Глава 7 – Зелёная грива.

Она называла нас безумцами — и всё равно шла рядом, как будто быть с нами было безопаснее, чем быть без нас.

Эван Розье про Эллу Поттер

★

— Зелёный ле-еев, зелёный ле-ев! — пронзительный, визгливый голос Пивза разнёсся по коридору, будто выстрел, и разбудил замок окончательно. — Зелёный лев ходит-бродит, зелёный лев гриву портит! Элла Поттер вздрогнула, зажмурилась и инстинктивно втянула голову в плечи, когда шут гороховый — в буквальном смысле — пронёсся над ней, разбрасывая по воздуху пучки зелёных перьев. Одно из них с поразительной меткостью опустилось прямо ей на плечо. — Вот только не сегодня, — пробормотала она сквозь зубы, стряхивая перо и оглядываясь в поисках виновника. Пивз уже кружил в воздухе, рассыпая перья над проходящими студентами и напевая на разные лады свою глупую, но заразительно приставучую песню. У перил лестницы стоял Регулус Блэк — спина прямая, руки в карманах, лицо — как обычно — непроницаемое. Его взгляд был устремлён на Пивза, и если бы у взгляда была температура, шут, скорее всего, вспыхнул бы, как хворостина. — Он назвал тебя слизеринкой, — сказал Регулус, даже не повернув головы. Элла подошла ближе, пряча улыбку. На ней была слегка перекошенная мантия, шарф Гриффиндора болтался на одном плече, и в волосах, не без помощи утреннего ветра, запуталось ещё одно зелёное перо. — Ну хотя бы "лев" сказать не забыл, — фыркнула она. — Он вообще в курсе, что я на другом факультете? — Думаю, его это не заботит. Главное — устроить хаос, — отозвался Регулус. Он всё же посмотрел на неё, слегка приподняв бровь. — У тебя в волосах что-то зелёное. Элла поспешно вытащила перо и рассмеялась. Её смех был лёгким и немного неловким. — Спасибо, — кивнула она. — Представляешь, у нас зелья первым уроком. Интересно, Слизнорт всё ещё зол на Хэнксона? — Он не зол. Он просто решил, что Хэнксон — безнадёжен, — сухо заметил Регулус. — Я бы тоже расстроился, если бы кто-то залил мой лучший корень валерианы тухлым грибным настоем. Они пошли вместе по коридору, оставляя за спиной ещё звучащие отголоски песенки Пивза. Свет из высоких окон ложился длинными тенями на каменные плиты пола. Замок просыпался, как огромное живое существо — с шорохами, эхом голосов, скрипами лестниц и ароматами завтрака, ускользающими сквозь щели дверей. — А потом травология, отдельно, — с унынием вздохнула Элла. — Земля под ногтями на весь день. — И сырой запах в носу до самого обеда, — добавил Регулус. — Почти празднично. Элла рассмеялась — открыто, чуть громче, чем обычно. Регулус смотрел прямо вперёд, но уголок его рта заметно дрогнул. Эти утренние разговоры — короткие, будто случайные, — становились для них привычными. Почти как ритуал. И хоть они не были друзьями в обычном понимании — без долгих бесед или откровенных разговоров — они всё равно по-своему были близки. Когда они дошли до двери Большого зала, разговор сам собой стих — будто невидимая граница отделяла их утренний мир от гудящего, полного голосов, движения и запахов пространства. Поток учеников уже сновал туда-сюда: мантии развевались в воздухе, словно флажки, галстуки мелькали как сигнальные огни, перемешиваясь с ароматом свежего хлеба, тыквенного пюре и корицы. Под высокими потолками парили тысячи свечей, отбрасывая мягкий свет на зачарованное небо — сегодня оно было серым, затянутым пухом облаков, будто хмурое одеяло растянулось над замком. Элла замедлила шаг, чуть коснувшись локтем мантии Регулуса. Они оба остановились у порога, как по команде. Несколько мгновений они стояли молча, словно в ожидании чего-то — или, может быть, просто не хотели, чтобы этот короткий момент, почти домашний в своей тишине, закончился. — Ну что, пока? — просто сказал он, не изменив интонации, но с тем спокойствием, которое у него бывало редко, как солнечные дни в ноябре. Элла кивнула, и её голос прозвучал тише, чем хотелось бы: — Пока. Регулус свернул налево, его фигура растворилась в зелени слизеринского стола, где серебряные гербы на спинках скамей сверкали, как лёд. Элла направилась направо — туда, где тепло красных и золотых тонов уже манило к себе, как камин в гостиной. Но за эти несколько шагов, что отделяли её от гриффиндорцев, она успела почувствовать… себя почти на сцене. Взгляды. Неотвязные. Краткие, но острые. Кто-то просто смотрел — любопытно, с приподнятой бровью. Кто-то шептал соседу, кто-то хмыкал в полголоса. А кто-то, особенно из старших курсов, узнавал её фамилию и, кажется, ждал, что она споткнётся или начнёт оправдываться. Она выбрала место ближе к краю стола, где было немного спокойнее, и села рядом с Доркас Медоуз — её подругой с самого первого дня в Хогвартсе. Доркас уже успела налить себе чаю и откусить кусочек булочки. С другой стороны от неё сидела Тэмси Флетчер, второкурсница с лисьими глазами и бесконечным запасом ехидства. — Ну привет, зелёный лев, — весело протянула Доркас, и Элла только успела вздохнуть, прежде чем вторая порция ехидства раздалась от Тэмси: — Или нам стоит подыскать тебе новую мантию? — Ох, не начинайте, — буркнула Элла, украдкой натянув шарф повыше и потянувшись за тостом. — Мы просто шли рядом, это же не допрос в Министерстве. — Не допрос, конечно, — Доркас изобразила серьёзность, но глаза у неё блестели от веселья. — Но, если честно, ты выглядела так, будто вот-вот бросишь ему на прощание снитч в руки. Или вызовешь кого-то на дуэль от его имени. Тэмси прыснула, заливаясь смехом, а Элла закатила глаза и намазала тост джемом с особенно показным спокойствием. — Он просто вёл себя… нормально, — сказала она, будто защищаясь. — Не понимаю, почему всем это так интересно. — О, потому что всем скучно. И ещё потому, что, как ты думаешь, кто вчера увидел вас вместе у библиотеки? Элла отложила тост. — Нет. — Да, — победно кивнула Доркас. — Профессор Бейнс. И как ты думаешь, что он сказал? Элла прищурилась. — Что мы нарушаем школьный распорядок? — Почти. Он сказал, цитирую: «Что ж, теперь у нас есть Поттер и Блэк, только не те, кого мы ожидали». И хмыкнул. Хмыкнул, Элла! — Великолепно, — простонала Элла, уткнувшись лбом в ладонь. — Теперь я официально материал для обсуждений. — Официально и торжественно, — подтвердила Доркас, положив руку на сердце. — Я даже табличку могу сделать — «Дуэт Поттер-Блэк: выходят по утрам, шепчутся у лестниц, уходят в закат». Элла не выдержала и расхохоталась, уронив голову на плечо подруги. Доркас тоже засмеялась, и даже Тэмси — хоть и пыталась выглядеть недовольной — улыбнулась. — Ладно, ладно, — сказала Элла, отстраняясь, — вы вымотали меня больше, чем Пивз утром. — Это потому, что мы любим тебя, зелёный лев, — подмигнула Доркас, наливая Элле чай. — И в следующий раз, кстати, бери меня с собой. Если уж быть частью скандала — то хотя бы не в одиночку. Когда завтрак подходил к концу, Большой зал словно выдыхал вместе со своими обитателями. Весёлый утренний гомон стихал, ложки перестали звенеть о края тарелок, студенты лениво заканчивали еду, уже вполголоса обсуждая расписание, прогнозы по предстоящим занятиям и последние слухи. Под потолком продолжали плавать зачарованные свечи, бросая мягкий свет на столы и выхватывая из полумрака лица учеников — усталые, довольные, сонные. Элла сидела, положив подбородок на ладонь, и наблюдала, как капелька тыквенного сока медленно стекает по стенке её кружки. Весёлое утреннее возбуждение улеглось, оставив после себя странную, почти уютную тишину. За спиной уже не кричал Пивз, блины исчезли с блюд, а Тэмси и Лита, сидящие чуть поодаль, давно перешли на шепот. Даже Доркас рядом притихла, допивая чай с полузакрытыми глазами. Элле нравились эти минуты — последние перед началом учебного дня, когда все словно замирают в ожидании чего-то большого. Её плечи немного расслабились, она откинулась назад, вцепившись пальцами в кружку с тыквенным соком. Было тепло, спокойно, почти безопасно. Она подумала, что утро выдалось удачным. Почти. Именно в эту секунду, когда всё казалось на своём месте, когда тишина и тепло окутали её, как мягкий плед, кто-то резко наклонился сзади — близко, слишком близко, горячее дыхание щекотнуло мочку уха, и раздалось протяжное: — Буу Элла вскрикнула и судорожно вдохнула. Глоток сока попал не в то горло. В следующее мгновение она захрипела, подалась вперёд и с силой закашлялась, в панике пытаясь сделать вдох, но только издавала странные сипы. Горло словно сжалось, глаза заслезились от удушья, руки дрожали, кружка чуть не выскользнула. — О, чёрт, — донеслось сбоку. В этот момент к ней метнулся Эван. Он подскочил первым, без промедлений, как будто сработал на инстинктах. Снял с неё кружку, поставил на стол, прижал ладонью плечо и начал аккуратно, но твёрдо похлопывать по спине. Рядом кто-то протянул салфетку, кто-то — стакан воды, но Эван почти не отвлекался. Всё его внимание — на ней. Впервые за утро Элла почувствовала такую резкую, ощутимую благодарность к нему. Его холодный, обычно слегка насмешливый взгляд теперь был сосредоточен, внимателен, даже тревожен. — Дыши глубже, не паникуй, — пробормотал он, опускаясь чуть ниже, чтобы быть на уровне её взгляда. С трудом, с шумом, будто вынырнув из воды, Элла наконец смогла вдохнуть. Потом ещё раз. Кашель понемногу стихал. Слёзы катились по щекам не от боли — от рефлекса. Лицо пылало. Горло саднило. Но она могла дышать. Она жива… до нового розыгрыша друга. — Всё в порядке, — прохрипела она, махнув рукой. — Правда. Просто… неожиданно. — Извини, извини, честно, — донёсся до неё уже знакомый голос — с неприкрытым весельем и лёгкой ленцой. — Я не думал, что ты подавишься. Барти стоял в полуметре от неё, опершись о стол, и с видом полного невинного равнодушия глядел на то, как она отпивает воду и вытирает слёзы с лица. На его губах играла лёгкая, почти детская усмешка — довольная и одновременно вызывающая. Будто он только что успешно провернул невероятный розыгрыш. Впрочем, так оно и было. За последнюю неделю он напугал Эллу как минимум четыре раза, причём каждый — в самый неожиданный момент. Он будто специально поджидал паузы в её жизни, чтобы вбросить туда хаос. — Это что, новая форма утреннего приветствия? — процедил Эван сквозь зубы, бросив на Барти острый взгляд. Его тон был ледяным. И хотя он не двигался, чувствовалось, что ещё одно подобное "шутливое" появление — и тот точно окажется с куском пирога в носу. Или хуже. Элла только покачала головой, кашлянула напоследок и отпила ещё глоток воды. Щеки у неё всё ещё горели, голос хрипел, но сердце начало замедляться. Она перевела дыхание и слабо улыбнулась: — Я в порядке. Просто… теперь официально боюсь завтраков. — Барти, ты никогда не учишься, — вздохнула Доркас, не отрывая взгляда от своей чашки. В её голосе звучала смесь лёгкой досады и снисходительной иронии. — Тебе напомнить, чем закончился твой прошлый "бу" возле слизеринской лестницы? — Ну, там был староста. Это совсем другое дело, — с ленивой гордостью протянул Барти. — Да уж. А теперь ты решил напугать Поттера. Маленького Поттера, между прочим. Я бы на твоём месте опасалась мести со стороны брата, — протянула Доркас, наконец обернувшись. — Или, что хуже, Мародёров. Они мстят творчески. Барти широко улыбнулся, как будто это прозвучало как похвала, вообще ему каждое замечание было из разряда "спасибо за комплимент". — Я бы ещё раз напугал, но боюсь, Эван начнёт меня душить, а ты — сочинять эпитафию, — небрежно бросил он, стаскивая у Доркас с тарелки кусок пирога. — О, я уже начала, — хмыкнула та, спокойно отбирая у него салфетку. — "Здесь покоится Барти Крауч. Напугал не того Поттера". Элла, всё ещё подкашливаясь, наконец рассмеялась. Хрипло, срываясь на сип, но по-настоящему. Тепло растекалось в груди, вытесняя остатки испуга. Она посмотрела на Эвана, который всё ещё не убрал руки с её плеча, и кивнула — благодарно, без слов. Эван в ответ чуть склонил голову, наконец-то позволяя себе слабую полуулыбку, и на автомате мягко провёл рукой по её голове — будто проверяя, на месте ли она. — Ну и где ваш мозг? — лениво бросила Доркас, осматривая слизеринский дуэт. — Без него вы оба ведёте себя как потерянные тролли. — Скорее всего, он просто не считает, что завтрак должен превращаться в театр абсурда. — Или сбежал от Барти, как и половина школы, — заметила Элла, усмехнувшись, и тут же закашлялась от собственного смеха. Барти на мгновение прищурился, будто обиделся, но тут же расправил плечи и, вскинув подбородок, произнёс с привычной напускной важностью: — Все бегут от гениев. Привыкайте. — Особенно если гений забывает, что у других людей есть дыхательные пути, — буркнула Доркас, не глядя на него. Барти пожал плечами, будто соглашаясь, и в его взгляде не было ни тени сожаления — для него это был очередной повод посмеяться, а не повод задумываться. Все вместе они вышли из Большого зала, где только что царила лёгкая суета и смех, и направились к классу зельеварения. Утренний коридор был наполнен мягким светом, который пробивался через витражи, окрашивая стены в разноцветные оттенки. Они шли, подшучивая друг над другом, перебрасываясь шутками и смешными комментариями, от которых на губах Эллы появлялась искренняя улыбка.

★

Казалось, что ноябрь, едва начавшись, никак не может подойти к концу — ведь только-только они вернулись с осенних каникул, только начали привыкать к новым темам на занятиях и свыкаться с серым холодом за окнами Хогвартса. Но время, как назло, бежало слишком быстро, и вот уже последние дни месяца неумолимо подкрались, окрашивая замковые окна в мутный серо-синий и напоминая: зима всё ближе. За этот месяц Элла и Доркас успели наворотить такого, что можно было бы смело начинать писать «Хроники гриффиндорских бедствий» — и первой главой в этом опусе, безусловно, стал эпизод с кладовкой Филча. Это был, как настаивала Элла, абсолютнейший несчастный случай. Ну, может быть, совсем немного их собственной вины. Возможно, не стоило проверять действие заклинания «Incendio modicum» рядом с полками, набитыми старой ветошью, банками с непонятными веществами и чем-то подозрительно пахнущим. В любом случае, огонь вспыхнул, как по волшебству, — буквально, — и пока девочки в панике пытались его потушить, Филч уже несся по коридору, грозясь превратить их в пятна на полу. В наказание Эллу и Доркас приговорили к недельному труду на благо замка: уборка, сортировка тряпья, чистка котлов, скребление полов в подземельях — словом, всё то, от чего бежали даже старшекурсники. Работа шла, мягко говоря, неважно. Ни одна из них прежде не держала в руках метлу для мытья полов, а тряпки вели себя так, будто тоже имели к ним претензии. Но худшее было даже не в этом. Настоящим бедствием стал Пивз. О, этот беспокойный дух, словно почуяв запах веселья, начал настоящую охоту за первокурсницами. Сначала он невинно покрасил мантию Эллы в ядрёный зелёный — в тот самый момент, когда она выходила из библиотеки. На следующий день он поджидал её у входа в Большой зал и вылил сверху ведро густой зелёной краски, сделав из неё живую декорацию к Хэллоуину, который уже давно прошёл. Элла, естественно, не осталась в долгу, но её попытка ответного заклинания только подожгла перо Филча, и им добавили ещё день уборки. Но венцом всего стал тот самый обед, который гриффиндорцы запомнили надолго. Стоило Элле только сесть за стол, как с потолка на неё и всех, кто сидели рядом, обрушилось ведро слизи — липкой, вонючей и подозрительно подвижной. После того, как Пивз с торжествующим визгом ещё добавил ведро перьев, Большой зал будто замер. Мантия Эллы облепилась липкой массой, а капли медленно стекали по щекам, подбородку, рукавам. Несколько первокурсников фыркнули, кто-то прыснул в кулак. Элла ожидала взрыва смеха — и не только от своих. Но смеха не последовало. По другую сторону зала, у стола Слизерина, вместо ехидных комментариев или презрительных смешков, на лицах мелькали… улыбки. Но не злые. Они были почти одобрительными. Будто кто-то оценил и одобрил неудачу, обернувшуюся достоинством. Потому что Элла Поттер, стоя посреди общего столпотворения, вонючая, вся зелёная, вытерла слизь с лица, расправила плечи — и рассмеялась. Чисто. Звонко. Без капли стыда. Эта сцена будто развеяла всё напряжение. Пивз, поражённый отсутствием ожидаемой истерики, только фыркнул и улетел, бормоча что-то об испорченной забаве. А Элла с достоинством села обратно за стол — словно ничего не случилось. Именно в этот момент взгляды слизеринцев изменились. Позже, уже в коридоре, она столкнулась с Рабастаном Лестрейнджем. С тем, кто никогда не смотрел на людей с других факультетов, хотя даже на своих "змей" часто не обращал внимания. Его губы дрогнули в насмешливой полуулыбке, а голос прозвучал удивительно ясно: — Поттер, с такой выдержкой тебя явно распределили не туда. Слизеринская принцесса. И всё. Слово подхватили. Оно прилипло, пустило корни, пошло гулять по замку. Сначала в шутку, потом всерьёз. В коридорах шептались: «Ты слышал? Поттер теперь — принцесса Слизерина. Им-то нравится её характер». Но среди гриффиндорцев нарастало раздражение. Нет, не открытое — они не были злы. Скорее, сбитые с толку. Элла Поттер, их первокурсница, их девчонка со львиного факультета — и вдруг подружка змей? Сначала её частые разговоры с Эваном вызывали недоумение, потом появился Барти Крауч, после — Регулус Блэк. Её всё чаще можно было увидеть в их компании — в библиотеке, у озера, на коридорных переменах. А Джеймс… будто не знал, что чувствовать. Когда он впервые услышал, как кто-то называет её слизеринской принцессой, у него внутри что-то болезненно дрогнуло. Джеймс не знал, что злит его больше: это прозвище, её друзья или то, как естественно она смотрелась среди них. Он видел, как сестра отдаляется, но ничего не делал. Потому что не знал, как. А Элла… она замечала. Замечала взгляды, шёпоты, пустые места за гриффиндорским столом, когда она садилась рядом. И взгляд брата — недовольный, растерянный, обиженный… Так начался тот странный, хрупкий период — когда она жила между двух миров. Между львами, не желающими признавать дружбу с «врагами», и змеями, что внезапно приняли её по-своему, без условий. Где её смех, её уверенность, её лёгкое упрямство не высмеивали, а подмечали с уважением. И ей нравилось быть принцессой. Пускай даже и слизеринской. Иногда в гостиной Гриффиндора, пылающей светом камина, шумной от разговоров, смеха и запаха горячего какао, раздавались песенки, сочинённые Пивзом: — "Зелёный лев ходит-бродит, зелёный лев гриву портит!" — "Зелёный лев шипит всё время, лучше бы стал змеем!" Первокурсники хихикали, старшие ученики закатывали глаза, а Элла… просто сжимала зубы и старалась не реагировать. Она уже привыкла — с тех пор, как на неё во время ужина обрушилось ведро склизкой зеленой слизи, приготовленной Пивзом "в её честь", прозвище "зелёного льва" прицепилось прочно. Но не только к ней. Её дружба со слизеринцами стала слишком заметной — слишком неправильной для гордого и шумного факультета храбрецов. Однако далеко не все готовы были веселиться на чужом горе. Особенно те, кто уже успел однажды столкнуться с гневом Джеймса Поттера. Как бы сильно Джеймс ни злился на странную компанию своей младшей сестры, одного он не позволял никогда: обижать Эллу. Ни словом, ни взглядом, ни шуткой. — «Это моя сестра, ясно?» — в таких моментах в его голосе звучал стальной холод, незнакомый даже близким друзьям. А ведь Джеймса вряд ли кто-то мог бы назвать примером для подражания. Нарушение правил? Постоянное. Хулиганство? Безусловно. Проказы? Легендарные. Но… он был Поттер. Харизматичный, озорной, остроумный — учителя порой даже не пытались его остановить. Да и зачем? Он блистал на всех предметах, несмотря на кажущуюся лень, и показывал такие результаты, что его пытались ставить в пример, пусть и не вслух. — «Но это же Поттер, чему вы удивляетесь?» — вздыхали преподаватели, когда очередная проделка Мародёров снова срывала порядок. Отчислить Джеймса? Никогда. Он был золотым мальчиком, хоть и с рогами. А потому шутить над его сестрой — значило навлечь на себя и его гнев, и недовольство преподавателей. Лучше уж сразу извиниться. Правда, стоило Джеймсу исчезнуть из поля зрения — а такое случалось чаще с каждым днём — как вокруг Эллы снова сгущались тени. Завистники. Те, кого раздражало, что Джеймсу позволено всё. Те, кто не упускал шанса уколоть младшую Поттер, пока её брат был занят чем-то или кем-то другим. Но обычно у них не было и шанса. Потому что рядом с Эллой почти всегда были Эван и Барти. Эван — язвительный, но внимательный, будто всегда замечающий перемену в её настроении раньше всех. Барти — с его чуть слишком правильной манерой говорить, но внезапной готовностью встать на защиту, как будто это его долг. Они чувствовали, когда что-то не так. Появлялись вовремя. Заставляли замолчать даже самых смелых насмешников. Почти всегда. Но сегодня… Двое парней с Гриффиндора — нахальные, громкоголосые второкурсники, всегда стремившиеся выглядеть круче за счёт других, — и третий, третьеккурсник с кривым носом, который стал таким благодаря драке с Джеймсом Поттером в прошлом году, — устроили настоящий разгром. Они выждали, пока коридор опустеет, пока рядом не окажется ни Барти, ни Эвана, ни даже Доркас — и, как гиены, набросились. Сначала они вытащили из сумки Эллы всё до последней перьевой ручки. Учебники летели в разные стороны, свитки с домашними заданиями рвались пополам, некоторые пускали в ход как снежки, закидывая ими стены и потолок. Один из них вымазал чернилами её аккуратно подписанную тетрадь по трансфигурации, а другой пинал учебник по зельям, как мяч, оставляя на обложке грязные следы. Свитки с личными заметками, записи, над которыми она корпела ночами, рисунки на полях — всё это было растоптано. Бумага рвалась с хрустом, как если бы рвали не просто вещи, а саму Эллу на части. Её мантия — немного великоватая, но любимая, с аккуратно пришитым гербом Гриффиндора — была схвачена за плечи и со смехом разодрана на спине. Один из второкурсников издал победный вскрик, будто бы это было что-то героическое. А потом — последняя капля. Её пышные волосы были грубо схвачены и перетянуты в узел галстуком слизеринца. Они затянули его туго, болезненно, и смеялись, будто это была самая смешная шутка в мире. Честно, они и сами не знали, чей это был галстук. Просто подобрали валявшийся в углу библиотеки — кто-то потерял или оставил. И, как оказалось, это была их самая большая ошибка. — Эй. — Голос. Низкий, холодный, как порыв северного ветра, прорывающийся сквозь щели старинного замка. Он прозвучал так внезапно и зловеще, что трое учеников, стоявших вокруг Эллы, вздрогнули в унисон. Будто невидимая рука сорвала с них защиту, оголила до костей. Внутри всё сжалось. Казалось, даже каменные стены коридора откликнулись гулким эхом, которое прокатилось вглубь, оставляя за собой ледяной след. Но голос… Этот голос принадлежал не просто кому-то. Он принадлежал ему — Рабастану Лестрейнджу. Младший из братьев Лестрейндж, и всё же тот, чьё имя даже семикурсники предпочитали не произносить без надобности. Он не повышал голос. Никогда не кричал. И, пожалуй, именно это пугало сильнее всего. — Так вот как кошечки решают свои проблемы? — медленно, с металлической насмешкой проговорил он, его шаги раздавались гулко и уверенно. — Толпой на беззащитную девчонку? Элла почувствовала, как в груди всё сжалось. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала Рабастана по разговорам — мимолётным, полушёпотом, искажённым страхом. Он был чужим, будто тенью в толпе, незаметной до тех пор, пока он сам не пожелает быть замеченным. И вот теперь — он был здесь. Прямо за ними. Парень, державший Эллу, медленно обернулся, не осмелившись сразу заговорить. Именно в этот миг, в этот крошечный промежуток времени, Элла увидела: из разорванной сумки у её ног вывалился предмет — блестящий, металлический, острый. Маленький нож для писем — подарок Джеймса, вручённый с напутственной улыбкой перед самым отъездом в Хогвартс. Сколько же раз она вертела его в руках, не думая, что он пригодится… Не раздумывая, не давая себе ни секунды на страх, Элла метнулась вперёд. Пальцы обхватили рукоять с такой силой, будто от этого зависела её жизнь — и, может быть, так оно и было. Одним отчаянным, точным движением она разрезала пряди, за которые её держали. — Что за… — произнёс растерянно тот, кто всё ещё сжимал в ладони клок её волос, будто не до конца осознавая, что произошло. Но Элла уже отскочила назад. Сердце грохотало, лёгкие горели, как после бешеного бега. Она почти врезалась спиной в Рабастана, инстинктивно вжавшись в его фигуру, словно он был бастионом, последней преградой между ней и тем, что могла сотворить эта троица. Он не шелохнулся. Даже когда она почти задела его плечом, даже когда её дыхание сбилось и стало слышно в звенящей тишине. Лестрейндж стоял как скала — холодный, непоколебимый. Его глаза — тёмные, колючие, пронизывающие насквозь — медленно окинули троих обидчиков. В этом взгляде не было ярости. Лишь хищный, почти ленивый интерес. Будто он выбирал — кого порвать первым. Молчание стало невыносимым. Даже призрак Кровавого Барона, пролетая мимо, затормозил на секунду, будто ощутил напряжение воздуха, как перед бурей, и, вопреки своей зловещей репутации, исчез, не проронив ни слова. Рабастан шагнул вперёд. Элла, всё ещё дрожа, отступила на полшага назад, давая ему дорогу. Он не повернулся к ней ни на мгновение — всё внимание было приковано к троице. — Галстук гриффиндорца, — проговорил он, наконец, глядя на одного из парней. Голос его звучал мягко, почти устало. — Не заслуживаешь. Сними. — Что?.. — прохрипел тот, но тут же замер, потому что Рабастан сделал второй шаг — медленный, точный, угрожающе близкий. — Я сказал: сними. Или я сниму его вместе с кожей. Голос Рабастана теперь не просто резал — он давил, словно сам воздух в коридоре. Он не повысил тон, не взревел, как это сделал бы кто-то другой, менее опасный. Нет. Он говорил почти тихо, но в этой тишине звучала обречённость — хищная, ледяная, окончательная. Парень, тот самый третьекурсник, который нашел слизеринский галстук, хотел возразить, но потом встретился взглядом с Лестрейнджем — и замер. Это был не просто взгляд ученика первого курса. Это был взгляд того, кто в жизни видел больше, чем должен был, и кто не станет колебаться, если решит действовать. Руки парня дрожали, когда он наконец сдёрнул с шеи красный галстук. Слишком туго затянутый, он цеплялся, словно сопротивлялся, пока пальцы не рванули с такой силой, что ткань хрустнула в швах. Галстук упал на пол — как змея, лишившаяся шкуры. Второй из них, что до этого стоял рядом и молчал, надеясь, что его просто забудут, теперь начал медленно отступать, пятясь, как в бреду. Спиной наткнулся на холодную каменную стену. Замер. Он уже не был участником — он стал наблюдателем собственной гибели. Рабастан перевёл взгляд на третьего. Того, кто всё ещё держал в руках вырванные пряди каштановых волос. Волосы Эллы. — Брось, — произнёс он. И тот бросил. Резко. Словно волосы обожгли ему пальцы. Они упали на пол, лёгкие, почти невесомые — но каждая прядь кричала. Кричала о подлости, о боли, о бессилии. Рабастан не шелохнулся. Только чуть склонил голову — как бы спрашивая: Вы закончили? — Проваливайте, — произнёс он наконец. — Пока вы ещё в состоянии ходить. Им не надо было повторять. Никаких возражений. Никаких оправданий. Только торопливое, паническое бегство. Один споткнулся, едва не упал. Другой зацепился за угол. А тот, что с галстуком, даже не осмелился его поднять. Они исчезли, растворились в темноте коридора — как крысы, разбегающиеся от вспышки света. Тишина вернулась. Не просто обычная — а удушающая. Та, что возникает после шторма, в тот самый момент, когда понимаешь: всё, что могло случиться — уже случилось. И ты остался жив. Но внутри всё ещё гремит гром. Рабастан медленно выдохнул. Только теперь обернулся. Элла стояла у стены, будто припечатанная. Растрепанные волосы свисали на плечи, лоб был влажным от пота. Порванная сумка висела на одном ремне, как покалеченное крыло. В руке она по-прежнему сжимала нож — тот самый, для писем. Не оружие в обычном понимании, но сейчас — это было всё, что у неё было. Он посмотрел на неё. Прямо. Долго. — В следующий раз, — сказал он спокойно, почти тихо, — не стой. Режь сразу. Им вряд ли будет больно — у них слишком толстая кожа. Её губы дрогнули. Что-то хотело вырваться наружу — может быть, всхлип, может, благодарность. Но вместо этого она просто кивнула. Один раз. Медленно. Упрямо. Рабастан подошёл ближе — один шаг, другой. В коридоре всё ещё витал запах расплавленного воска от магических ламп и чего-то кислого, мерзкого, что оставили после себя те трое. Он нагнулся, поднял с пола галстук, разглядел его. — Ты знаешь, что они бы не остановились, — сказал он. — Если бы ты не вырвалась. Элла тихо ответила: — Я не думала. Просто… увидела нож. И сделала. Рабастан усмехнулся — холодно, но не издевательски. — Ага. Сделала. Поттер с ножом. Вот это уже по-настоящему интересно. — Он повернул голову, снова взглянул на неё — теперь внимательнее. — Ты была готова драться. И это правильно. Это то, что тебе понадобится. В этой школе… и в этой жизни. Элла чуть прикусила губу. Она всё ещё не могла понять: чего больше в его словах — насмешки или… уважения? — Почему ты… — вдруг тихо начала она. — Почему ты мне помог? Он пожал плечами, но не сразу ответил. Взгляд его стал чуть отстранённым, будто он не здесь — где-то в другом, тёмном коридоре своего прошлого. — Потому что ты не из тех, кто падает и плачет, — сказал он. — Ты вонзишь нож, даже если цена за это будет слишком дорогой, я уважаю это. Он развернулся, словно разговор завершён. Шагнул вглубь коридора. И замер, сказав через плечо: — А пока просто запомни: таких, как ты, всегда боятся. Особенно, когда они перестают быть беззащитными. Он ушёл, растворился в темноте, как пришёл — внезапно, молча. Оставив после себя запах озона — как после грозы. Элла долго стояла одна. Дышала. В голове шумело, пальцы дрожали. Она опустила взгляд на нож в ладони. Затем на свои волосы, те, что лежали на полу. И на галстук, забытый, брошенный. Медленно, с какой-то новой, пугающей решимостью, она подошла и встала на галстук ботинком. С усилием вдавила его в швы между плитками. Ткань сжалась под подошвой, будто сама пыталась сбежать. — Следующего раза не будет, — прошептала она. И её голос, хриплый, едва слышный, прозвучал куда страшнее любого крика. Слова не были угрозой. Это был приговор. Обещание самой себе. Заклинание, наложенное не палочкой — волей. Она постояла ещё мгновение, позволяя тишине вобрать в себя эти слова, позволяя полу запомнить её вес, позволяя самой себе поверить. Потом отступила.