Like father, like son.

My, my, those eyes like fire

I'm a winged insect, you're a funeral pyre

Come now, bite through these wires

I'm a waking hell and the gods grow tired

—Take Me Back To Eden

(Sleep Token).

Кейго

Кейго подскакивает от подозрительного шороха за дверью. Адреналин тут же вступает в реакцию с кровью, заставляя сердце колотится в горло, а едва проснувшийся мозг функционировать, прикидывая план действий. Кто там? Коллекторы? Грабители? Пьяный сосед дверью ошибся? Он хватает биту, которая всегда стоит между матрасом и тумбочкой, встает и медленно выходит из комнаты. Сколько их? Чем вооружены? Пока не знаешь потенциального врага на рожон лучше не лезть. Проскальзывает даже крамольная мысль вызвать полицию, но во-первых, вряд ли кто-то поедет в трейлерный парк, во-вторых, к тому моменту как они доберутся, все уже закончится. За дверью все тот же шум. Словно бы кто-то пытается вскрыть замок. Интересно, почему не выбить дверь? Почему не орут и не требует выйти? Значит, все же, просто сосед? В этот же момент в дверь начинают стучать. “Эй! Паршивец! А ну открывай!” — раздается пьяный недовольный голос. Кейго облегченно выдыхает. Всего лишь отец. Он опускает биту и идет к двери, но рука замирает в нескольких сантиметрах в нерешительности. Когда он в последний раз видел отца… точнее… В последнюю их встречу, он выгнал отца из дома. Они подрались, наставив друг другу синяков, и он буквально выпнул его за порог, захлопнув позади него дверь. Тогда отец был в усмерть пьян, и скорее всего все забыл, но если нет… Он крепче сжимает биту. Или все-таки вызывать полицию… Упечь нерадивого родителя за решетку всегда казалось правильным, но вот иметь дело с органами опеки после того как он, несовершеннолетний, останется без единственного родственника/опекуна, не хотелось. Кейго тяжело вздыхает. Ему придется открыть дверь. На пороге, в ранних рассветных лучах, стоит его бесконечное наказание за провинности в прошлой жизни. Отец. Грязные блондинистые волосы забраны в короткий хвост, из-под закатанных рукавов синего малярного комбинезона — испещренные дешевыми наколками мускулистые руки. Что за комбез? Отец пьяно щурится на удивленного Кейго, сам словно бы не ожидавший увидеть его— или увидеть в таком виде. — Сто лет тебя ждать, — недовольно мычит он, протискиваясь внутрь. Кейго так удивляется одежде, что забывает посторониться. В целом симпатичное лицо изуродовано широким шрамом с правой стороны — от линии челюсти, почти носа. Короткая светлая бородка придает ему возраста, но не привлекательности. По мнению Кейго такое убожество надо сбривать, но вряд ли у отца были возможности эти три дня. — А ты… почему… в таком виде? — только и спрашивает он. Откровенно говоря, он понятия не имеет, как должен бы выглядеть человек, который вернулся домой после того как подрался с собственным сыном, был выпнут и обещал вернуться с оружием и прострелить любимому отпрыску бошку. Наверное, он выглядит даже прилично после всей этой эпопеи. Синяк на скуле, что Кейго посадил ему, не сошел, но и не распух, превратившись просто в розовое чуть припухшее пятно. Синяки на теле скрывает неожиданный синий комбинезон. А так, в целом, это тот же самый нерадивый родитель, каким Кейго привык его видеть. Отец осматривает его в ответ: небесно-голубые глаза заплыли алкогольной пленкой, делая их какими-то рыбьими и пустыми. Он почесывает подбородок, проходясь пальцами по шраму, словно бы никак не может к нему привыкнуть, хотя он появился сразу после рождения Кейго, и, наконец, говорит, усмехнувшись. — Ты про мой вид спрашиваешь? Ты себя видел. Что с лицом, пацан? “Ты,” — мысленно отвечает он, отстраняясь от протянутой к нему руки. “Но ты, похоже уже забыл.” — Неважно, — Кейго убирает упавшие на лицо светлые пряди. Прохладный уличный воздух из раскрытой двери пускает мурашки по голому телу. Кейго спал в одних боксерах, так он и открыл дверь. Он тут же ее закрывает. — Так что с костюмом, ты что, нашел работу? — в груди неприятно колет волнение. Он знает отца слишком хорошо, чтобы надеяться на положительный ответ, но все равно каждый раз… надеется. — За счета же кто-то должен платить, придурок, — длинные тонкие пальцы пианиста — или, если быть откровенным, карманника — ныряют в передний карман комбинезона и достают на свет толстый белый конверт. Кейго давится вдохом. — И ты… заработал? — шепчет он не в силах осилить концепт честного труда и его отца в одном метафизическом пространстве. Неужели, после их последней ссоры он… пошел работать? Заработал на оплату электричества, которое не сегодня, так завтра отрубят, если они не заплатят… Отец… подумал об их жилье? Даже как-то радостно сжимается сердце в неверии, но готовности принять этот факт. Отец, моргает, и пустой взгляд сменяется раздраженным взглядом оскорбленной невинности. — Ты совсем? — он крутит пальцем с грязным ногтем у виска. Кейго замечает новый золотой гвоздик в ухе, и так испещренном проколами. — Деньги я украл, а потом переоделся в маляра и пристроился к одной команде, чтобы меня не спалили, — он разводит руками и пьяно улыбается, — Зачем гробить спину на работе, если все равно ничего не заработаешь. Кейго поджимает губы. Ну конечно. Украл. Как обычно. А он тут губу раскатал. “Когда я стану копом, ты будешь моим первым арестованным,” — мысленно обещает он, скорее сам себе, нежели отцу, чтобы просто не превратить это утро в новую драку. — А ты че на сто замков заперся? Отца не ждал? — усмехается тот, принимаясь ковыряться в ухе. — Еще и с битой! — Молился, что ты не придешь, но бога, очевидно, нет, — холодно цедит он, отставляя биту в сторону и проходя мимо него на кухню. Нужно поставить чайник и предложить еды, пока он не начнет скандалить. — Обломишься, — весело фыркает отец, следуя за ним, но к холодильнику. — Так, пиво… пиво… А где пиво? — Ты все выпил, — Кейго наливает воду из-под крана. Себе он обычно кипятит бутилированную, но на отца ее тратить жалко. Последние две бутылки. Вообще-то пиво он раздал соседям из вредности, но если сказать правду, тот разозлится, начнет орать и того гляди, снова будет руки распускать, а у него синяки еще с прошлого раза не сошли. Отец тяжело вздыхает. — Сгоняешь мне на заправку? — просит он своим самым невинным голосом. “Я так устал после тяжелого дня, мой мальчик.” Вот только Кейго уже не десять, чтобы на такое покупаться. В глубине трейлера раздается тихий звон будильника. — Мне нужно в школу собираться, — отвечает он, щелкая чайник. — Выпей лучше кофе. Можешь доесть остатки макарон с курицей, если хочешь. Пройти ему не дают. Тяжелая рука отца останавливает его, схватив за плечо. Кейго замирает. Пустые пьяные глаза смотрят в него. Он ждет. Что там в этой голове полной алкоголя и сложных нелепых схем обмана людей? Отец подается ближе. Мерзкий шлейф пота и перегара обжигает нос. — Все еще ходишь в это дьявольское место? — спрашивает он, с каким-то змеиным шипением. — Хожу, — Кейго упрямо встречает его взгляд. “И что ты мне за это сделаешь, старик?” — Предатель, — фыркает отец, слегка отталкивая его. Кейго делает глубокий вдох. Именно из-за академии они подрались, но, кажется, он не помнит. Иначе бы врезал ему еще раз хорошенько за синяк на скуле. — И не ясно, кто тебя в это все втянул. Нормальный пацан был… “Только ты считал меня нормальным,” — так и хочется снова начать эту перепалку, но он знает, что это бесполезно. Отец слишком глубоко погряз в преступном мире, он уже и забыл, что когда-то у него были совсем другие планы на жизнь. Работа, карьера, семья. Теперь у него только ненавистный сын, старый трейлер, куча врагов и несколько условок за воровство и разбой. —Твои дружки приходили недавно, — переводит тему Кейго, чтобы не стригеррить воспоминания. Отец по-птичьи склоняет голову на бок. — Что хотели? — Денег, которые ты им должен. Тот тут же ударяет себя ладонью по лицу. — А, черт. Ты про этих! Что ты им сказал? — Что ты ушел за деньгами. Они ждут звонка, — Кейго скрещивает руки на груди. А что он мог сделать против орды злых амбалов? Отец начинает что-то бормотать, но тот выпутывается из хватки и направляется в ванную. Утренняя рутина по замазыванию синяков. Внизу живота скручивается легкое беспокойство. Привычный стресс при мысли, как сильно усложнится жизнь с возвращением этого человеческого мусора. Его комната — узкое пространство, немногим больше ванной комнаты, задвинутое в угол трейлера. Ему удалось отгородиться от зала тонкими фанерными перегородками, но это скорее символическая граница, чем настоящая стена, поэтому когда отец дома, он предпочитает вести себя как можно тише. На полу под окном лежит матрас рядом с ним трехногая тумбочка, прислоненная к стене, чтобы не упала. Рядом с тумбочкой вешалка на колесах с униформой. Обычная одежда валяется в раскрытом чемодане. Крошечное окно пускает тонкий луч света через неплотно закрытые шторы. Шторы вовсе не предмет уюта — просто так безопаснее, насколько безопасность вообще присуща в трейлерном парке. Он одевается, приглаживая и без того идеальную форму руками, у зеркала в полный рост на стене укладывает волосы назад и еще раз убеждается, что синяков на лице не видно, прежде чем выйти. — Ты надолго домой? — сухо спрашивает Кейго, наливая кофе в термос в кухне. — Блин, ну как придется, — разводит руками отец, уже устроившийся на диване. Он не снимал грязного комбинезона. Просто развалился, скинув ботинки и закинув ноги на кофейный столик, который служит обеденным в хорошие дни и в складом для бутылок во все остальные. На левом носке у него дырка через которую выглядывает большой палец с грязным ногтем. — Что скажешь этим уродам, когда они придут за деньгами? — он многозначительно помахивает белым конвертом, показывая, что не собирается его оставлять. После школы будет время зайти на почту и оплатить счет. — Скажу, что мой сын урод и сбежал с деньгами. Не знаю, — отстраненно фыркает тот, отворачиваясь. — Придумаю что нибудь. Кейго вздыхает. — В пятницу у меня зарплата. Я могу дать немного. — И сколько это покроет? — уточняет отец, не потеряв вздоха. — Может одну треть от одной трети? — пожимает тот плечами уже на пороге. — Лучше пожрать что-то нормальное купи, — кривится отец, тут же теряя интерес. — Эта курица была отвратительной. — Или попробуй оторвать бухую ленивую задницу с дивана и приготовить что-то нормальное, — бросает Кейго и тут же ныряет за дверь, прячась от летящего в него ботинка. На улице пахнет мокрой травой и новым очень длинным днем.

*

Академия, это то место, которое кажется хорошо структурированным, внимательным к правилам и вылизанным до белска снаружи, но оказывается прогнившем внутри. Некоторые курсанты здесь потому, что искренне хотят служить, другие — потому что должны продолжать семейную традицию, а кто-то просто пытается выжить, застряв в системе, которая толкает их вперед, нравится им это или нет. Кампус — это смесь старых кирпичных зданий и более новых, холодных, стерильно выглядящих корпусов. По утрам воздух пахнет свежескошенной травой, а к вечеру — потом и порохом. В центре расположен внутренний двор, где курсанты собираются перед занятиями. В глубине территории находятся тренировочные площадки: открытая полоса препятствий, стрельбище и зал для боевой подготовки. Программа здесь составлена так, чтобы сломать тебя и заново выстроить в угоду системе — хорошо это или плохо, зависит от того, кого спросить. Внутри классы кажутся безликими и душными: ряды парт, скрипучие деревянные полы, инструкторы, которые либо вдалбливают дисциплину, либо откровенно безразличны. Стены увешаны табличками с именами выпускников — героев службы. Но среди этих имен есть и те, которых отец иногда проклинает себе под нос. Культура школы пронизана соревнованием и негласной иерархией. Слабых тут не любят, а трусов презирают. Курсанты делятся на группы: кто-то держится с бывшими спортсменами, кто-то с детьми полицейских, кто-то с такими же, как сам — теми, кто вынужден здесь быть. Победы в спаррингах и отличные результаты на стрельбах вызывают уважение больше, чем оценки по праву или этике. Преподаватели тоже разные. Одни, вроде Аизавы, больше верят в суровую реальность, чем в правила, и учат не столько по учебнику, сколько по опыту. Другие, как Мидория, держатся идеалов, которые кажутся почти недостижимыми, но вдохновляют часть курсантов. Есть и те, кому просто не хватает сил или желания вмешиваться, оставляя учеников вариться в собственной борьбе. Кейго идет по коридорам с расправленными плечами, в идеально сидящей форме, с начищенными до блеска ботинками — не потому, что уважает это место, а потому, что отказывается давать кому-либо повод смотреть на него свысока. Он трейлерная крыса, но это не значит, что он позволит насмехаться над собой. До общего построения всего пятнадцать минут, поэтому коридоры полны лихорадочно мечущихся туда-сюда студентов и покрывающих на них учителей. У шкафчиков его уже поджидает одноклассник. — Доброе утро, сэр! — выкрикивает Токоями, обнимающий учебник по праву. — Есть несколько вопросов по предстоящему тесту. Кейго кивает, пропуская мимо ушей “сэр”, которым Токоями все время разбрасывается. Он скидывает рюкзак в шкафчик, пока Токоями пролистывает учебник, в поисках нужной ему страницы. — Вот здесь, вопрос по разрешенным мерам противодействия сопротивляющемуся арестованному. Кейго прикрывает глаза, воспроизводя мысленно свою тетрадь с пометками. — Так… — О смотрите, это же трейлерная крыса и его верная шавка! — раздается рядом ненавистный голос Тойи. Кейго тут же открывает глаза и кладет руку на плечо Токоями, предупреждая его не дергаться. — Ты никуда не опаздываешь, золотой мальчик? — передразнивает он, быстро окидывая Тойю взглядом. Форма на нем висит мешком, рубашка мятая, а галстук сбился на бок. Отчитывать за это, конечно же, будут Кейго, так как он старший по званию. На голове у него воронье гнездо, а на лице постмодернизм в пирсингах и фиолетово-кровавых синяках. Опять с кем-то подрался? И что ему неймется. Только отца позорит. Кейго кривится собственным мыслям. Дружки Тойи, такие же “чистокровные” полицейские расценивают это по-своему и дружно ржут. Он осматривает и их. — Монома, подтяни галстук, Чисаки, если это пятно от пиццы не исчезнет к началу построения я тебя лично заставлю туалеты мыть! — своим рапортовым голосом чеканит он, с удовольствием замечая, как спадают улыбки с лиц. Кейго их не боится. Ни жестокого Чисаки, ни выскочку Моному, ни здоровенного Имасуджи, ни даже самого Тойю. Здесь, в академии, у него есть статус, права и полномочия, а вне академии у него есть знания улиц и умение драться. Не ради прикола, как это часто делает Тойя, а по-настоящему, на смерть. Конечно, он бы предпочел никогда не повторять такого опыта. — И наконец, Тодороки, — Кейго не сдерживает ухмылки. — Касательно твое внешнего вида… — Только попробуй вякнуть что-то, сука, — Тойя тут же звереет и хватает его за грудки, но Чисаки быстро останавливает друга. — Чувак, инструктор! — шипит он, и все они, включая самого Кейго, вытягиваются по струнке. Аизава явно шел мимо, но заметив как они напряглись, останавливается. — Доброе утро, сэр! — выкрикивают они дружно. Даже Тойя не отмалчивается. Кажется, только Аизаву он и уважает. — А, готовитесь к тесту? — Аизава Шота, преподаватель права, кивает на книгу в руках Токоями. — О да, сэр, лейтенант-кадет помогает нам разобраться в теме! — змеиное шипение Тойи намекает всем собравшимся помалкивать в тряпочку. Но Кейго не стал бы вмешивать преподавателей, а у Токоями и так слишком мало времени подготовиться, чтобы тратить его на бессмысленные разборки. — Отлично, отлично, тебе Тойя не помешает, — довольно кивает Аизава, прежде чем удалиться. Звенит звонок на построение. — Мы с тобой не закончили, — цедит этот выскочка,, одаривая его на прощание взглядом полной ледяной ненависти. И Кейго помимо воли ловит настоящие мурашки по коже. Потому что у Тойи небесно-голубые глаза, такие же как и у отца.

Тойя

Несмотря на сильную нелюбовь к академии и урокам, Тойя преуспевает. Физра? Легко — если не с похмелья. Он укладывается в нормативы и даже попадал несколько раз в тройку лучших, правда, никогда не первый, что ужасно бесило папашу. Уроки самообороны тоже получались естественно. Тойя легко выдавал свои навыки за голый талант и “полицейские гены”. Нет, дело не в том, что его с детства гоняли как солдата, а когда он не соответствовал ожиданиям, жестоко наказывали. Просто гены. Просто талант. Просто… Нихуя не просто. Тактика? Скучно, но что ж. Он знает, как ворваться в комнату, провести зачистку, проанализировать ситуацию. Почти тоже самое, что он проделывает вечерами, когда ищет драки, только на этот раз с официальными правилами. Он может разобрать и собрать оружие быстрее, чем большинство одноклассников и составить план уличной погони в голове еще до того, как инструктор заканчивает объяснять сценарий. Вот только какая кому до этого разница, когда в списках по общим показателям далеко не первый. Камнем преткновения стала теория — закон, этика, правовые процедуры. Все это казалось одним большим издевательством. Куча правил о том, что люди должны делать, написанные теми, кому никогда не приходилось выживать вне аккуратной, контролируемой системы. Он зевал на лекциях о применении чрезмерной силы, спал на коррупции и процессуальном праве, зная на собственном опыте, насколько бессмысленными были эти слова, когда у власти стоит не тот человек. Когда у власти его папаша. Чрезмерная сила? Вот эти синяки на его шее. Коррупция? Тот дорогой коньяк, который каким-то образом оказался у папаши на столе. В купе с базовыми предметами, которые он по большей частью игнорировал, они сильно занижали ему общий балл. И все равно он каждый чертов день прется в академию. Каждый чертов день натягивает самодовольную ухмылку, даже когда оставленные на прощание синяки от папаши еще ноют, язвит и всячески отравляет людям вокруг себя жизнь. По крайней мере, здесь есть приятели, которые завороженно внимают героическим историям о ночных похождениях и уважительно кивают каждому синяку, который он им показывает. Учителя его уже почти не донимают — смирились. Его нельзя выгнать — это плохо отразится на репутации папаши, а наказывать бесполезно, сколько раз уже пытались. Шпана его боится — никогда не знаешь, когда Тойя окажется в достаточно плохом настроении, чтобы зарядить подзатыльник или устроить “темную” в раздевалке. Конечно, в полицейской академии — колыбели закона и порядка — драться нельзя, за это могут выгнать. Его, разумеется, вряд ли, но от папаши прилетит по первое число, поэтому он старается не палиться. Тойя совсем не собирается становиться полицейским, даже папаша понимает, насколько его непутевый выродок далек от “служу и защищаю”, но если пройти через это, есть шанс, что потом его просто выгонят из дома, и можно будет спокойно заниматься своими делами. И, наверное, школьные дни были бы даже сносными, если бы не эта трейлерная крыса. Таками, мать его, Кейго. Бесит. Бесит этот самовлюбленный зубрила с песьей преданностью шерифу. Бесит, что он при любой возможности раскрывает свой мерзкий рот и благодарит “Господина Тодороки за возможность учиться в этом замечательном месте!” Бесит, какой он постоянно вычищенный и вылизанный. Бесит, как на нем сидит униформа — как влитая — не то, что этот мятый картофельный мешок на Тойе. Бесит, что он вечно первый. Первый в построении, первый по физическим показателям, первый в классе, — везде. Хороший солдат, любимый питомец шерифа, весь такой из себя правильный и прямолинейный, застегнутый на все пуговицы, будто бы он был рожден в униформе, будто бы с самого детства строил всех в своих трейлерных парках. Как будто его старик не какой-то неудачливый гангстер. Папаша любит попрекать им свое “чадо”. “Почему ты не как Кейго?” “А вот Кейго…” Кажется, им уже стоит усыновить этого помойного, так часто его имя произносится в их доме. Интересно, как бы он ужился с папашей? Ведь Кейго настолько правильный, что встрянет за каждого обиженного и ударенного, поможет каждому страждущему, и, наверное, отдал бы последнюю рубашку, если бы она не была у него единственной. Тойя понятия не имеет, как на самом деле живут отбросы из трейлерного парка, но представляет, что в карманах у них не густо обычно. И, наверное, именно за эту несправедливую доброту папаши к нему, Тойя так сильно его ненавидит. Настолько, что при одном лишнем вздохе рядом хочется наброситься на него с кулаками. Вот и сейчас, когда рука правосудия сжимает его запястье, останавливая кулак в замахе, Тойя думает, как же сильно хочется ему врезать. Прямо здесь и сейчас. На обеденном перерыве, в туалете, и плевать, чем это все может закончиться. — Отстань от него, Тойя, — цедит Кейго, кивая на вжимающегося в стенку младшеклассника, которого Тойя выбрал своей сегодняшней жертвой. — По-хорошему прошу. Тот резко вскидывает голову, рывком освобождая руку из чужой хватки. — Ты, блядь, кто такой, чтобы мне указывать? — шипит он раздраженно. Столпившиеся рядом приятели довольно ржут, предчувствуя многообещающую перепалку. Кейго даже бровью не ведет. Он стоит прямо, губы сжаты в тонкую линию, в теплом золоте его глаз знакомое выражение — отвращение и презрение, словно бы он смотрит на кусок говна. Взгляд папаши. Бесит. — Оставь его, — повторяет Кейго, чуть наклоняя голову. — Вымести свою злость в спортивном зале на следующем уроке. Конечно, он специально сюда пришел. Козел. Догадался, что разозленный проваленным тестом Тойя пойдет спускать пар. Он, реально, становится предсказуемым. Плохо. Тойя чуть подается вперед, приближая лицо к Кейго настолько, что их лбы почти касаются. Он ухмыляется, но в глазах нет ничего веселого. — А может, ты хочешь встать на его место, а, Таками? — шипит он, чуть отстраняясь, скользя взглядом по лицу Кейго. — Я давно хотел посмотреть, как ты запоешь, когда тебе сломают нос. Он ищет. Испуг, настороженность, напряженность — хоть намек, что его слова задевают. И не видит. Ни. Ху. Я. В напряженной тишине слышен только прерывистый вздох младшеклассника, который все еще не осмеливается пошевелиться. Кейго не отвечает, только пялится. Упрямо. Предупреждающе. Но Тойя знает парочку больных мест золотого мальчика. Он самодовольно улыбается, щелкает языком, показушно окидывая лейтенанта-кадета внимательным взглядом. Он видит: идеально выглаженную, но порядком застиранную форму, видит легкую припухлость на лице, там, где нет и намека на синяк, а значит, скорее всего, синяк похоронен за тонной штукатурки — он тоже так когда-то делал, когда ему было не все равно. Папаша упоминал, что его отец преступник, видимо, сыночку живется не так уж и сладко. — Ты что, выглаживаешь свое лицо вместе с униформой? — Он тянется провести по его щеке пальцем, но тот чуть отстраняется. Взгляд становится предупреждающим. Тойя ухмыляется сильнее. — Я всегда говорил, что ты, Таками, явное подтверждение тому, что можно вытащить крысу из трейлера, но не трейлер из крысы. Мой папаша, настоящий идиот. Дал тебе возможность учиться здесь, но не позаботился, чтобы ты соответствовал статусу академии. Вот теперь. В глазах золотого мальчика, отличника и любимца шерифа появляется злость. — Твой старик, наверняка, на седьмом небе от счастья, да? Вырастил легавого на свою жопу. Ты и его посадишь потом, а, Кейго? Каково это, когда борешься с преступностью, но возвращаешься в дом к преступнику? Кейго передергивает плечами. Его челюсти сжимаются. Еще чуть-чуть. Совсем немного. — Кажется, ты любишь моего папашу сильнее своего, не так ли? Идеальный пес. Лаешь по команде, виляешь хвостом при встрече. А обувь его языком ты не вылизываешь, случайно? На заднем плане Чисаки уже откровенно ржет. Кейго прикрывает глаза, стараясь сдержать злость. — Что у тебя за проблема, а? — устало вздыхает он, склоняя голову на бок, словно бы ему, действительно интересно. — Зачем ты постоянно нарываешься на неприятности? Так завидуешь моим отношениям с шерифом? Неужели папочка дома не уделяет тебе достаточно внимания? Или, соскучился по его ремню? Младшеклассник рядом с ними тихо ахает, а у Тойи начинает дергаться глаз. Ну все, с него хватит. Он замахивается, чтобы показать, кто тут имеет право так говорить, но не успевает ударить. Кейго ловит его движение, и прежде чем Тойя осознает, что происходит, его рука оказывается заломлена за спину в жестком, безупречном захвате, а лицо встречается с холодным кафелем стены. Дыхание сбивается, резкая боль в плече, и грудной клетки на мгновение перекрывает все остальные чувства. Он слышит, как с тихим писком убегает младшеклассник, он слышит, как Чисаки делает несколько неуверенных шагов в их сторону. — Не лезь! — рычит он. Чисаки покорно останавливается. — Я предупреждал, — холодно цедит Кейго. А у Тойи перед глазами воспоминание… Рывок. Удар. Запястье сжато в железной хватке. Хриплый низкий голос приказывает не дергаться. Пол шершавый, бетонный. Колено вдавливает спину в пол, не давая пошевелиться. “Я предупреждал. Ты, слабак, гораздый только на слова. Ты ничего не стоишь, сын”. Красная пелена заливает его глаза. Такой знакомый рефлекс “бить или бежать” включается, выбирая, в очередной раз, “бить.” Адреналин вспенивает кровь, придавая сил. Рывком он уходит вниз, резко проворачивается, ломая захват Кейго, и, не давая ему времени среагировать, вбивает кулак прямо ему в челюсть. Удар тяжелый, быстрый, разрывающий воздух. Друзья испуганно шарахаются. Кейго отшатывается, но не падает, только проводит языком по губе, слизывая кровь. Удар не испугал его, и не заставил одуматься. Он выглядит скорее удивленным, словно бы не ожидал, что Тойя по-настоящему ударит. Словно бы считал его шавкой, которая только лает. Но удивление быстро сменяется ответным раздражением, и в следующий миг он уже двигается вперед. Колено бьет в живот, выбивая воздух из легких, а локоть опускается сверху, целясь в плечо. Тойя стонет от боли и сгибается пополам, но не падает. В сознании огромными красными буквами: “ Убить. Убить скотину. Убить ублюдка, что посмел возомнить себя лучше него.” И он вновь бросается на него, впервые за долгое время, действительно, желая забить кого-то насмерть. Вот только оказывается, что Кейго не с пустого места такой в себе уверенный. У него хорошие блоки и четкие ответные удары. В какой-то момент Тойе удается подставить подножку и повалить его на пол, но забраться на него верхом, чтобы методично вбивать кулаки в милое личико он не успевает. В туалет забегают инструктора.