Хрупкость фарфора

Похороны остались позади — череда чёрных одежд, приглушённых голосов и формальных соболезнований. Теперь в доме воцарилась странная, звенящая тишина — та, что наступает после бури, когда всё уже произошло, но мир ещё не успел осознать, как жить дальше. Форма была аккуратно убрана в шкаф — тот самый, массивный, из тёмного дерева, который Рёхей сам когда-то собрал, гордясь тем, что "настоящий мужчина должен уметь работать руками". Теперь его вещи лежали там, будто застывшие во времени: рубашки, тщательно отглаженные и сложенные с почти военной точностью, брюки с идеальными стрелками, ботинки, выстроившиеся в безупречный ряд — всё так, как он любил. Томоко замерла перед открытыми дверцами, сжимая край деревянной панели так крепко, что суставы побелели. Она не плакала — слёзы давно высохли, оставив после себя лишь тяжёлую, каменную пустоту где-то за грудиной. Но каждая вещь здесь дышала им — запахом его одеколона, лёгким отпечатком пальцев на пуговицах, потёртостями на манжетах, которые он так и не успел заменить. Смерть превратила хаотичную жизнь мужчины в музейную экспозицию. — Спасибо вам, мисс Шимур, — наконец заговорила она, с усилием закрывая массивные створки, словно хороня последние следы присутствия своего отца. Аризу стояла рядом, она улыбалась привычно, вежливо. — Не за что, — её голос звучал тихо, но чётко, как всегда. — Это была моя работа до рождения младшего сына... — Она сделала паузу, будто перебирая в памяти давно забытые навыки. — Тем более мы соседи. Я не могла просто... пройти мимо. Она не стала говорить, что Рёхей был хорошим человеком — это и так знали все. Не стала вспоминать, каким он был офицером — улицы города и без того помнили его шаги. — Примите мои соболезнования ещё раз, — добавила Аризу, и её рука на мгновение задержалась в воздухе, будто она хотела коснуться плеча женщины, но передумала. — Если понадобится помощь с чем-то ещё... не стесняйтесь. Томоко слабо улыбнулась. — Вы слишком добры. Аризу ответила ей тем же — её улыбка была лёгкой, почти непринуждённой, той самой, что она годами оттачивала для светских бесед. — Прошу, давай перейдём на "ты". Всё же мы соседи. Да и наши дети, кажется, неплохо ладят. — Шимур слегка повернула голову к окну, где за стеклом виднелись две фигуры — Джоске и Шинджу, которая... смеялась. Не было и следа от той вежливой и сдержанной улыбки, которую Аризу годами оттачивала в ней. Рука Шинджу взлетела вверх, чтобы отбросить прядь волос, а не поправить её с привычной аккуратностью. Она выглядела такой обычной девочкой, такой, какой Аризу никогда не видела её в своих безупречных стенах. Губы женщины непроизвольно сжались. Глядя на то, как Шинджу оживлённо что-то рассказывает, женщина почувствовала как в груди что-то неприятно сжалось. Может, это досада — что чужие люди видят её дочь настоящей, в то время как она сама годами получала лишь вежливые кивки и холодноватое "да, мама"? Но ведь она сама её такой сделала. Холодной. Сдержанной. Безупречной, как фарфоровая статуэтка за стеклянной витриной. "Ты просто недовольна", — строго сказала она себе. — "Тебе стыдно, что она за пару дней растеряла всю свою выдержку." Но тогда почему её взгляд не мог оторваться от этой сцены? Но всё же она резко отвела взгляд, будто поймав себя на чём-то запретном. Её пальцы сами собой потянулись к воротнику платья, поправили и без того идеальные складки. — Ты права, Шинджу и Джоске кажется нашли общий язык. — Внутри бушевал ураган после слов Томоко, которые подтвердили сказанное ранее. Она сжала зубы, чувствуя, как по спине пробежала едва заметная дрожь. "Я завидую..?" Завидует этому мальчишке, который за пару дней смог разбить лёд, который она сама годами взращивала в своей дочери. Завидует их лёгкости. Завидует тому, что Шинджу может быть собой — не идеальной куклой, а просто... девочкой. А она не может так, боится осуждения и очередного неверного решения. В глубине души она надеялась, что, доведя свою жизнь и жизнь близких до тошнотворного идеала, она больше не оступится. Аризу резко выпрямилась, отбросив эти мысли прочь. — Я... пожалуй, пойду. — Сказала она Томоко, уже поворачиваясь к выходу. Ей нужно было уйти. Пока она не сделала чего-нибудь, о чём пожалеет. Пока не сорвалась. Пока не призналась самой себе в том, что, возможно, она ошибалась. За эти несколько дней, проведённых вместе — бесконечных походов по магазинам в поисках цветов, чёрных лент и прочих похоронных мелочей, — между школьниками установилась странная, но прочная связь. Их постоянно отправляли куда-то вдвоём: "Мало ли, Джоске напутает что-то, лучше сходи с ним", — говорили матери, и Шинджу покорно кивала, а Джоске лишь криво ухмылялся, но не спорил.

***

— Ты вообще понимаешь, какие цветы нужно выбирать для таких случаев? — спросила она Джоске в первый же их совместный поход, скрестив руки на груди. — Или тебе всё равно? Вопрос прозвучал резко, почти грубо, но в её глазах читалось не раздражение, а скорее искреннее любопытство. Джоске, уже привыкший к её странной манере общения, только усмехнулся. — Если честно, мне кажется, покойникам уже всё равно. Но живым — нет. Так что давай выберем то, что понравится другим.

***

В тот день, когда Аризу Шимур пришла в их дом с предложением помочь. Её появление было похоже на внезапное похолодание – даже воздух вокруг будто застыл. Безупречный силуэт, волосы, уложенные с математической точностью, платье без единой складки. И глаза – холодные, оценивающие, мгновенно замечающие малейший изъян. И он вдруг понял. Понял, откуда у Шинджу эта привычка держать спину ровно, даже когда никто не смотрит. Понял, почему она всегда взвешивает каждое слово, будто боится ошибиться. Понял, отчего её улыбка всегда была такой... Аризу Шимур была живым воплощением идеала — холодного, безупречного, не оставляющего места для ошибок. И Шинджу, выросшая в тени этого идеала, просто копировала его — потому что другого выхода у неё не было. Другое Аризу просто не воспринимала. Джоске вдруг представил маленькую Шинджу, которая учится завязывать банты ровно так, как требует мама. Которая слышит "Ты можешь лучше" вместо "Я горжусь тобой". Которая хорошеет с каждым годом и одновременно... чахнет. Сейчас, глядя на то, как Шинджу резко замолкает, заметив мать, как её плечи непроизвольно напрягаются, а руки опускаются вдоль тела, словно по команде, Джоске почувствовал что-то вроде гнева. — Мне, наверное, пора, — её голос звучал тихо, но в нём слышалась вся горечь прощания с только что обретённой свободой. Джоске почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Его рука непроизвольно дёрнулась вперёд — схватить её за запястье, не дать уйти. Но он лишь сглотнул и кивнул, понимая, что любой его жест только создаст ей проблемы. — Меня, наверное, ещё пару дней не будет в школе, — пробормотал он, намеренно отводя взгляд куда-то мимо её плеча, туда, где ветер колыхал листву деревьев. Гораздо проще было смотреть на них, чем встречаться с её глазами, которые снова стали пустыми и отстранёнными. — Я тогда занесу домашнее задание тебе. И объясню, если возникнут вопросы. — Не стоит. — Джоске провёл рукой по лицу. — Мать отправляю к родственникам. Чтобы... чтобы она не стала следующей целью Анджело. — Его голос сорвался на последнем слове. — И ты не приходи. Пожалуйста. Наступила пауза. Шинджу замерла, и он увидел, как в её глазах мелькнуло понимание - обычная школьница ничем не сможет помочь в этой войне. Ни словами, ни присутствием. Только мешать. Только быть очередной целью. — Хорошо. Одно слово. Без возражений. Без лишних эмоций. Именно так, как её учили. Аризу уже ждала у калитки, её тень чётко ложилась на асфальт, будто вырезанная из картона. Шинджу сделала шаг, другой, а с каждым движением её плечи расправлялись, подбородок приподнимался, пока она не превратилась обратно в ту самую безупречную куклу. Джоске застыл на месте, словно врос в землю. Он наблюдал за двумя удаляющимися фигурами. Его взгляд упёрся в закрывшуюся дверь, за которой они растворились — одна прямая и гордая, другая постепенно теряющая свою естественность с каждым шагом. В воздухе ещё витал лёгкий шлейф духов Шинджу — что-то цветочное, едва уловимое, совсем не похожее на тяжёлый, удушающий аромат, которым пахло от её матери. Где-то вдали залаяла собака, и этот звук наконец вывел его из оцепенения. Повернувшись спиной к дому Шимур, Джоске зашагал обратно домой.