Boy in a bubble

And you can't fight the tears that ain't coming

Or the moment of truth in your lies

When everything feels like the movies

Yeah, you bleed just to know you're alive

— Iris (Goo Goo Dolls)

Кейго

Автобус высаживает его за два квартала от дома. Кейго поправляет рюкзак и усмехается сам себе. Кто вообще называет подержанный трейлер домом? С другой стороны, если живешь в нем всю жизнь, наверное, это и есть дом. Оранжевое солнце прощально зависло над линией горизонта, холодный осенний ветер пробирается под тонкую рубашку униформы академии. Кейго ежится, прячет руки в карманы штанов, опускает голову и устремляется вдоль тротуара в сторону… дома?.. временного обиталища? Какая разница, как называть это богом забытое место. Он идет мимо маленьких магазинчиков с зарешетчеными окнами, рядом с которыми сидят либо пьяницы, либо тусуются группки неопрятных личностей с написанным на лицах желанием драки. Кейго проходит мимо них быстро, не поднимая головы. Он умеет драться, но ему не нужны проблемы. И так их уже больше, чем нормальный человек может разгрести. Его не окликают, но внимательные сверлящие взгляды жалят спину. Он выделяется здесь в своей униформе. Слишком голубая рубашка, слишком заметная серебряная полоска на погонаж, слишком выглаженные штаны. Магазинчики сменяются многоэтажными “проектами” с открытыми лестницами, на которых, как на балконах, висит одежда, стоят люди с пивом и сигаретами, играет музыка. Он бросает короткие взгляды на заезжающие на огороженные парковки подержаные машины, и, не удержавшись, закусывает губу, прикидывая, какого это, когда твой дом сидит на своей фундаментальной жопе ровно и не меняет один проклятый город на другой по первому же желанию хозяина. Когда всегда знаешь “куда” тебе нужно вернуться. Когда всегда хочется вернуться. Хотя, наверное, те кто арендуют жилье в “проектах” недалеко ушли от трейлеров. Он перебегает небольшую дорогу разделяющую многоэтажки от частного сектора. Вот где начинается “нормальная жизнь”. Вот где один дом взращивает поколения одной семьи. Куда приводят своих вторых половинок и показывают им детские, откуда уезжают в колледж. Кейго рассматривает одноэтажные дома с идеально подстриженными лужайками, красиво разрисованными почтовыми ящиками и ровными, выкрашенными заборами. Когда-нибудь и у него будет такой дом. Он будет парковать свою машину на дорожке перед гаражом, заносить в дом пакеты с продуктами. У него будут кафельные полы на кухне и паркетные в комнатах. Или даже, ковры. Да, ковры мягкие, чтобы как по облакам ходить босиком. Он улыбается этой мысли, и чувствует как будничная усталость немного отступает. Привычно. Развлекать себя фантазиями о будущем, отодвигая на задний план болезненные воспоминания прошло. Он невольно напрягается, когда частный сектор заканчивается пролеском. За пролеском — трейлерный парк, где он живет вот уже второй год. Не первый, не второй и даже не третий город, в котором он начинает свою жизнь. Идти “домой” ему не страшно. Его не смущают ни возможные маньяки в лесу, ни пьяные соседи, ни даже наглая шпана, которая перенимает у старых друзей или родственников принципы рэкета. Он сам кого хочешь поставит раком и выебет, если понадобиться. Трейлерные парки всегда похожи один на другой. трейлеры всегда припаркованы слишком близко друг к другу, их хозяева постоянно ругаются из-за мусора у чужой двери или из-за громкости телевизора в чужом трейлере. В любом парке будет своя старушка — божий одуван, которая днями напролет сидит на раскладном стульчике у своего трейлера, потягивает теплое пиво и с удовольствием рассказывает о своей жизни любому, у кого найдется лишняя минутка. Вот только в трейлере у этой старушке стоит двустволка у двери, а ее нерадивый “мистер Смит” или “Джонсен” или любая другая фамилия, оказывается умер на охоте или в из-за другого несчастного случая связанного с огнестрелом. Таких старушек боятся даже самые буйные пьяницы парка, а дети всегда стучатся к ним на Хэллоуин за конфетами. Еще иногда у таких старушек бывает собака — какая-нибудь маленькая, с замызганной шерстью и сиплым гавканьем, похожим скорее на кашель. В любом парке встретится семейная пара с кроличьими повадками. Их отпрыски обычно светоч комьюнити и заноза в заднице для всех, кто хочет хоть немного тишины. Мать семейства вечно ходит беременная в каком-нибудь цветастом платье из прошлого века, словно бы украла его из музея, а отец пропадает днями и ночами на работах и подработках. Не обойдется трейлерный парк и без алкашей, наркоманов и просто не самых везучих людей в этой жизни.Такие устраивают сцены прямо на улице или в открытые окна. Такие включают музыку на полную, словно бы одни в радиусе километра. Такие обычно останавливают со скромным вопросом, не займешь ли ты им до следующей получки. А есть и трейлеры, которые ютятся у самой окраины, ближе к лесу или забору, если таковой имеется. В таких обычно живут бандиты. В трейлерных парках не бывает комендантского часа. Когда Кейго пересекает пролесок и выходит на заставленную вагончиками территорию, его встречает привычное гудение жизни. Приглушенные голоса и громкий смех, вспышки дверных ламп, скрипы и хлопки открывающихся и закрывающихся окон и дверей. Воздух пропитан сигаретным дымом и маслом для жарки еды. Он идет мимо чужих домов на колесах, отсоединенных вагончиков и приличных трейлеров, прочно установленных на земле, чем-то напоминающих переоборудованный гараж. Из трещин бугристого асфальта пробивается высокая трава. На его пути встречаются пустые стулья и столики, грязные маленькие грили, еще хранящие запах мяса. Его школьные туфли, каждый день вычещаемые до блеска, топчут сигаретные окурки и фантики, аккуратно обходят влажные массы неопределенных помоев. Местная старушка-божий одуванчик — Миссис Дженкинс — встречается ему первой. Она привычно сидит в темно-синем спортивном костюме. Ее крохотная фигурка тонет на раскладном стуле. Под ногами у нее тихо гудит радио, а на коленях покоится “Мистер Флафлз” та самая крохотная собачка, породы которой Кейго не берется определить. — Ты сегодня поздно, Кейго, — приветствует она его, приподнимая банку пива. — Учеба, — коротко отвечает он, кивая ей в ответ. Через дорожку группа подростков сидит на капоте чьей-то ржавой машины, передавая сигарету между собой. Заметив его, несколько поднимают руки в приветствии. Миниатюрная блондинка спрыгивает на траву и кричит: — Иди к нам, Кейго! — Не сегодня, Тога, — кричит он в ответ, отмахиваясь. — Завтра будет костер, — добавляет она, прежде чем несколько крепких рук затаскивают ее обратно на капот. Порыв ветра путается в железных вилках и ложках висящих на ниточках как самодельная музыка ветра на окне следующего трейлера. Аккомпанирует ему тонкий детский плач из открытого окна. Он идет мимо, кивая знакомым и коротко обмениваясь с ними приветсвиями, пока не доходит до самой окраины, где достаточно далеко друг от друга стоят три старых трейлера. На самых окраинах обычно живут бандиты. И Кейго. Ноги невольно замедляются, когда он подходит к одному из них — центральному. Оглядывается. В соседнем трейлере движется тень. Шторы слегка колышутся, как будто кто-то наблюдал за ним, но отошел. В трейлере старика Уилдсби иногда тусуются друзья и недруги отца. Кто на этот раз? Кейго колеблется всего секунду, прежде чем передернуть плечами и двинуться к двери. Это мог быть кто угодно. Это ничего не значит. Родной вагончик встречает его тишиной. Ни звука телевизора, ни шагов. Отца не было уже три дня. Он еще не пришел? Ручка двери холодит ладонь. Кейго чувствует, как все тело напрягается помимо воли, словно бы предлагая бежать. Очень быстро и очень далеко. Но он не бежит. Он тянет ручку на себя. Скрип петель становится единственным звуком, сопровождающим его возвращение. Воздух спертый, привычный: смесь старого дерева, пыли и слабых следов лосьона после бритья, которым его отец до сих пор пользуется, когда удосуживается прийти в себя. Или прийти домой. Он щелкает выключателем. Тусклый свет озаряет узкую кухоньку и зал. На кофейном столике все еще стоит батарея пустых банок из-под пива и пепельница полная сигарет. Он ненавидит грязь, но знает, по закону подлости стоит только прибраться, как хлопнет входная дверь, и раздраженный голос отца пожалуется, что в доме пахнет хлоркой. Дверь запирается на все щеколды и петли — в трейлерных парках никому нельзя доверять. Помещение окидывается беглым взглядом: натренированный глаз выискивает, не сдвинулось ли ничего с места. Нет, все так же, как и перед его уходом. Короткий вздох облегчения вырывается из легких, когда он осознает, что трейлер, действительно, пуст. Мертвый и холодный, каким и должен был стать, когда из него уходят рано утром и не возвращаются до позднего вечера. Кейго буквально ощущает, как напряжение медленно покидает его тело, оставляя после себя неприятную тяжесть в плечах и скрученный желудок, которых тут же начинает урчать, напоминая, что надо бы и поужинать. Успеется. Невольная улыбка раздвигает уголки губ. Сначала душ, потом уже ужин. Он просидел в библиотеке до самого закрытия, делая доклад на завтра. Пришлось отпроситься с подработки ради этого. В крохотной ванне где душевая кабинка туалет и раковина расположены так, что человеку остается буквально два шага для передвижения, он снимает форму и отправляет ее в корзину для грязного белья. Еще парочка у него есть, должно хватить до конца недели. Прачечная находится не очень далеко, но ходить пешком все равно неудобно, поэтому он старается делать ее, когда дома отец и можно взять машину. Лампочка над головой тускло мигает. Что-то явно с проводкой, он же менял лампочку совсем недавно. Зато вентилятор работает исправно, заглушая своим жужжанием звуки на улице. Кейго закрывается на щеколду. Ритуальное действие, которое создает видимость уединения в мире, где стены слишком тонкие, чтобы сохранить секреты. Стоя перед небольшим прямоугольным зеркалом, с трещиной в самом углу, он сначала внимательно рассматривает себя, сколько может увидеть, чтобы убедиться, что ничего не осыпалось или стерлось. Нет, как и обещала реклама, эта штукатурка может продержаться двенадцать часов. Взболтав бутылочку минерального масла и брызнув немного на ватный диск, он принимается снимать тональный крем с рук, шеи и груди. С каждым осторожным движением, на коже проявляются тщательно замаскированные ранее синяки на разных степенях заживления: некоторые глубокого фиолетового цвета с красными точками кровоподтеков, некоторые болезненно зелено-желтые, некоторые едва заметные уже. Светлые, давно зажившие шрамы тоже проявляются на груди после смывки. Он не знает зачем их маскирует, парни в академии гордятся своими шрамами, как военными трофеями. Кто поранился, прыгая с гаража, кто случайно порезал себя, играя. Но никто из них не рассказывает истории про войны банд, про поножовщину в “проектах”, про грабежи. Наверное, поэтому он и молчит, тщательно их маскируя. Потому что его истории вызовут недоумение и ужас. Лейтенант-кадет элитной полицейской академии округа не может иметь таких историй за плечами. Как и не может жить в старом трейлере и драться с собственным отцом Поэтому Кейго тщательно все это замазывает перед учебой. Все эти синяки и шрамы, все мешки под глазами и прыщи. Лейтенант-кадет всегда свеж, выглажен, улыбчив и готов к урокам. Иначе он не Лейтенант-кадет. Иначе он не ответственен за свой класс и не получает стипендию от полицейского департамента округа. Иначе у него нет шанса на нормальное будущее. После душа, заглянув в комнату, чтобы переодеться, он возвращается на кухню. На ужин только замороженные макароны с курицей, которые он готовит на крохотной газовой плите, пролистывая новости в телефоне. Машинально заходит в паблик города, где обычно публикуют все — от пропавших домашних животных до криминальных сводок. Пальцы набирают в поисковой запрос фамилию отца. Ему выдают несколько старых записей: штрафы за нарушение порядка, задержания за драки в барах, один протокол за вождение в нетрезвом виде. Но ничего нового. Никаких сообщений о том, что его снова арестовали или нашли в какой-нибудь канаве. На секунду он застывает, оценивая свое собственное разочарование. Чем он разочарован больше — отсутствию ареста или смерти — не понятно. В трейлере тихо. Только гул холодильника и редкие голоса снаружи, доносящиеся сквозь тонкие стены. Устроившись на старом диване, пружины которого, если не правильно сесть, будут впиваться в задницу, он принимается за еду. Курица на вкус как картон, а овощи оказываются не до конца приготовленными — хрустят и сочатся холодной водой, но голод после длинного дня велик, поэтому он проглатывает все, не морщась, отвлекая себя фантазиями, каково это быть в нормальной семье. Как, например, в семьи шерифа, которому Кейго бесконечно признателен за возможность учится в академии. Как проходит ужин у них? Уж наверняка они собираются всей семьей, мама накрывает на стол, а заботливый отец спрашивает, как прошел день у его отпрысков, прежде, чем начать есть. Может, они даже молятся? Хотя, кажется, шериф не католик. Он закрывает глаза, представляя себя там. Красиво обставленная гостиная, где за длинным столом сидит высокий широкоплечий мужчина с красными волосами. У него строгий взгляд, но все знают, что под этим взглядом скрывается теплота и забота. Он оглядывает стол, кивая своей жене: хрупкой светловолосой женщине, которую Кейго видел однажды мельком, и своим детям. Кейго не знает никого из них кроме Тойи, поэтому, кривясь, он представляет Тойю: черные волосы, пирсинги в брови и носу, гвоздики в по всему изгибу левого уха, вечный синяк на скуле, который все никак не проходит, и эта стремная ухмылка камикадзе вкупе с пронзительными голубыми глазами, от которых у Кейго мурашки по коже. Зато потом он с удовольствием представляет рядом с ним себя. В чистой опрятной рубашке и штанах. Как он ест заботливо приготовленные мамой спагетти и, улыбаясь, докладывает шерифу Тодороки о своих достижениях в академии. И как его хвалят. “Ты отлично справляешься, Кейго”, — шериф в его фантазии говорит это с легкой улыбкой, которая становится чуть печальной, когда он обращается к Тойи, своему старшему сыну. “И почему только ты ничему у Кейго не учишься?” Ответ Тойи Кейго не фантазирует. Он заканчивает еду и моет тарелки. Однажды, говорит он себе, все это будет реальностью. У него будет свой дом и своя семья, и он, будучи шерифом, будет сидеть во главе стола и спрашивать, как прошли дела у его детей. Осталось за малым — выпуститься и начать работать. И можно забыть про этот парк и про старый трейлер, у которого протекает крыша во время дождя.

Тойя

На темной парковке у андеграунд клуба в одной из самых захолустных частей города тяжелый осенний воздух пропитан дешевым табаком, кислым стухшим пивом и металлическим привкусом ожидания. Тяжелые басы доносящиеся из-за закрытых дверей клуба пульсируют в такт сердцебиению небольшой группки людей, решивших разобраться со своими проблемами кулаками. Новый удар приходится под дых, и Тойя давится собственным смехом. — Давай! Давай! Еще! — кричит он сквозь сдавленный кашель. Живот моментально скручивает от боли и приходится зажмуриться, подавляя первую волну тошноты, но он скрывает это за зубастым оскалом. Стройный блондин в кожаной жилетке на голое татуированное тело недовольно хмурится и неуверенно отступает назад. Кажется, в его опыте не было еще ненормальных парней, которые с готовностью подставлялись под удар. — Какой-то он слишком радостный, Джонни, — басит один из его приятелей, тот что держит Тойю за правую руку. От него воняет травой и дешевой водкой, а судя по заплетающемуся языку, стоять на ногах ему не так уж и комфортно. — Бей его сильнее. — Да! Да! Давай, Джонни, — вторит ему Тойя, чувствуя жар, которым адреналин разливается по крови вместе с алкоголем. — Ты обещал прикончить меня там, в клубе! Куда делся твой настрой?! Он кричит, подаваясь вперед, словно стараясь докричаться до Джонни. Но тот и так замахивается для нового удара. В нос — понимает Тойя и скалится еще шире, стискивая челюсть. Будет чертовски больно. Прийти в прикиде панка на вечеринку байкеров была все-таки отличная идея. Правда, что-то ему подсказывает, что поводом для драки стал стакан пива, который он выплеснул Джонни в лицо, после того как тот назвал его “красавицей” из-за подведенных глаз и зеленых губ. Отшутись он или пройди мимо, стоял бы себе сейчас в клубе, качал головой в такт средней руки каверам на рокерскую классику. Джонни выбрасывает кулак вперед, но Тойя успевает повернуться и принять удар щекой. Перед глазами вспыхивают белые пятна, а в голову втыкаются тысячи мелких иголок. Болевой шок раскатывается по телу, пробирая до самых кончиков пальцев на ногах, и этого оказывается достаточно, чтобы его ярость, наконец, поглотила его.. Экспериментальным путем было доказано, что есть определенное количество ударов, которые он может пропустить, после чего что-то переключается в мозгу, перед глаза накрывает красная пелена, и вот тогда начинается настоящее веселье. В этот раз хватило всего трех ударов — наверное потому что неделя и так была не самой приятной. Тойя рычит, выплескивая все свои чувства наружу и со всей силы врезается каблуком тяжелого сапога в кроссовок парня, что держит его правую руку. Тот вскрикивает от боли и ослабляет хватку, Тойя вырывается и ребром ладони бьет второго пленителя в нос, полностью освобождаясь. Не теряя времени, он подскакивает к отошедшему от боли первому и, обхватив его плечи, коленом врезается ему в солнечное сплетение. Ошалевший от такого поворота Джонни делает несколько шагов назад, но Тойя не собирается его отпускать. Он набрасывается на него, крича, как берсерк в своей последней битве. Валит его на землю, бьет, пинает и кусает, надеясь все же оторвать себе кусок трофейной плоти, но у Джонни хватает сил скинуть его с себя раньше, к сожалению. Теперь уже Тойя оказывается на земле и едва успевает закрыть лицо, прежде чем Джонни начинает вмазывать в него свои костлявые кулаки. Он бьет по животу и ребрам. Его дружки, постанывая, тоже немного приходят в себя, перехватывают его ноги, чтобы Тойя не брыкался. — Стойте! — кричит кто-то издалека. — Остановитесь, вы что делаете, идиоты?! Джонни оттаскивают. Тойя отползает, цепляясь кожаными штанами за мелкие острые камни. Он пытается проморгаться, чтобы понять, что происходит, и какой идиот вмешался, но в ушах звенит с такой силой, что он едва улавливает куски фраз, а перед глазами лишь размытые силуэты. Кажется, он здорово приложился головой, когда падал. — Это сын шерифа! Всем пизда, если он не вернется домой! — говорит худощавая фигура в толстовке с капюшоном на голове — Кто? Этот конченный?! — возмущается Джонни, которого теперь держат его же дружки. — Да, этот. Я серьезно. Тебе присесть за нападение на малолетку хочется? Наконец, Тойя узнает голос. И злится. — Томура, отвали! Дай закончить! Эй, Джонни, давай, я позволю тебе пнуть меня еще пару раз. — Иди нахуй, придурок конченный! — кричит на него Джонни, придерживая рукой ухо, с которым едва не расстался. — Парни, пошли обратно. Тойя раздраженно рычит, ударяя кулаком по земле. Он мог бы продолжить. Конечно, против троих он бы не выстоял, но зато не пришлось бы ходить в академию… где-то с недельку. И тусовку эту бы прикрыли быстро. Папаня не мог бы позволить, чтобы те, кто так отделал его нерадивое чадо остались безнаказанными. Правда, самому Тойе досталось бы вдвойне после этого. Знаем, проходили. — Ты совсем уже, — сипит Томура, бросаясь к нему и протягивая руку, чтобы помочь подняться, но Тойя отмахивается и встает сам со второй попытки. — Они же могли тебя убить! — Не могли, максимум в больницу бы отправили, — отмахивается он, сжимая виски руками, надеясь, что хоть так зрение придет в норму и пройдет головокружение. — И отмазали бы меня от теста завтра. Томура недовольно хмыкает. — Пошли, отвезу тебя, идиота, домой. Он хватает Тойю за руку, тот вздрагивает, вырывается, и тут же склоняется к земле. Тошнота накатывает вместе с неприятным покалыванием на кончиках пальцев. Содержимое желудка покидает его болезненными точками. Тойя кривится от резкой острой боли и от мерзкого привкуса во рту. Зато проходит головокружение. Когда он выпрямляется, мир кажется чуть более ровным и сфокусированным. Теперь он хорошо может рассмотреть Томуру. Друг в неприметном черном спортивном костюме. Прячет руки в карманы толстовки, а светло-голубые, почти белые уже волосы торчат из-под капюшона. Он морщится от неприглядной картины, шрам вертикально рассекающий губу кривится вместе с ним, и Тойя находит это ужасно крутым. Судя по внешнему виду Томура спокойно себе чилил дома, пока что-то не сорвало его сюда. — Как ты узнал, что я здесь? — спрашивает он, вытирая рот рукавом кожанки. — Твоя сестра написала, что ты снова сбежал. Я проверил несколько твоих любимых мест, — друг пожимает плечами, словно бы это уже настолько привычно, что даже не сложно. Словно бы Тойя предсказуемый до скуки. Он тут же делает мысленную пометку больше никогда не ходить в свои “любимые” места. Найти новые не должно быть очень сложно, не в деревне же они живут. Но пока он признает поражение. Позволяет обнять себя за талию и перекинуть свою руку через плечо друга, чтобы тому было удобнее вести его к машине. Машина у Томуры непростительно белая и дорогая для этой задрипанной парковки полной байков. В салоне, пахнущим кожей и фруктовым освежителем воздуха, ему протягивают бутылку с водой и упаковку салфеток. — Пожалуйста, не ляпай кровью мое сидение, — просит Томура, поворачивая ключ зажигания. Фары вспыхивают, освещая парковку, отражаясь от хрома байков и слепя глаза. Тойя шипит, жмурясь.. — Зачем вообще за мной приезжать, если боишься, что машина запачкается, — бурчит он в ответ, потратив несколько секунд на то, чтобы понять какую конкретно часть себя стоит вытереть, но так и не найдя ответа. — Потому что иначе ты проснешься в участке, и отец не просто даст тебе пизды, он похоронит тебя там же на заднем дворе, так чтобы окна его офиса выходили на твою могилу, — спокойно отвечает тот, разворачивая машину в сторону выезда. Тойя смеется, откидываясь на сиденье. Эта печальная правда его жизни кажется чертовски смешной сейчас, когда адреналин и алкоголь все еще напалмом горят в крови. Сейчас ему совсем не страшно возвращаться домой, не страшно думать о том, как он пойдет утром в академию. Даже мысль о реакции отца на его разукрашенное лицо утром не пугает. Почти. Только подозрительно сжимаются в тугой узел кишки. Он быстро откручивает крышку и жадно присасывается к бутылке, стараясь убедить самого себя, что это просто короткий спазм после блева, а не начало панички. — Не знал, что ты еще дома, разве уже не начался семестр? — спрашивает он, чтобы отвлечься. — Да, но мы с Тошинори ездили в Оклахому, проведать сестру, только сегодня вернулись. Завтра поеду, — Томура усмехается, бросая на него короткий взгляд, — что может сказать деканат, когда твой опекун является одним из попечителей университета от твоего имени? Тойя фыркает, с завистью думая, что должно быть чертовски круто приезжать домой на каникулы и не бояться собственной тени, не вздрагивать, услышав шаги около двери своей комнаты, и с удовольствием спускаться к семейному ужину. Должно быть, чертовски круто, когда у тебя самый лучший в мире опекун. Машина выруливает на освещенную улицу, гул двигателя заполняет тишину между ними. В свете дорожных фонарей становятся заметны повреждения на руках Томуры — разодранные до мяса заусенцы и мелкие ранки по всей поверхности кисти, которые, сколько бы раз он их не видел, все никак не заживают до конца. Мысли уносятся к прошлому друга. Отец Томуры, властный генеральный директор, имел привычку вымещать пар после тяжелого рабочего дня на детях. Десять лет травли и унижений спустя, вмешалась судьба; папочка-изверг отправляется кормить червяков на кладбище, а сынуля получает трастовый фонд и опекуна в лице бывшего партнера отца. Теперь же Томура — воплощение успеха: престижный университет, будущее в крутой компании. Тойя лениво изучает разодранные пальцы друга — следствие болезненной привычки борьбы со стрессом и тревогой. Маленькие ранки вокруг — конечно же — от ножа, который Томура носит с собой, и которым протыкает себя по-ночам, когда его будят кошмары про папашу. Вот такая вот она — обратная сторона успеха. Тойя знает об этом, потому что именно эта часть его жизни стала основой их дружбы. У него нет привычки самоистязать себя, но у него тоже есть папаша, который не умеет держать руки при себе. И, наверное, Томура единственный, кому, за игрой, по дискорду, Тойя может признаться, что ему тоже сняться кошмары. Вот только если у Томуры это всего лишь страшный сон из старых воспоминаний, то для него это все еще реальность. Машина останавливается за несколько домов от дома Тойи и гасит фары, чтобы не привлекать внимания. В салоне тихо играет неопознаваемый рок — Тойя слишком не в себе, чтобы пытаться вслушаться в слова или мелодию — сейчас это скорее белый шум, который заглушает хаотичные мысли. Фонари по обеим сторонам дороги исправно горят противным белым, придавая освещенным участкам улицы флер комнаты для допросов в полицейском управлении, а темным — шанс обзавестись маньяком. На улице никого нет. В приличном спальном районе все уже давно по домам. Тойя сутулится на пассажирском сиденье, голова прислонена к окну, глаза полуприкрыты. Он чувствует, как начинают опухать синяки, и даже алкогольная анестезия не помогает. Завтра боль будет просто невыносимой. Он коротко улыбается самому себе. Это приятно. Томура постукивает пальцами по рулю, глядя на дом, который отлично виден отсюда. Он большой. Слишком большой. Полированные окна и идеальные живые изгороди — как открытка с изображением идеальной жизни счастливой семьи, которой Тойи так и не перепало. Свет в дальних окнах первого этажа говорит, что папаша не спит. Тойя представляет, как тот сидит в своем кабинете, раздраженный и угрюмый, как обычно, потягивает дешевый виски и чертыхается, пролистывая отчеты неумелых подчиненных. Он всегда угрюмый. Всегда злится. Всегда недоволен подчиненными. — Хочешь у меня перекантоваться? — тихо спрашивает Томура через несколько минут густого молчания между ними. — Ага, позволить тебе укутать меня в одеяло и спеть на ночь колыбельную? — Тойя фыркает, проводя языком по разбитой губе, морщась от резкой боли. Когда это ему губу разбили? Томура тоже смеется. — Я серьезно, чувак. Если не хочешь домой… Он резко оборачивается и подается вперед, заглядывая Томуре прямо в глаза. От него наверняка жутко воняет, потому что тот отстраняется, удивленно моргая. Но на мгновение.. Он успевает заметить… То, как сжимается его челюсть, как впиваются пальцы в руль, как собираются морщинки на лбу, когда опускаются брови… И этот его взгляд… полный сочувствия и жалости. — Благотворительность оставь бездомным котам, — цедит он сквозь зубы, отстраняясь. — У меня все “ок”. Томура выдыхает через нос, явно недовольный, но не донимает. — Бардачок открой, — он вдруг снова сипит, прокашливается и уточняет, — там сигареты, свои у тебя, как обычно, закончились, — да, он стал предсказуемым, уныло признает Тойя. Даже про сигареты Томура подумал. Он все равно хватает пачку, не глядя на марку, сует в карман куртки и открывает дверь, зачем-то задерживая дыхание, когда ноги касаются асфальта. Он не прощается и не благодарит за заботу. Его бесит забота. Его бесит чужое опекунство. И сестра и Томура трясутся над ним, словно он маленький ребенок, которого задирает старшеклассник. Он сам уже давно старшеклассник, который всех задирает. Он выбрал путь саморазрушения и идет по нему вперед к обрыву, гордо вскинув подбородок. Сестра утром получит по первое число за то, что вызвонила Томуру к нему! Низко ссутулившись и спрятав руки в карманы, он медленно направляется домой. Каждый шаг — наверное все дело в алкоголе — кажется шагом в ту самую пропасть. Ботинки внезапно весят целую тонну, а живот крутит так сильно, что вот-вот снова стошнит. А не сотрясение ли он себе заработал? Впрочем, какая разница?. В комнату он пролезает через окно. Пожарная лестница на второй этаж — привычный маршрут, когда нужно остаться незамеченным. Он подозревает, что папаша знает об этой его привычке, но почему-то ничего не говорит. Может, ему все равно, чем занимается сын, если не подставляет под удар его репутацию, а может надеется, что однажды Тойя просто не вернется? Надеется, что его забьют насмерть, и можно будет вздохнуть с облегчением. Иногда Тойя и сам на это надеется, но пока вселенная не улыбалась. Сползая с подоконника в подсвеченное фиолетовым лоно своей комнаты, он прислоняется спиной к стене и несколько мгновений переводит дыхание. Голова кружится, остатки адреналина смешиваются с тупой нарастающей болью от свежих синяков. Разбитая губа жжет, кровь тонкой струйкой катится по подбородку, прежде чем он ловит ее, стирая тыльной стороной ладони. Разодранные костяшки пальцев пульсируют, в знакомом, успокаивающем ритме. На этаже тихо. Сестра уже должна крепко спать, а средний брат либо играет в наушниках, либо залипает в телефоне, по крайней мере за соседней стеной не слышно щелканье клавиатуры. Зато слышно хлопок открывающегося окна внизу. Его комната — зона бедствия. Стены увешаны постерами эмо- и панк-групп: перекошенные немым криком лица или средние пальцы в объектив камеры, — некоторые из них наполовину отклеились по углам, загибаясь от долгих лет пренебрежения или случайных ударов кулаком по стене. Мебель в хаотичных наклейках с громкими высказывания в духе “Fuck the police” “Live, smoke, fuck” и символах анархии, рабочий стол с мертвым ноутбуком в тарелках и пустных пачках из-под чипсов, кладбище вещей на полу — все это в приятном неоновом освещении тонких световых полос по периметру потолка. Тойя вздрагивает, когда ночной воздух разрезает низкий рычащих голос папаши. “Я затаскаю тебя по судам, шлюха неблагодарная!” Он замирает, прислушиваясь — мама? Он разговаривает с мамой? “Верни мне сына!” — слова папаши подтверждают его догадку. Горькая усмешка кривит губы. Тойя зарывается руками в волосы и прячет голову в колени. Резкая боль в сердце втыкает острые иглы в голову. Конечно, он все еще злится, что она сбежала с младшим. С его гордостью и его надеждой. Четверо детей, и только последний — светоч и наследник. А остальные так, неудавшийся эксперимент. Он вслушивается в их ругань, ожидая, что папаша предложит обмен — неудачника старшего на умницу-младшего. Но, кажется, Тойя не нужен даже маме. По крайней мере, когда он в слезах бежал за уезжающем такси, она даже не обернулась. С этой мыслью воспоминания неотвратимо вспыхивают перед глазами. Солнечный летний день. Зеленые деревья и свежая прохлада на влажной после бассейна коже. Он вылез из воды, когда услышал крики папаши. Он просто ругался, он орал благим матом так рьяно, что казалось вот-вот сорвет голос. Тойя заторопился к дому, забыв даже о полотенце. Трава колола босые ноги. У входа он увидел это. Чемоданы, загружающиеся в такси. Несколько мужчин в деловых костюмах и Оборо Ширакумо — помощник шерифа, двухметровый здоровяк с длинными светлыми волосами в хвосте и длинным шрамом на носу — держал папашу за плечи. Мужчины в костюмах что-то бормотали, показывая какие-то бумажки. Мама, опухшая и красная от слез, заталкивала упирающегося Шото в машину. Он помнит, как с недоумением переводил взгляд на поникшую Фуюми, на уставшегося в телефон Нацуо, которого словно бы ничего не беспокоило, кроме его игр. И как его самого окатило ледяной водой настоящего ужаса, когда он наконец понял, что происходит. Мама уезжала. Она забирала мелкого Шото с собой и бросала их с неадекватным папашей. И как ноги сами понесли его по раскаленному бетону тротуара, когда такси стартануло, забирая навсегда ту единственную, что поддерживала его и помогала переживать конфликты с папашей. Тойя делает глубокий вдох и резко трясет головой. К черту. Он выдыхает, встает и захлопывает окно. Конечно, папаша услышал его, но уже все равно. Рваными движениями сдернув с себя куртку, он бросает ее на пол в кучу других вещей. Футболка в пятнах крови отправляется сразу в мусорку. Конечно же он не будет тратить время на отстирывание. Прохладный воздух в комнате лижет свежие синяки на ребрах, пуская мурашки по коже. Запинаясь о разбросанные учебники, он вваливается в ванную, не включая света, по памяти сгребает с раковины полупустую бутылку спирта. Будет больно, мысленно говорит он себе, словно бы делает это впервые. А потом выливает спирт на руку, вытянув ее над раковиной. Пальцы охватывает холодное жгучее пламя. Боль волнами прокатывается по телу. Тойя шипит, стискивая челюсти, чтобы не закричать, но короткий тонкий стон все же вырывается из горла. Чертовски больно. Но лучше уж так. Лучше уж боль от сбитых костяшек, чем это мерзкое тянущее чувство в груди, которое преследует его каждую секунду трезвого существования. Когда он поднимает голову и видит собственное отражение в темноте зеркала, широкая улыбка растягивает его губы. Это тоже больно, и он тут же кривится и смеется от собственной глупости. У тебя же разбита губа, придурок. И все равно смешно. Он не может видеть все свои трофеи, выигранные в этой драке, но знает, что на утро, когда все синяки опухнут, зрелище будет то еще. И только один из них будет причинять настоящую боль. Расшнуровка ботинок и снятие кожаных штанов требуют времени и мастерства, которым его пьяные, онемевшие от боли пальцы не обладают, поэтому это занимает бесконечность, за которую адреналин от драки сходит окончательно, оставляя после себя давящую усталость и мерзейшую головную боль. С тихими матами он все же расправляется с одеждой, и тут же зарывается под огромное тяжелое одеяло. Его кровать — это гнездо из одежды, подушек и одеял. Внутри этого гнезда он еще раз ощупывает левое запястье. Папаша днем схватил его так сильно, что оставил синяк. Несколько секунд он серьезно прикидывает, не срезать ли кожу ножом — просто чтобы не ощущать чужое прикосновение. Драка и пиво должны были заставить его почувствовать себя лучше. Так всегда. Боль и адреналин — после того как унизили и оскорбили.. Но сейчас этого как будто недостаточно. Внизу все еще идет словесная перепалка за право растить младшего брата. Мама знала, он уверен, что только Шото по-настоящему важен для отца. Поэтому, убегая от неадекватного мужа, она забрала его с собой. Чтобы причинить так же много боли, сколько он причинил ей за эти годы насилия. А Тойя? Хоть кому-нибудь он нужен? Тойя переворачивается на другой бок и заворачивается в одеяло как в кокон, стараясь заставить себя не думать об этом. Он зажмуривается, сглатывая возникший ком в горле. Он не будет плакать. Ему совсем не обидно. Пальцы до боли сжимают угол подушки. Он не верит в бога, но на всякий случай просит, чтобы завтра он все-таки не проснулся.