали дерево. Я потянулся к занавеске, но мать резко схватила моё запястье. — Слушайте, — прошипела она, и в голосе впервые прозвучал страх. — Они уже знают, что вы живы. ----- Лунный свет струился сквозь щель в шторах, разрезая комнату на части, словно лезвие. Тамечизу сидел на краю кровати, его силуэт сливался с тенями, а фонарик под подбородком бросал снизу жутковатое свечение. В руках он сжимал ту самую книгу — её обложка, покрытая шершавой кожей неизвестного существа, казалась живой в полумраке. — Собрался читать на ночь? — спросил я, натягивая одеяло до подбородка. В воздухе витал запах ладана, смешанный с едва уловимым дымком, будто где-то тлела древняя бумага. — Ага, — бросил он, не отрывая глаз от страниц. Его пальцы скользили по тексту слишком быстро, словно он не читал, а впитывал слова. — Что читаешь? — я закинул руки за голову, наблюдая, как пылинки танцуют в луче фонаря. — Классическую литературу, — он перевернул страницу с резким шелестом. Алые иероглифы на полях вспыхнули на мгновение, будто глаза чудовища в темноте. Тишина повисла густая, как смола. За окном заскрипели деревья, их ветви царапали стены дома, словно прося пустить внутрь. — Знаешь, Тамечизу... — я повернулся к нему, пытаясь разглядеть выражение его лица. — Я всегда думал, каков был отец. Мама говорила, он стал... сострадательным. Брат замер. Свет фонаря дрогнул, и я увидел — его губы искривились в усмешке, слишком взрослой для десятилетнего. — Сострадание — слабость, — прошипел он, и голос его на миг стал двойным, словно кто-то говорил сквозь него. — Он предал свою природу. А предатели... — страница смялась в его кулаке, — ...не заслуживают памяти. В углу комнаты что-то щёлкнуло. Мы оба вздрогнули. На полке, где обычно стояли куклы-обереги, теперь лежал один из отцовских клинков — «Алчность». Его лезвие, обычно тусклое, светилось синевой, как болотный огонёк. — Спи, Ахиру, — Тамечизу погасил фонарь, погрузив нас во тьму. — Завтра будет... интересный день. ----- Солнечный луч, пробившийся сквозь ставни, дрожал на полу, словно испуганный зверь. Тамечизу подошёл к матери бесшумно, как призрак, его тень легла на стол, исказившись в очертаниях хищной птицы. Она вздрогнула, словно клинок коснулся её шеи, но не подняла глаз от пергаментов, испещрённых кроваво-красными печатями. — Мама, расскажи про Алчность и Безразличие, — его голос звучал как скрип ножен. Мать замерла. В воздухе запахло озоном, будто перед грозой. Она кивнула, проведя пальцем по рубиновому амулету на груди — тот вспыхнул, словно капля сердца. Сундук в углу комнаты, покрытый паутиной трещин, затрещал, будто его рвут изнутри. Когда крышка откинулась, свет заполнил комнату: два клинка лежали на чёрном шёлке, словно змеи, готовые к удару. Алчность — самурайский меч с клинком темнее безлунной ночи. Рукоять, обмотанная белой кожей морского дракона, переходила в гарду в форме распахнутых крыльев. На навершии мерцал кристалл, внутри которого клубился дым, напоминающий лицо в агонии. Безразличие — тяжёлый цвайхандер с гардой в виде черепа, чьи глазницы светились бледно-золотым. Его клинок цвета старых костей был покрыт паутиной тончайших трещин, словно он тысячу раз умирал и возрождался. Рядом лежал деревянный футляр, испещрённый кандзи: «Тот, кто вкусит тьму, станет её рабом». — Палец Сукуны, — мать указала на футляр. Голос её стал глухим, как эхо из колодца. — Отец запечатал его кровью нашего рода. Если кто-то из вас попытается поглотить его... — она посмотрела на Тамечизу, чьи зрачки сузились в щели, — сила разорвёт вашу душу. Даже мысль об этом — предательство. Тамечизу протянул руку к Алчности. В момент прикосновения клинок взвыл, как раненый зверь, а комната наполнилась рёвом ветра. Его волосы встали дыбом, а по коже побежали синие прожилки, словно корни ядовитого дерева. Он отшвырнул меч, и тот, упав, прочертил на полу борозду, из которой сочился чёрный дым. Я схватил Безразличие. Холод пронзил кости, а в ушах зазвучал шепот: «Сломай его... Сожри...». Клинок потяжелел в тысячу раз, выгибая мои суставы. Глаза заволокла пелена, но я разжал пальцы, едва не уронив меч. На ладони остался шрам в форме черепа. — Отец оставил вам это, — мать бросила на стол две книги. Переплёты из человеческой кожи стерлись до дыр. — Управлять клинками можно лишь через боль. Алчность требует жертв, Безразличие — потерь. Но если вы объедините их... — она резко захлопнула сундук, и свет погас, — ...умрёт тот, кто слабее. Она вышла, оставив запах миндаля и страха. Тамечизу уже листал свою книгу, зажмурившись от восторга. На страницах мелькали движущиеся иллюстрации: люди с вывернутыми суставами, пожирающие друг друга. — Как думаешь об этом? — спросил я, всё ещё чувствуя ледяной след клинка в жилах. Он не ответил. Его отражение в полированном лезвии на столе было иным — взрослым, с шрамом через глаз и оскалом демона.