Глава 8 - Порезы на душе

«Ты понимаешь, что что-то сломалось,

когда чужой голос звучит ближе,

чем родной.»

★

Гостиная встретила её тишиной и полумраком. Часы за камином едва слышно тикали, догорающий огонь отбрасывал тени на стены, и в этой тишине Хогвартс казался вдруг чужим, недобрым. Как будто сам замок чувствовал — с ней что-то не так. Она кивнула портрету Полной Дамы, шагнула внутрь, и за спиной мягко, почти с упрёком, сразу раздался щёлк, хранительница гостиной теперь точно пошла спать. Элла прошла вперёд, не спеша, будто каждое движение нужно было вымолить у собственных мышц. Каждый шаг отдавался глухо в груди, точно шагала по воде. Волосы — короткие, обрезанные криво, с рваными краями — оголяли шею и затылок, касались кожи, как лезвия. Чужие. Неживые. Ощущались, как пятно, как рана, выставленная на показ. Она чувствовала на себе их вес — не физический, а вес взглядов, от которых ей вряд ли удастся скрыться завтра. Под подошвами скрипнули половицы. Элла замерла. В углу, на диване, кто-то шевельнулся. — О, привет, — раздался ленивый, немного хриплый голос. Сонный. Спокойный. Не удивлённый. — Ты где пропадала? Сириус Блэк. Конечно. Кто же ещё мог устроиться здесь, в одиночку, почти под утро? Растянувшись поперёк дивана, с ногами на спинке, с растрёпанными волосами и сброшенным галстуком, он выглядел так, будто мир по-прежнему вращался вокруг него. Всё в нём было как всегда. И всё — раздражающе не к месту. Элла не ответила. Только остановилась у кресла, в которое любила садиться по вечерам — читать, смотреть в огонь. Сейчас оно казалось каменным. Она села, медленно, как человек, переживший бурю. Мантия осталась на плечах. Пальцы дрожали. — Что? — выдохнула она наконец, глядя в огонь. Сириус поднялся, сел ровнее. Его тень потянулась по полу, удлинившись и став похожей на зверя, затаившегося в ожидании. — Просто спросил, — пожал плечами он, чуть медленнее, чем обычно. — Ты не появлялась весь вечер. Джеймс волновался. При упоминании брата у неё в груди болезненно дрогнуло. Она крепче сжала подлокотник кресла. — Всё в порядке, — сказала она. Слишком резко. Слишком неожиданно даже для себя. Сириус нахмурился. Он смотрел на неё внимательнее, чем ей бы хотелось. На лицо. На шею. На короткие волосы, темневшие в отблесках огня. Не отводил глаз. — Кому-то нужно набить морду? — спросил он тихо, но без расшаркиваний. Прямо. — Нет, — бросила она. — Я сама справилась. Слова прозвучали резко. От них будто отскакивали искры, но вместо огня — холод. Сириус не ответил сразу. Лишь медленно выдохнул, не сводя с неё взгляда. Он больше не выглядел сонным. Больше не напоминал мальчишку, которому весь мир что-то должен. Сейчас в нём было что-то другое — тишина, наблюдение, лёгкое, почти невидимое напряжение. Элла сидела, сжав подлокотники кресла до побелевших костяшек пальцев. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая рваные тени, и в этом дрожащем свете её волосы казались ещё короче, ещё грубее. Оголённая шея выглядела уязвимой. Почти беззащитной. — Не похоже, что справилась, — наконец сказал Сириус. Спокойно. Без нажима. Элла чуть заметно дёрнулась. Повернула голову, встретившись с ним взглядом. Долго смотрела, прямо, почти вызывающе, но неуверенность всё равно сквозила в глазах, под кожей, в еле заметной дрожи губ. — Ты не знаешь ничего, — ответила она, тише, но всё ещё остро. — И знать не должен. Сириус не ответил. Лишь кивнул — едва, почти незаметно. Принимая. Не одобряя, не сочувствуя. Просто признавая границу, которую она провела. Молчание затянулось. Долгое, вязкое, как тень от последнего пламени в камине. — Слушай, — сказал он, чуть склонив голову. — Я не Джеймс. И не друг тебе. Но если вдруг… захочешь кому-то врезать — я всегда рад помочь. Элла вздохнула. Глубоко, устало. Её плечи опустились, как будто изнутри их кто-то выжег. Она встала. Резко, почти порывисто, но ноги на мгновение дрогнули, словно отказываясь слушаться. Пришлось задержаться, перехватить равновесие. Воздух в гостиной был тяжёлым, словно замок знал, как много боли она в себе несёт. — Ты прекрасно справляешься с этим и без мести моим обидчикам — бросила она через плечо, уходя, не оборачиваясь. Сириус усмехнулся уголком губ. Не сказал ничего. Он не хотел лезть в личное пространство младшей Поттер, просто посчитал, что нужно быть рядом. Пусть даже молча. Он ведь знал, каково это — оставаться одному. А ещё — она всё-таки сестра Джеймса. Сестра. Слово это почему-то зазвенело в голове странно, почти глухо. Сестра Джеймса. Не друг. Не просто знакомая. Родная кровь его лучшего друга, того самого, кто с первого дня в Хогвартсе стал для него чем-то большим, чем просто "приятель по комнате". И всё же, глядя на неё сейчас — на эту молчаливую, словно выжженную изнутри девочку, поднимающуюся по лестнице, — Сириус чувствовал себя так, будто только что разговаривал с призраком. Блэк знал, что сейчас на неё лучше не смотреть слишком внимательно. Знал по себе. Слишком пристальный взгляд мог разрушить хрупкое равновесие. И всё же мысль о ней не отпускала. Он вспомнил, как заканчивался его первый курс в Хогвартсе. Тогда он возвращался домой… с каким-то отчаянным чувством победы. Он пережил первый год, выжил, не сломался, не превратился в ещё одного Блэка. Но всё рухнуло в тот самый день, когда он переступил порог родового особняка. Регулус встретил его в холле — в форме, выглаженной до блеска, с выпрямленной спиной и тем холодным взглядом, который Сириус потом будет видеть ещё много лет. И понял — всё кончилось. Того мальчишки, что раньше пробирался к нему по ночам, чтобы рассказать о глупостях, чтобы поржать над взрослыми, больше не было. В нём остался только «идеальный сын». Тот, кем его хотели видеть мать и отец. Регулус стал тем, кого Сириус не понимал. И потому просто оставил всё как есть. Не стал бороться. Не стал звать. Он сам себе это простил. А может, и не простил. Позже, когда он впервые оказался в доме Поттеров — ярком, шумном, настоящем — ему рассказывали об Элле. Джеймс болтал о ней бесконечно. О её проделках, о том, как она однажды заперла Джеймса на чердаке. Как устраивала танцы посреди гостиной. Как защищала его перед родителями, даже если он сам знал, что не прав. И тогда Сириус, слушая всё это, подумал с завистью: вот бы мне такую сестру. Но когда он увидел Эллу вживую — всё это не совпало. Маленькая девочка с настороженным взглядом, в свитере на два размера больше и слишком прямой спиной. Ни капли шалости. Ни капли света. Он смотрел на неё и… впервые ощутил жуткую, холодную мысль: ещё один Регулус. Вторая тень. Второй тот, кого не достать. Но это ощущение быстро растаяло. Потому что, несмотря на то, что она не лезла к ним, несмотря на молчание — Элла иногда садилась рядом. Не потому что надо. Просто потому что… хотелось. Она могла слушать, как они с Джеймсом спорят о заклинаниях или превращают лампы в лягушек. Иногда бросала фразу — короткую, точную. Иногда именно она находила лучшее решение, когда Сириус и Джеймс начинали тупить вдвоём, как два тролля. Она не старалась быть с ними. Просто была. Как воздух, как пауза между словами. И однажды она их нарисовала. Первая картина… она сделала это во время прогулки, когда они с Джеймсом играли в футбол. Сириус хорошо помнил тот день — редкий для него, по-настоящему солнечный и тёплый день. Где-то вдалеке он с размаху ударил по мячу, целясь в ворота. Джеймс расставил руки, весь в азарте, и пропустил с грохотом. Все зааплодировали, засмеялись. Мелочь, но тогда казалось праздником. А на скамейке под старым дубом сидела Элла. Рядом — женщина, наверное, соседка, что-то рисовала. А Элла… Элла не отрывалась от листа. Уголь бегал по бумаге, создавая мир, которого не было, или был, но он его не видел. Он не понял сначала, что именно она делает. Не понял до тех пор, пока не подошёл. Тогда Джеймс уже стоял у неё за плечом, и в голосе его звучало то, чего Сириус не слышал до этого — искреннее уважение. А когда он сам глянул на лист, то увидел… не просто сцены. Блэк увидел эмоции девочки, вложенные в этот рисунок, то, как красиво и ярко изображён её старший брат - его Джеймс. — Ух ты. Вот это круто. Можешь меня так нарисовать? Только не страшным! — ляпнул он тогда, как обычно, даже не задумываясь над этим, думая, что его просьбу не услышат или пропустят мимо ушей. А Элла… Элла рассмеялась. Не громко, но по-настоящему. И в том смехе было нечто странно тёплое — будто в доме распахнули окно, и туда вошло солнце. И до сих пор у него хранятся два рисунка. Первый он стащил перед самым отъездом — Джеймс, стоящий у ворот, волосы в беспорядке, с лицом, полным счастья. Тот самый рисунок с которого начался путь рисования малышки Поттер. Второй — уже позже, когда Элла начала ходить к соседке-художнице. Там было что-то иное. Он на скамейке, с книгой на коленях. И в этом рисунке было столько покоя, сколько он редко чувствовал в жизни. Сейчас он вспомнил всё это с болезненной ясностью. Словно время сделало круг. Словно кто-то снова отдалялся, как когда-то Регулус. Только теперь он не хотел этого допустить. Он не знал, как помочь. Но Блэк точно не хотел, чтобы Поттеры повторили судьбу братьев Блэк.

★

Утро в спальне девочек началось как обычно, лениво и расплывчато. За толстыми окнами слабо поблёскивал бледно-жёлтый свет, ползущий по каменным стенам с безнадёжной неторопливостью. В воздухе висел запах каменной пыли, тёплой мантии и чего-то сладковатого — возможно, остатков карамельных конфет, забытых под подушкой. Доркас, к удивлению, проснулась одна из первых. Не потому что была жаворонком, спать она любила больше всего на свете! Но сегодня была причина встать рано - завтрак. Который и вчера был пропущен из-за поздного пробуждения. Натянув один носок, она схватила второй и, зевая, направилась к кровати подруги. — Элла-а, — сонно протянула она, — вставай. Если мы снова явимся последними, у нас на завтрак будут только остатки тыквенного пюре и подгорелый хлеб. А я этого не переживу. Никакой реакции. Доркас приблизилась, слегка потянула за одеяло. Элла не пошевелилась. Лежала на боку, закрывшись до подбородка, словно пытаясь отсрочить момент, когда придётся снова стать частью мира. Но Доркас, вместо того чтобы продолжить шутливо ругаться, вдруг застыла. В уголке подушки что-то показалось… не так. Свет едва касался простыни, но этого хватило, чтобы она заметила: на ткани — мелкие, рассыпанные пряди волос. Ровные, гладкие, блестящие. И короче, чем должны быть. — Эм… — она медленно отступила на шаг, потом снова приблизилась, теперь внимательно вглядываясь в лицо подруги. Элла выглядела так, словно не спала вовсе. Или спала слишком тяжело. Под глазами — тени, а на щеках — отпечатки от подушки, которые не исчезли даже через несколько минут после пробуждения. Но это были не те упрямо невыспавшиеся черты, которые Доркас привыкла видеть. Что-то другое. Застывшее. Спокойное… и чужое. — Элла… — медленно произнесла она. — Ты… подстриглась? Девочка не сразу ответила. Только моргнула, повела плечом — то ли от дёрнувшейся простыни, то ли от слов. Наконец слегка кивнула. Почти незаметно. — Ночью, — прозвучало шепотом, будто издалека. — Не могла уснуть. Доркас села на край кровати, забыв про второй носок. Внимательно смотрела на Эллу, как будто пытаясь понять, действительно ли это та самая девочка, которая ещё вчера вечером читала вслух на диване у камина и закатывала глаза на её дурацкие комментарии. Прядки волос ложились идеально ровно — чуть выше плеч, мягкой линией подчёркивая скулы и шею. И лицо казалось другим. Не из-за причёски, не из-за теней. А потому что в Элле словно что-то перещёлкнуло. Словно часть её, прежняя, осыпалась вместе со срезанными волосами. Доркас вдруг вспомнила, как в начале года Элла жаловалась, что её длинные волосы мешают — в поезде, в спальне, когда ложится. Как тянутся, путаются, запутываются в застёжках. Но тогда это была жалоба мимоходом, не больше. — Ну… — наконец выдохнула Доркас, хмыкнув и пробуя вернуть голосу привычную лёгкость. — Это даже круче, чем если бы ты пришила к мантии крылья летучей мыши, как я предлагала. Ты теперь вообще как… знаешь, та героиня из книжки, которую я читала летом. Элла повернулась к ней, подбородок чуть выше, взгляд — прямой, не дерзкий, но уверенный. Ни капли смущения. Ни желания что-то объяснять. — Мне нравится, — тихо добавила Доркас, уже искренне. Поттер встала и потянулась, зевнув. На лице промелькнула настоящая улыбка. — Ну что, таинственная незнакомка, пойдём завоёвывать столовую? – хихикнула Доркас, и лёгким движением руки взъерошила длинное каре подруги. — Пойдём.

★

В коридоре было прохладно. Каменные стены отдавали ночной сыростью, полы чуть скользили, а в воздухе уже витал запах магии — предвкушение дня, как запах дождя перед грозой. Лестницы скрипели по привычке, портреты едва просыпались. Где-то старушка в кружевном чепце недовольно покашляла, прижав к себе книгу. Доркас шла чуть впереди, украдкой оборачиваясь. Элла шла спокойно — не вразвалку, не спеша, но как-то… устойчиво. Цельно. О ней нельзя было сказать «маленькая девочка», как порой раньше. Она будто заняла своё место — не громко, не вычурно, но крепко. Они вошли в Большой зал. Утренний свет пробивался сквозь высокие окна, отбрасывая лучи на столы. Стол Гриффиндора уже был полон голосов, смеха, шелеста страниц. Из-под потолка плавно спускались совы с почтой. Кто-то разлил сок, кто-то спорил о домашнем задании по ЗОТИ. И вот тогда Доркас заметила. Один взгляд, потом другой. Кто-то из старшекурсников прищурился, потом тихо толкнул соседа. Девочка с Рейвенклоу, кажется, слегка приподняла брови. Но ни один не сказал вслух. Слишком тонкая перемена. Не та, о которой шепчут сразу. Скорее — та, что оседает в памяти, как осадок. У Слизеринского стола, Барти лениво пил кофе, Эван что-то тихо бормотал, опершись локтем на столешницу. Регулус сидел чуть поодаль, почти не касаясь еды. Он поднял глаза и на мгновение задержался взглядом. Спокойно. Без удивления. Но и без безразличия. Он смотрел, как смотрят на что-то знакомое, что вдруг изменилось — и ты не знаешь, как именно, но чувствуешь, что теперь оно весит иначе. — Видела? — шепнула Доркас, кивая в ту сторону. — Регулус на тебя смотрел. Элла даже не обернулась. Только чуть коснулась мантии, поправляя рукав. Усаживаясь на своё любимое место за грифендорским столом, которое никогда не занимали. — Пусть смотрит, мои фавориты должны же выделяться среди этой серой массы, — ответила она ровно, отливая себе тыквенный сок в чашку. Как будто бы являлась султаном Османской империи. — Только не забудь, кто была у тебя первой фавориткой, — с прищуром произнесла Доркас, держа тост двумя пальцами, как сигарету. — А то ты вся такая холодная королева в окружении смазливых мальчишек. Хочу быть твоей Хюррем в этом гаремнике. Элла, не моргнув, спокойно отложила чашку с соком. Склоняясь ближе, она произнесла абсолютно серьёзно, без намёка на улыбку: — Милая, мне никто, кроме тебя, не нужен. И всё бы сошло за игру — за ту самую театральность, которую обе любили, — если бы не одна деталь. В метре от них, где гриффиндорский стол пересекался с лучами утреннего солнца, Джеймс Поттер как раз делал большой, основательный глоток тыквенного сока. Это был конец его спокойной жизни. Он поперхнулся так резко, что кубок в его руках дёрнулся, половина сока выплеснулась обратно, вторая — пошла не по назначению. Джеймс судорожно закашлялся, с трудом откашливаясь, хватая воздух, как человек, увидевший падение империи. Сириус рядом громко захохотал, как будто всё это было лучшим началом дня, которое он мог представить. — Я НЕ ПОНЯЛ — ТЫ ЧЕ, ПО ДЕВОЧКАМ?! — зовопил Джеймс сипло, глаза на лоб, лицо пунцово-красное. В зале тут же стало ощутимо тише — словно кто-то невидимый приподнял воздух за края и аккуратно стряхнул из него лишние звуки. Пара первокурсников замерла с ложками на полпути ко рту, где-то на дальнем конце гриффиндорского стола один из третьекурсников, не справившись с кружкой, опрокинул её прямо на поднос. Кто-то хихикнул — нервно, сдержанно. Шум разговоров не исчез, но стал гораздо рассеяннее: внимательные уши тянулись в сторону Джеймса Поттера и его громогласного вопроса, эхом отразившегося от сводов потолка. Элла не вздрогнула. Даже не моргнула. Осталась неподвижной, точно хорошо выточенная статуэтка, пока тыквенный сок стекал по пальцам её брата. Лишь после короткой паузы, выверенной по внутреннему ритму, она плавно повернулась к Джеймсу. Движение было неторопливым, почти ленивым, как если бы она рассматривала в витрине нечто любопытное, но не обязывающее. Голову склонила немного вбок, её взгляд был спокойным, будто на миг задумалась не над ответом, а над тем, заслуживает ли сам вопрос ответа. — Знаешь, Джеймс, — произнесла Элла тоном, каким в старых пьесах говорили королевы, обращаясь к шутам, — если бы ты тратил столько же энергии на свою домашнюю работу, сколько тратишь на мои разговоры, профессор МакГонагалл, возможно, перестала бы вздыхать каждый раз, когда видит твою фамилию в списке. Сириус захлопал ладонью по столу, от души смеясь, затем хлопнул друга по спине так, будто хотел вышибить из него остатки сока и гордости одновременно. — Боже, я знал, что она станет легендой! — выдохнул Сириус сипло, с трудом переводя дыхание, прерываясь то на хохот, то на судорожный вдох. Доркас, невозмутимо, как будто всё происходящее было ей заранее известно, с ленивой грацией потянулась за новым тостом. Взяла его двумя пальцами, как курильщица берёт сигарету перед тем, как произнести колкость. В её взгляде скользнуло искреннее восхищение, слегка приправленное внутренней победой. — И всё же, — заметила Доркас с удовлетворённой ухмылкой, чуть откинувшись на спинку скамьи, — с такой реакцией, Элл, ты как минимум обязана пригласить меня на бал. Элла чуть приподняла бровь, развернулась к подруге, при этом не теряя своей царственной невозмутимости. В её голосе прозвучала мягкая игривая насмешка, и всё же между строк её слов мерцало настоящее тепло: — Только если ты согласна на чёрное платье и мрачный вальс, — подмигнула она, словно делала официальное приглашение под аккомпанемент виолончелей. — Девочки… — простонал Джеймс, всё ещё никак не придя в себя. Он сидел с видом человека, которого только что вытолкнули из уюта разумного мира в хаос абсурдной пьесы. Плечи его были опущены, лицо всё ещё пылало ярко-красным, как фонарь в тумане. — Пожалуйста… дайте мне доесть хотя бы один завтрак без психологической травмы… — А ты просто не подслушивай, — Она поднялась из-за гриффиндорского стола, ни на секунду не изменив темпа движения. Мантия скользнула по полу, чёрная ткань волной повторяя ритм её шагов. В осанке — хладнокровие, в подбородке — решимость, в каждом движении — та самая театральная точность, с какой актриса уходит со сцены после особенно пронзительной реплики. Элла уже не оглядывалась: не было нужды. Она знала — взгляды всё ещё следят за ней. Может, не все. Может, уже и не с таким вниманием. Но этого было достаточно. На сегодня точно. А среди этой суматохи никто не заметил, как за ней почти неслышно встал один из слизеринцев. Высокий, угловатый, с мрачноватым лицом и движениями, в которых не было ни капли суеты. Рабастан Лестрейндж, в отличие от большинства, не делал лишнего шума. И пока все вокруг были заняты последствиями одного словесного взрыва, он, не торопясь, покинул Большой зал вслед за Эллой.

★

Поттер свернула в коридор, ведущий к менее людному крылу замка, где не гуляли толпы учеников, и даже портреты выглядели сонно и непричастно. Холодный свет утра скользил по серым плитам пола, воздух здесь был прохладнее, пах старым камнем и чем-то терпким — возможно, остатками зелья из ближайшей аудитории. Рабастан появился из тени, точно знал, куда она пойдёт. Не то чтобы преследовал — скорее, двигался параллельно. Как тень, как отражение, которое только сейчас решило выйти вперёд. — Хорошее шоу, — сказал он спокойно, с лёгким, почти ленивым интересом в голосе. — Восемь баллов из десяти. Не хватило только драматического поклона. Элла обернулась на голос. Ни удивления, ни напряжения — как будто ждала, что он появится. Мантия чуть развернулась по инерции, шелестнув по камню. Она прищурилась, разглядывая слизеринца уже не в вечернем полумраке, не украдкой, а при свете утра. Обычном, честном, слишком ясном. — Я старалась, — хмыкнула она устало, как человек, у которого закончилась первая порция запала. И, чуть помолчав, добавила почти спокойно: — Спасибо за вчерашнее. Рабастан чуть склонил голову, не отрывая взгляда. Усмешка, тонкая, едва уловимая, тронула уголок его губ — не насмешливая, не дружелюбная. Скорее, изучающая. Он не торопился, как будто ждал, пока она скажет ещё что-то. — Обращайся, принцесса — отозвался Лестрейндж наконец. Голос его был низкий, чуть хриплый, с ленцой. А потом снова начал движение , идя туда куда планировал пойти с самого начала или же просто решил уйти не держась за продолжение разговора. Проходя мимо, чуть замедлился рядом. Не хватало слов — но Рабастан похоже, никогда не был многословен. Его ладонь легко коснулась её волос — не нежно, не жестоко, скорее как привычка. Пальцы скользнули по прядям у виска. Жест почти мимолётный, но в нём было больше смысла, чем в любой ухмылке. — Длинные тебе шли больше, — сказал он негромко, уже отпуская кудрявую прядь... Сказанное им – не осуждение. Просто факт, своё мнение, мнение с которым видимо решил что будет лучше поделиться. А потом исчез за поворотом, оставив после себя ощущение льда и железа, которое не сразу выветривалось из воздуха. Элла стояла, как будто приросла к месту, не в силах сдвинуться ни на шаг. Шорох мантии Рабастана давно стих, и только воздух, насыщенный чем-то терпким и сухим — остатками зелий, магии, пыли старого замка, — всё ещё вибрировал от недосказанного. В груди странно щемило. Как будто кто-то провёл остриём по внутренней поверхности сердца — не ранил, но задел. Слишком точно. Слишком близко. Она даже не сразу осознала, что стоит посреди пустого коридора — слишком прямого, слишком холодного, слишком настоящего. Казалось, сам замок внимательно прислушивается, не решаясь нарушить паузу. Окна бросали длинные прямоугольные полосы света, которые пересекали пол, как лучи в часовом механизме. Где-то тикает время, не дожидаясь её решения. Элла подняла руку и на ощупь поправила край мантии. Пальцы невольно коснулись пряди у виска — той самой, до которой дотронулись чуть раньше. Она вздрогнула. И вдруг ощутила, что ей немного холодно. В этот момент из-за поворота донёсся голос — громкий, живой, с привычной смесью насмешки и раздражения. — Я тебе говорю, Барти, она не нападала! Это был сарказм, а не атака! — отрезала Доркас с таким возмущением, будто спор был делом государственной важности. Элла моргнула, словно вышла из-под чар. Повернулась. Голоса были настоящими. Живыми. Своими. Через несколько секунд из-за поворота показалась вся компания. Барти шёл первым, как всегда — шаг уверенный, спина прямая, но в голосе — привычная раздражённая нота. Он спорил с Доркас, которая с присущей ей страстью шла сбоку, яростно размахивая руками, будто только так можно донести истину. Эван, как всегда, немного сзади, лениво переступая с пятки на носок, но глаза у него уже блуждали по коридору, явно ища кого-то — и, найдя, сразу вспыхнули узнаваемым светом. — Нашлась потеряшка, — усмехнулся Регулус, первым из всех остановившись и скрестив руки. Его тон, как всегда, был сух и чуть насмешлив, но в глазах мелькнуло облегчение — краткое, быстро скрытое, будто слабость. Эван не стал ждать. Ни слов, ни сигнала. Он сорвался с места, как будто всё это время ждал только возможности. За несколько шагов преодолел расстояние и, не задумываясь, обнял Эллу. Широко, по-настоящему, с той силой, как обнимают кого-то, кто чуть было не исчез. Хотя Поттер пропала лишь на несколько минут. Его объятия пахли лавандовым мылом, чуть прелой травой, и ещё — шоколадом. — Мамочка Эван разволновался, — буркнул Барти, приближаясь, словно стыдясь самого факта, что тоже заметно встревожился. В голосе — ядовитая ирония, но уши предательски покраснели. Доркас, не замедлив ни шага, врезала Эвану в спину ладонью так, что тот хрипло фыркнул. — Новый стиль? — с прищуром спросил Крауч, окинув Эллу взглядом с головы до пят. Волосы — короткие, не как раньше, длинные и пышные. Лицо — усталое, но спокойное. Мантия сидит чуть криво. В глазах — след от чего-то большого, тяжёлого. Элла чуть отстранилась от Эвана, но он всё ещё держал её за плечи, как будто не был готов отпустить. Взгляд её на миг опустился, потом снова поднялся, точно она готовилась услышать что угодно — буквально. — Идёт? — спросила она негромко. Голос всё ещё хрипловат от тишины, в которой стояла. — Как будто косишь под Регулуса, — отозвался Эван, прищурившись. Регулус, стоящий чуть в стороне, медленно повернул голову в её сторону. В его взгляде не было насмешки. Скорее… узнавание. Как будто он смотрел в зеркало, где отражение вдруг пошло своей дорогой. — Лучше, чем у меня, — бросил он нехотя, и Доркас с Барти в один голос фыркнули. Элла не ответила сразу. Только посмотрела на Регулуса — внимательно, будто в первый раз. В его лице не было ни издёвки, ни одобрения, ни тех привычных оттенков холодного превосходства, что он обычно носил как мантию — как вторую кожу. Сейчас в нём было что-то тише, глубже. Принятие? Нет. Скорее, понимание. Без слов, без вывода, просто… факт. Как усталый взгляд в собственную правду. Барти и Доркас уже спорили о чём-то другом — кажется, он начал цепляться к её произношению слова "варево", она назвала его «невыносимым снобом» и ударила локтем в бок. Эван всё ещё стоял рядом, не отходя, будто боялся, что если отпустит — она снова исчезнет. Регулус развернулся и двинулся вперёд, не глядя на остальных, как всегда — первым, не нуждающимся в сопровождении, но всё равно идущим рядом. Элла шагнула вперёд. Камень под ногами был холодным, и мантия чуть задела край стены, оставив шорох. Барти, запоздало посмотрев по сторонам, приподнял брови: — А куда мы вообще шли? — За сокровищем, конечно, — не оборачиваясь, бросила Доркас и с вызовом толкнула его плечом. — Или за мозгом для тебя. — Или за мозгом для всех нас, — фыркнул Эван, догоняя Регулуса, а тот показательно закатил глаза и произнёс так чтобы все услышали: — Для всех, кроме меня, естественно.