Pipe dream

“I hate you,” Andrew said casually. He took a last long drag from his cigarette and flicked it off the roof. “You were supposed to be a side effect of the drugs.”

“I’m not a hallucination,” Neil said, nonplussed.

“You are a pipe dream,” Andrew said.

― Nora Sakavic, The King's Men

Кейго

Кейго и сам не до конца понимает, зачем ведет Тойю в свой трейлер. То есть, не так. Тойя чертов мудак, и он его ненавидит. Из-за него вся жизнь наперекосяк. Но у него руки в мясо, а на лице нет живого места. И, кажется, он даже не замечает этого. Или крепится. И в этом есть что-то очень знакомое. Ну, и еще, наверное, укол совести за устроенную сцену. Твайс, конечно, прав. Не его это дело — почему кто-то сломан, что их сломало. У каждого свой лимит терпения. У каждого свои потребности. Кейго не нужна родительская любовь. Ему нужна свобода. Твайсу нужен покой. Он так устал быть медиатором между родителями алкашами. Тоге нужен курс терапии и, желательно, убежище. Но у них ничего этого нет, поэтому выходит то, что выходит. Сако толкает наркоту подросткам, Твайс работает где придется, Тога… Кейго мотает головой. Сейчас нужно думать не о том. Он ведет Тойю через парк, ожидая услышать какие-то острые шутки или оскорбления. Он все ждет, когда же, ну когда же в нем проснется эта до боли знакомая змея, которая кусала его все это время в академии. Но Тойя идет молча, изредка присвистывает, тихо выдыхает полу восхищенно, полунерверяще, смотря на изощренные изобретения рук человеческих, у которых нет денег, но очень хочется кабельного и интернета. Наконец, они подходят к его трейлеру. Его дыре. И вот тут знакомая змея, наконец, кусает. “Ты правда здесь живешь?” Да, не все рождаются с серебряной ложкой в жопе. У кого-то отцы не шерифы, у кого-то отцы отбросы. Что же ему теперь? Помирать из-за этого. Когда Тойя добавляет “Зато тебе не приходится пробираться домой через окно” его снова больно колет совесть. Он снова делает это — осуждает Тойю за все, чего у него самого нет. И ненавидит его за это. Или, скорее, жалеет себя. А ведь, как оказалось, жизнь этого выскочки не сплошные шоколадные фонтаны, скорее уж фонтаны полные говна. — Отец! Ты еще не сдох там?! — кричит он, входя во внутрь. Он не знает, чего ожидать. Отец мог снова уйти, оставив и свет и телевизор, оставив даже дверь не закрытой, мог упиться до отключки или найти где-то вещи потяжелее и сейчас валяться на полу в собственной блевоте. Дом может быть в крови после драки, устроенной им и его собутыльником… Чудом. Благословением за его добродетель к врагу — отец просто лежит на диване, бутылка пива слабо болтается в его вытянутой над полом руке. Он спит под шум телевизора. — Прямо по коридору ванная, — Кейго указывает своему неожиданному гостю путь. Боги, он привел его в свой дом! А сам подкрадывается к спящему родителю. Аккуратно высвобождает банку, ставит ее, полупустую, на стол. Оглядывается в поисках сигарет. Мятая пачка “Мальборо” лежит на полу, он подбирает ее. Отец открывает один глаз. — М, ты че? — сипит он пьяно. — Спи, ни чего, — успокаивает его Кейго. — Я телек приглушу. Он сгребает пульт и уменьшает бормочущий экран. Отец хрипит неразборчиво и переворачивается на другой бок. — Спокойной ночи, — шепчет Кейго, прежде чем выпрямиться. Он и сам не знает, почему вдруг захотел это сказать. — Ага, давай, — раздается тихое, приглушенное диваном. Тойя сидит на закрытом унитазе, опустив голову к коленям и положив руки на затылок. Засохшая кровь на костяшках смешалась с грязью и почернела, выглядит отвратительно и очень-очень больно. Кейго сам ненавидел разбивать костяшки, кожа на руках у него всегда почему-то была тоньше, чем хотелось бы, поэтому предпочитал драться ногами. В крохотной ванне им вдвоем ужасно тесно. Крохотный вентилятор над головой на лампочке перегоняет влажный теплый воздух, не улучшая положение. Ему немного стыдно за состояние ванны. Тесная, на раковине длинные волосы отца, этот человек линяет как кот по весне. Рулон туалетной бумаги неэстетично стоит на туалетном столике — у них нет нормальной держалки, точнее, пьяный отец ее оторвал. Сама сидушка на унитазе просто пластиковая, дешевая и уже порядком пожелтела. Он включает воду. Кран шумит, потом хрипит, потом, наконец, выплескивает. Несколько плевков идет грязная, потом высветляется, запах, конечно, лучше не становится. Кейго кривится. Даже извиниться хочется, но он заставляет себя промолчать. Это же Тойя, пусть будет благодарен, что для него делают хотя бы это. Роясь в шкафчике под раковиной в поисках аптечки, Кейго тихо фыркает сам себе. Удивительное существо этот Тойя. Вот он все еще за ним присматривает, хотя шериф больше не проявляет к нему благосклонность. Или дело вовсе не в Тойе, а в том, что он был прав, и Кейго всего лишь преданная шавка? — Давай, — устало говорит он, разворачиваясь на коленях и оказываясь перед Тойей. Тот вскидывает голову часто моргая, словно бы все это время спал. А может, реально? Уснул? Устал? От боли? От этого дикого дня? От себя самого? Кейго кивает. Он тоже чертовски устал. В аптечке в беспорядке бинты, старая зубная нить, дешевая мазь от синяков, просроченный обезбол. Он вытаскивает все нужное и требовательно вытягивает руку. — Это не спирт, но будет больно, — предупреждает он, снимая с раковины баночку перекиси водорода. — Могу предложить закусить полотенце, потому что кричать нельзя, отца разбудишь, потом с тобой ничего не обработаем, только новые получим. Тойя закусывает губу, мотает головой. — Нормально, — тихо говорит он, вкладывая свои перепачканные пальцы в его. — Я привык. Кейго пожимает плечами. Не осуждает, не настаивает, аккуратно берет чужую ладонь. Внимательно осматривает. Окровавленные пальцы чуть подрагивают — опухшие и затекшие. По хорошему нужен компресс, но сначала обработать. — Тогда поехали, — Кейго щедро поливает руку спиртом. Тойя дергается, вскакивает, стискивает зубы, жмурится и громко шипит сквозь зубы, но не достаточно, чтобы разбудить отца. Запах железа щекочет ноздри. — Все же полотенце? — он кивает на крючки с маленькими полотенцами для рук. — Бля, — шепчет Тойя. — Ты всю банку, что ли, вылил? И покорно берет полотенце. — А нехер было стену лупить, вон у тебя внутри и штукатурка осталась. С руками он разбирается долго. Промывает, щедро заливая пол, потом обрабатывает, не жалее бинта, которого, к слову уже пора бы и докупить. Тойя жует полотенце, изредка попискивает. Остается только молится, чтобы пальцы остались целыми в итоге. — Постарайся не перенапрягать их, — говорит Кейго, завязывая бинт. — И уж точно не драться. Серьезно, чувак, без рук же останешься. Тойя покорно кивает. Глаза слезятся от боли, лицо все раскраснелось. Сейчас драки это последнее, о чем он думает. — Ты чертовски хорош в этом, — улыбается он, выплюнув полотенце. Кейго промывает перекисью его лицо, это почти не больно. — Опыта нормально, потому что, — он сосредоточенно проходится под распухшим носом. — Ты в нос получил от кого? Уж точно не от меня. — Упал, — фыркает Тойя. — Ага, нормально так. — Не веришь? Реально упал. От папаши убегал, споткнулся и приложился лицом об асфальт. Кейго замирает с ваткой у его виска. Смотрит пристально и взволнованно. — Не сломал? Дышать можешь? — Да нормально, че, в первый раз, что ли, — отмахивается тот, но голос дрожит. Только сейчас он осознает, как близко они сидят. Почти нос к носу. Он так увлекся, что чуть-чуть не залез на него. Черт. И еще эта невыносимая жара здесь… Он отстраняется, резче, чем надо, чтобы не выдать свою неловкость.. — Ты дебил, — выплевывает в вполголоса. Не злобно. Просто, как констатацию. — А ты — нет? — весело передразнивает Тойя, и Кейго в отместку давит на синяк на скуле. Этот он ему посадил. Пройдясь по всем заметным царапинам, он принимается за синяки. Ваткой по скуле, под глазом, по линии челюсти. Синие щеки его — аккуратно, едва касаясь, но все равно причиняя боль — это заметно по тому, как дрожат ресницы каждый раз, когда ватка касается кожи. Но он молчит, стиснув зубы. Мазь пахнет слабым ментолом и чем-то таким теплым и родным, Кейго никак не может уловить этот запах до конца. — Запах детства, — усмехается Тойя, чуть поворачиваясь за движением руки Кейго, словно тянется за запахом. — Мама мазала меня такой же. Кейго хмыкает. — Что останавливает тебя делать это самому теперь? Он ведь мог кинуть в него аптечкой и оставить здесь. Но нет, сел, сам начал перебинтовывать. Потому что знал, хрен что Тойя будет делать для себя сам. — Я хочу, чтобы он видел, — едва слышно отвечают ему. И это настолько честно, что на мгновение даже выбивает его из реальности. Сердце сжимается в немой поддержке. — Она не скроет синяки, но по крайней мере, тебе не будет так больно каждый раз, — он снова поучительно давит на больное место. Тойя матерится сквозь зубы, но не злобно, а как-то даже, по-дружески. Кейго заканчивает с оказанием первой ( и последней) медицинской помощи, но не встает. Сидит на корточках перед человеком, который за две минуты умудрился разрушить то, что он строил почти целый год. Человеком, который отобрал у него надежду. Он хочет его ненавидеть. Он хочет хотеть причинить ему боль. Вместо этого он находит на глубине его бесяче-голубых глаз родственную душу. И все его естество тянется к нему. — Все, теперь ты хотя бы не сдохнешь в ближайшие несколько часов, — Кейго резко встает, выкидывает ватку в мусорку. Щеки подозрительно горят. — А тебе не нужна помощь? — Тойя кивает на его руки. Костяшки распухли, но не облезли. — Разве я не сказал тебе, не напрягаться, — шикает на него Кейго, хватая его за плечо и помогая встать. — Как прикажете, доктор, — скалится тот. — А сигаретку мне прикурите? Я же мужественно все стерпел. Кейго очень. Очень. Хочется его ненавидеть.

Тойя

Комната Кейго — это не совсем комната. Это отсек. Узкий, как карцер, но вылизанный до блеска. Все, что можно было прибить — прибито. Все, что можно было спрятать — спрятано. Полка с книгами крепится к стене на металлических скобах. Маленькое окно занавешено, не пропуская света. Вместо кровати тонкий матрас на полу, но идеально заправленный. Передвижная вешалка с идеально выглаженной формой академии, чемодан, рядом с которым разбросаны вещи. Тойя замирает посреди комнаты, ощущая себя неловким жирафом. Кейго входит следом, не забыв прихватить с собой фляжку, и закрывает дверь. В углу стоят какие-то подозрительные балоневые мешки, один из них хозяин вытаскивает на тусклый свет одинокой лампочки. — Ваша постель, милорд, — он бросает спальник к его ногам. — Центрального отопления не завезли, но есть обогреватель, — хозяин комнаты кивает на маленькую черную коробочку с дырками, стоящую у матраса. — И вот это. Он потряхивает фляжкой. — Будешь? Тойя резко кивает. Тянет руки. — Я же сказал, без рук! Ты сейчас их сожмешь, и заново все бинтовать. Он подходит ближе. На щеках пьяный румянец, глаза блестят. — Открой рот, — требует, улыбаясь. Это такая игра — понимает Тойя. На доверие. И если они хотят спокойно пережить эту ночь, ему стоит в нее сыграть. Чуть присев, Кейго на пару сантиметров ниже, он открывает рот. Покорный и смирный, как мертвый кролик. Немного виски льется в рот. — А раздевать ты тоже меня будешь? — уточняет он, переждав, когда жжение в горле пройдет. — Или ты не против, если изгваздаю твой спальник? Кейго корчит задумчивость, делая новый глоток.. — Даже если бы мне и было плевать, спать в форме это кощунство. И нет, мне не плевать. После тебя я его хрен отмою, а он стоил мне двадцать баксов, между прочим. Это не дешевая херня из Волмарта. Он закручивает фляжку и уверенно тянет Тойю за воротник. Только сейчас тот понимает, что спорол глупость. Длинные, покрасневшие от долгого труда, пальцы ловко расстегивают первые несколько пуговиц, раскрывают грудь, и замирают. Взгляд Кейго замирает вместе с ними. Пялится. На узкую, жилистую грудь, синяки, старые шрамы, будто насечки на коже. Шрамы, которые подарил ему папаша еще в детстве. Вот длинный, белесый, на животе — папаша однажды врезал ремнем с пряжкой, за то, что Тойя был слишком медленным на вечерней пробежке. Вот ожог на плече — сковородка, которую он швырнул в него, когда узнал, что Тойя не занял первое место на спартакиаде. Попал. — Я знаю, я красавчик, — Тойя натягивает улыбку. — Папаша очень хорошо надо мной поработал. Можешь глазеть сколько угодно, только дай еще глотнуть, холодно. Кейго моргает, словно бы очнулся от какого-то транса, и продолжает раздевать его. — Понежнее, парень, а то мое тело решит, что ты флиртуешь, — снова язвит Тойя, когда тот расстегивает ремень. — Дошутишься, будешь спать в чем остался, — цедят в ответ, но без особой злобы. Кажется, они перешли на новый уровень отношений. За это правда стоит выпить. Штаны с него спадают, стоит им лишится поддержки в лице ремня. Кейго тихо ахает. Тойя прикрывает глаза. Да. Здесь ему повезло меньше. Потому что если ты не можешь любить как все, как правильно, то ты вообще не сможешь любить… Длинные тонкие полоски на внутренней стороне бедра, которые тянутся вверх, скрываясь под боксерами — доходчивое объяснение, что подобных Тойе в семье не потерпят. Когда он вспоминает ужас, пережитый в тот момент, как он убегал от разъяренного отца в комнату, истекая кровью… Глаза начинает щипать. Он делает глубокий вдох, стараясь успокоиться. Прямо сейчас не помешала бы сигарета. Он всегда думал, что шрамы сделали его сильнее. Закалили. Превратили в нечто острое, как гвоздь в сапоге. Но сейчас, под взглядом Кейго, он ощущает себя голым. Не телом — кожей. Историей. Кейго выпрямляется. Стягивает свою футболку. На мгновение Тойя теряется, не сразу понимая, для чего. А потом видит. Раньше, он иногда смотрел на него в раздевалке: ничего необычного, мальчишеская грудь, мышцы пресса. Он никогда не видел синяки. И шрамы. — Ты думаешь, я крутой, да? — вдруг спрашивает Кейго, одной рукой обнимая себя за плечо, и в голосе столько усталости, что мурашки по коже. Тойя склоняет голову на бок в немом вопросе. — Я в эту сраную академию собираюсь как на показ мод. Столько тональника и консилера ни у одной бьюти-блогерши на себя не уходит, — говорит он. — У меня было сложное детство. Я выживал как умел. Тойя видит. Шрам на ребрах — длинный, неровный, как будто его резали в драке. След от ожога на ключице. Тонкие, бледные полосы на животе — как будто кто-то гасил сигареты. А выше — под сердцем — пятно, как вмятина: застарелый синяк, который не рассосался до конца. — Этот от цепи, — Кейго замечает его взгляд. Потом указывает на крошечные рваные белые полосы на боку. — Этот — от бутылки. А вот этот… — он касается шрама на плече, кривого, глубокого — и вдруг замолкает. Тойя облизывает пересохшие губы. — Это была моя вина, — продолжает он. — Я тогда взбрыкнул. Думал, смогу уйти. Он сказал: "Пиздуй, если такой умный". И выбросил меня с лестницы. Я сломал плечо. А потом вернулся. Потому что возвращаться — это единственное, что я умел делать. Он замолкает. Только грудь вздымается — быстро, судорожно. Тойя не знает, зачем он это говорит. Почему сейчас. Почему ему. — Ты не обязан мне это показывать.. Кейго прячет глаза, неуверенно обнимает себя одной рукой за плечо. — А если я хочу? — спрашивает он. — Ты показал мне свои. Разве не честно, что я покажу свои? Тойя смотрит на него. По-настоящему. Изучает плечи с выпирающими ключицами, считает глазами ребра. А он и не думал, что Кейго на самом деле такой худой. За формой не видно было. И впервые хочется прикоснуться к нему, но не для того, чтобы ударить, а чтобы удостовериться, что он здесь. Но Кейго, словно прочитав его мысль, резко отстраняется. — Ну а теперь, когда мы разобрались с этим, давай одеваться и спать. Он достает сменную одежду из чемодана. Размер одежды не важен, потому что футболки Кейго просто огромные, а штаны с завязками. Все очень функционально, все скрывает фигуру. — Зачем ты их замазываешь? — спрашивает Тойя, когда они выключают свет и садятся на свои спальные места. Единственное окно занавешено очень плотной шторой, не пропуская даже тонкой полоски света, поэтому на какое-то время в реальности Тойи существуют только звуки и тянущая боль в теле. Словно каждый синяк стал превратился в отдельную пульсирующую систему со своими планетами и астероидами. — Как ты представляешь, я буду объяснять это все одноклассникам? — фыркают рядом. Их матрасы рядом, потому что обогревателя на всю комнату не хватит, да и если Тойе что-то понадобится, Кейго придется быть его руками на эту ночь. — Кстати, ребята, меня пиздит отец, я был в банде и часто дрался. Несколько ножевых и десяток переломов. Некоторые срослись неправильно. — Серьезно? Меня батя всегда в скорую возил. Приходилось врать, что я тот еще безалаберный неуклюжий придурок, но все обрабатывалось. — Мой скорее увозил себя. Куда-то с дружками. На дело или просто бухать. А я мелкий куда пойду? Ни страховки, ни документов. — Закурить дашь? — просит Тойя, поджимая стопы под себя, грея. Крохотный обогреватель они еще не включали, и комната наполняется ночным холодным воздухом из разных щелей. Кейго шуршит чем-то, а потом в его рот тыкается мягкий фильтр. Щелкает зажигалка, и ее тонкий огонек на мир освещает усталые золотые глаза. Тойя вдыхает дым. Голова тут же начинает кружится, он давится и кашляет. Сигарета падает изо рта, но ловкие пальцы Кейго тут же ее подбирают. Выпрямляясь и смаргивая выступившие на глаза слезы, он видит как этот огонек поднимается вверх, а потом рядом с ним появляется клуб дыма. — Думал, ты не куришь? — Я думал, ты не задаешь тупых вопросов. Сегодня уже не будет хуже. Я сохранял легкие для академии, но если меня исключат, то какая уже разница. Тойя закусывает губу. Он уже успел забыть с чего все это началось. — По поводу этого… — в полголоса начинает он. — Забей, — тут же останавливает его Кейго. — Меня иначе снова разъебет. У него совсем другой голос после затяжки. Тяжелый, хриплый, более… мудрый… что ли? Сразу представляешь его сидящем на корточках во дворе и объясняющим план действий своим собратьям. Он, реально, был в банде, и это оставило на нем особый, неизгладимый отпечаток. — Я поговорю с директором, — но Тойя продолжает. — Я скажу ему правду. Что я все это начал, что ты просто защищался. Меня вряд ли исключат. Да даже если исключат, мне-то пофигу. Он с надеждой поднимает взгляд туда, где виднеется силуэт Кейго. Красный огонек сигареты оборачивается на него. Скрипят половицы, когда он пододвигается ближе. Через мгновение фильтр снова касается его губ, приглашающе. Он покорно затягивается, не стараясь забрать ее. — Я устал, — говорит Кейго этим своим найденным “гуру” голосом. — Всю свою жизнь я присматривал за этим, — неопределенный взмах красного огонька, видимо, про отца. — Поэтому, когда шериф предложил мне присмотреть за тобой, я подумал, что одним больше — меньше, какая разница. Но я устал. Устал решать отцовские вопросы, устал защищать тебя от тебя самого. Устраивать этот костер для них… Я думал, стану полицейским. Буду защищать. Присматривать. Догонять преступников. Я больше ничего не умею, понимаешь? Только драться. И отмазывать отца от коллекторов. Он усмехается. Громко и горько. Тойя осторожно поднимает руку. Сгибать пальцы ему нельзя, да и, откровенно говоря, он и не может. Поэтому он на ощупь находит чужое колено и чуть поглаживает его. Но ничего не говорит. Просто понятия не имеет, что сказать. У него никогда не возникало вопроса — кем быть, что делать? Он плыл против течения, куда его старательно пихал папаша. Он надеялся, что умрет раньше, чем ему понадобиться реально что-то решать. А тут рядом человек, который только и делает, что решает чужие проблемы. — А вот… — вместо этого произносит он ободряюще, — Я бы здесь повесил светодиодную ленту. Знаешь, такую, с переключением цветов. Чтобы не казарма, а комната.. У меня еще метров двадцать дома просто так валяется. Хочешь, принесу? Повесим. Ты вот так свет выключишь, потом подгонишь себе какой-нибудь голубой или красный, чтоб не разбиться, когда в туалет пойдешь ночью. — Знаешь, я всегда завидовал тебе в этом плане. Думал, ты, конечно, мудак. Но у тебя есть своя комната. И приставка, наверное, и комп. И спишь ты на шелковых простынях на огромной кровати. Тойя чувствует как щеки начинают гореть. И приставка есть, и не одна. И компьютер. И какой только херни нет. Папаша откупался после своих выплесков. — А давай я тебе приставку отдам, — предлагает он в порыве щедрости. — На стену экран воткнем, у меня есть старый, я давно не использую. А под него приставку. Какую хочешь? Икс-бокс или Нинтендо? Намутим тебе тут светомузыку. Будешь приходить после учебы там или работы, развалишься на своем шикарном матрасе… Кейго на этих словах громко фыркает. А потом добавляет, зевая: — Ага. А мой батя все это благополучно пропьет на третий день. Светомузыка, блядь, будет у него в глазах мигать от самого дешевого пойла. Он тушит сигарету и тянется включить обогреватель. — Спать нам кстати под одним одеялом, так что давай, залезай. Тойя вытягивается на спальнике и позволяет Кейго накрыть себя. Одеяло старое, тяжелое и колючее, но очень теплое. — Тогда я бы тебе замок на дверь поставил, — не теряется Тойя.— Такой кодовый, чтобы он вообще не заходил. — Он бы стены проломил, — парирует Кейго. — Ты его недооцениваешь. В голосе снова эта пьяная мягкость. Тойя улыбается в темноте. Кажется, получилось немного его развеселить. Они лежат так близко, что при первом же неловком движении рука Кейго касается его. Он тут же отдергивает ее и тихо извиняется. — Ну, тогда ты можешь просто уйти. Тебе же скоро восемнадцать. Нашел бы место получше. С телевизором, подсветкой и… нормальным матрасом. Кейго молчит, долго. Настолько долго, что Тойя уже думает, не заснул ли. Или обиделся? — А ты бы пришел ко мне? — тихо спрашивает он. — Конечно, — бодро отвечает Тойя. Слишком быстро, слишком честно. И Кейго, кажется, впервые за день выдыхает по-настоящему спокойно. Так они и лежат, плечо к плечу, как будто в темноте эта близость — не преступление, а единственная форма защиты. А потом Кейго добавляет, еле слышно. — Тогда, может, и светомузыка бы сгодилась. Тойя находит его пальцы и сплетает со своими.