Kids aren’t alright

And in the end

I'd do it all again

I think you're my best friend

Don't you know that the kids aren't al-, kids aren't alright

— The Kids Aren't Alright (Fall Out Boy)

Кейго

Возвращается домой он чертовски злым. Чертовы коллекторы и последующая игра в прятки отца вывела его окончательно. Нет, да где это видано, чтобы ребенку пришлось покрывать родителя от коллекторов? Мало того, сидя в туалете, отец успел открыть прихваченное из холодильника и не оплаченное пиво, за которое Кейго потом пришлось расплачиваться. Так у него к концу недели совсем ничего не останется. Он пинает ногой пустую пластиковую бутылку, которая не понятно как оказалась на полу в ванной, срывает с плеч рубашку и с рычанием кидает ее в корзину для белья. Внутренний голос подсказывает, что надо бы застирать, потому что иначе кровь впитается в ткань и хрен потом когда отстираешь, но другой голос злобно напоминает, что скорее всего ему больше никогда не придется ее надеть. Выплевывая проклятия в сторону развалившегося на диване алкаша, он принимается стирать остатки макияжа и разматывать бинты. Сегодня вечером костер. На костре нельзя прятать синяки. Они соберутся местной дворовой толпой. Трейлерные крысы, как любит обзываться Тойя. Побитые, грязные, с ободранными хвостами. Но зато настоящие. Будут рассказывать, что успело произойти за это время, и понимающе кивать. Каждый из них проходит через определенное дерьмо, у каждого остаются шрамы на память. Обычно он не пьет — вокруг него хватает алкашей. Но сегодня ужасно хочется. Просто напиться и забыться. Забыть обо всем и обо всех. Конечно, он не станет. Он поклялся, что завязал с нарушением закона. Даже если каждый день этот закон плюет ему в лицо. Умывшись, он вваливается в крошечное помещение, которое привык считать своей неприкосновенной территорией. Шум телевизора за фанерой напоминает, насколько это мнение ошибочно. Порывшись в чемодане, он выуживает серую футболку с черными пятнами на подоле — помогал недавно менять масло в машине соседу. Да и плевать. Там никто не будет смотреть. Сменив выглаженные штаны на спортивки, он устало плюхается на жесткий матрас, раскинув руки так, что разбитые костяшки касаются пола. И зачем его только потянуло в этот туалет. Он же знал, что там будет. Надо было подумать о себе, а не лезть на рожон, как обычно. Сидел бы себе сейчас на уроках… Нет. Он не может поступаться принципами ради собственной безопасности. Если бы каждый служитель правопорядка сначала думал о себе, а потом о жертве преступления? Что ему делать теперь? Работу придется на некоторое время отменить — слишком много синяков, работодатель не оценит. Может, потом ему дадут больше смен, раз уж теперь не надо ходить в академию? Или потребуют объяснение, из-за чего его выгнали, и тогда уволят к чертовой матери? А как заканчивать страшую школу? У него нет диплома об окончании средней, в академию его взяли по большому блату с подачи шерифа, стало быть… Это все? Его шанс на обучение и дальнейший рот просран? Из-за вспышки гнева истеричного идиота, родившегося с серебряной ложкой в жопе? Гнев и обида топят, сдавливают легкие, так что дышать невозможно. Он садится, делает несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Все нормально. Это еще не конец. Всегда есть выход. Всегда можно что-то придумать. В конце-концов, у него хорошие отношения с инструкторами, может кто-то замолвит за него словечко? Может, ему хоть рекомендательное письмо дадут? Да и Хозе упоминал, что ему нужен сменщик. Насколько покупателям заправки не пофиг, разбиты ли кулаки продавца? “Эй, ребенок!” — орет из зала отец. “Иди уже, разогрей нам еды” — Сам себе разогрей! — кричит Кейго в ответ и достает телефон. Ему так и не дали проверить ленту в машине. На экране высвечиваются несколько сообщений. Парочка знакомых одноклассников выражают свое сочувствие. Токоями спрашивает, что случилось и чем он может помочь. Токоями хороший парень, может, он, действительно, поможет? Кейго наскоро пересказывает произошедшее и просит найти того младшеклассника, которого Тойя задирал. Если тот пойдет к директору со своей историей, у него будет шанс. Легкая улыбка касается уголка его губ. Ну вот, не все потеряно! На костер он уходит уже значительно повеселевший, что очень важно, ведь именно ему придется находить нужные слова для всех остальных.

*

Огонь потрескивает, облизанный осенним ветром. Небо над головой темнеет, пряча звёзды за тонкой пеленой дыма. Кейго сидит, поджав ноги, у самого края костра. Тепло медленно проникает сквозь спортивки в кожу, а рядом на тонкой длинной шпажке плавится зефир — белый, почти светящийся в темноте. — Он просто… смотрел мимо меня. Как будто я, блядь, не существую, — заканчивает Кейго свою сегодняшнюю эпопею. На какое-то время в кругу собравшихся повисает тишина. Только шелестят деревья под редкими порывами ветра, да потрескивают дрова, съедаемые костром. Твайс неловко поправляет одеяло на своих широких плечах. Тога жмется к нему, закутанная в свое, как в кокон и тихонько шмыгает носом, делая вид, что это просто дым, Сако вертит в руках походную кружку с какао. — Ну он и козел, — ворчит Твайс, мрачно поглядывая на огонь. Тень на его квадратном лице придает словам скорее угрозу, чем сочувствие. — Да, чертов Тойя, — выдыхает Кейго, кутаясь плотнее в Твайсовскую куртку, которую тот накинул ему на плечи. Одеяло он не принес — оно у него одно, жалко, если подгорит. — Да не он, — Твайс резко передергивает плечами, из-за чего Тога вздрагивает и отстраняется. Из-за длинных рукавов ее кофты выглядывают тонкие запястья с розовыми полосками шрамов. — Шериф. Я про него. Всем известно, что его сынок тот еще урод, а он его покрывает! Кейго напрягается. Он понимает, что никому из них шериф не помог, и никто из них не должен думать о полиции хорошо, когда у каждого есть своя история, в которой виноватым выставили их, но сердце все равно неприятно сжимается. — Думаешь, он только в академии такой? — продолжает Твайс. — Я знаю пару ребят, к которым он задирался пьяный. Тойя, я имеею ввиду, не шериф. А они даже толком ответить не могли — боялись. Потому что если Тойя донесет, папочка может и посадить. — У него какие-то проблемы с башкой, — подключается Сако, отставляя кружку. — Я же иногда подрабатываю в клубе, здесь, недалеко. Видел его пару раз. Все что он делает, так это напивается и лезет в драки. Иногда даже в будние дни. Кейго усмехается. — Ну да, в выходные-то, это нормально. А в будние — совсем крыша съехала, так что ли? — передразнивает он. Сако обиженно поджимает губы. Его опухшая синяя щека забавно подсвечивается костром. — Как ты говоришь, он нас называет? Трейлерные крысы? — тихо спрашивает Тога, поднимая взгляд на пламя. — Готова поспорить, его папаша даже разбираться не станет, если кто-то из нас сцепится с его сыночком. — Так он и не стал, — хрипло усмехается Твайс. — Сначала нас выгоняют на задворки жизни, а потом еще и говном за это мажут. Все замолкают. Сако достает еще зефир. Тога протягивает Кейго термос с чем-то горячим — он не спрашивает, что это, просто греет в ладонях. Пламя освещает уставшие лица. Почти у каждого — ссадина, тень синяка, след ожога. Но сейчас, в этом круге света, они как будто становятся мягче. Спокойнее. Роднее. — Я правда хотел… просто жить нормально, — говорит Кейго. — Хотел быть примером. Хотел… не быть им. Он не уточняет, кем именно. Друзья и так понимают. Никто из них не хочет вырасти похожим на родителей, но все знают, что шансы невелики. Огонь щелкает, как старый проигрыватель, языки пламени то ли танцуют, то ли дерутся друг с другом. Гипнотически красиво и умиротворяюще. Воздух вокруг пахнет гарью, прелыми листьями и чем-то теплым, настоящим. Сако достает старую колонку и включает музыку — тихие переливы гитары едва слышны за шелестом леса. Твайс нервно крутит зефир на палочке, пока тот не начинает капать в огонь и шипеть. — Да чтоб тебя, — бормочет он вскидывая шпажку вверх. — В третий раз. — Ты слишком долго их держишь, — лениво замечает Тога, растянувшись на его коленях с сигаретой между пальцев. — Может, ты просто тайный пироман? — Я? Не-ет. Это зефир виноват. Пара секунд — и все, — он обреченно разводит руками. Кейго криво улыбается. — Не зефир виноват, — тихо говорит он. — Иногда просто… слишком горячо. Пауза. — Вот это было красиво, — ржет Сако. — Прям как в кино. — Оскар за самую драматичную фразу у костра, — пародирует Твайс, забирая у Тоги сигарету. Продолжает, рассуждающе, — Кейго кланяется, уходит в слезах, а потом возвращается, потому что забыл куртку. — И телефон, — добавляет Тога. — Он же все время все забывает. — Не надо, а? — Кейго хрипло усмехается. — Я и так уже все растерял сегодня. Скоро и себя уже потеряю нахрен. — Ты не потерян, — говорит Тога серьезно. — Ты просто временно недоступен. — Как сраный Wi-Fi в трейлере, — фыркает Твайс. — Мы же тырим его у соседа. Вроде есть, но ничего не грузится. Смех поднимается, негромкий, но настоящий. Усталый. Залатанный. Сако производит на свет фляжку. Кейго не отнекивается, просто передает дальше, словно бы это часть ритуала. Часть общности. Звук шагов они слышат не сразу — костер потрескивает, они смеются, приятно играет музыка. Но вдруг Тога замирает, щурится в темноту позади Кейго. — Кто-то идет, — шепчет она, и все резко напрягаются. Из-за деревьев появляется высокая тонкая фигура. Свет костра выхватывает из темноты знакомую форму академии, разодранную местами и запачканную темными пятнами. Потом — лицо. Серебро пирсингов блестит, отражая свет огня. Тойя. Он стоит, чуть покачиваясь, словно бы заплутавший в пустыне паломник, наконец, добравшийся до оазиса. Молчание повисает над поляной. Твайс поднимается, щурясь. — Чего?.. Он серьезно пришел сюда? — Мда, — тянет Сако, внимательно его рассматривая. — Выглядит так, будто прошел через мясорубку. Это ты его так отделал, бро? Не удивительно, что шериф не оценил. Кейго бросает на него короткий недовольны взгляд и тоже понимается навстречу гостю. Он чувствует, как внутри все напрягается. Гнев, обида, унижение — весь спектр его сегодняшних переживаний собирается в одну тугую пружину в его кулаке. Он уже открывает рот, чтобы сказать что-нибудь колкое, злое, выдохнуть наконец все, что копилось. Но не может. Тойя останавливается у самого круга света. Становится понятно, что после их перепалки случилось что-то очень серьезное. Его лицо все в крови, щеки опухли, синяк под глазом распух и заплыл. И смотрит он так… Не злобно, не надменно, просто… очень устало и потеряно. Он выглядит как выброшенный после бойцовского клуба проигравший щенок. Испуганный. Раненый. Одинокий. — Я… — начинает он, но в сухом горле голос ломается на сип. Он прокашливается. Смотрит на костер, зефир и людей в теплых одеялах. И опускает взгляд. Кейго видит, как дрожат его пальц. Костяшки на руках просто в мясо… Что… что с ним случилось? — Можно я... немного посижу? Ноги уже отваливаются. Он стыдливо облизывает пересохшие губы. Взгляда не поднимает. Ждет. Насмешки или оскорблений.. Ждет, что его пошлют. Кейго чувствует это, и под ребрами чешется желание мести. Тишина. Друзья выжидают его решения. Удивляясь сам себе, он пожимает плечами. Почти незаметно. — Не мне решать, — сухо говорит он, прежде чем развернуться и сесть обратно. — Садись, — в итоге говорит за него Твайс. Конечно, он прочитал невербальный посыл Кейго, как делал это всегда. Тойя опускается на землю у костра, чуть поодаль от него, осторожно, как будто опасаясь, что его прогонят. Все так же не поднимает глаз, только греет руки у огня. Через минуту неловкой тишины — кажется, даже музыка стала тише, хотя никто ее не глушил — Кейго тяжело вздыхает и протягивает ему палочку с недожаренным зефиром. — Ну давай, — говорит он холодно. — Развлеки нас очередной эпопеей своих великих похождений, раз уж пришел. Тойя берет палочку. Кивает. Огонь трещит, пока он крутит зефир, собираясь с мыслями.

Тойя

Он смотрит на собравшихся. Потрепанных, покалеченных трейлерных крыс, и сам не понимает, как докатился до жизни такой. Сначала он долго приходил в себя после случившегося, пытался осознать, куда ему идти. Потому что идти было некуда. Денег тоже не было. Спасибо доброй продавщице не заправке, которая пожалела его и отдала воду просто так, и даже принесла новый рулон туалетной бумаги, чтобы он себя в порядок привел. Но нос потом снова начал течь, так что все усилия даром. Тойя долго блуждал по городу, не рискуя выходить на центральные улицы. В один миг он стал изгоем. Крысой, над которыми смеялся сам всего несколько часов назад. Он боялся встретить одноклассников на дорогих машинах или патрульных, знающих его. Боялся, что придется придумывать объяснение синякам, потому что сил на вранье уже не осталось, а сказать “Отец хотел меня убить” он бы не смог даже если бы к голове приставили пистолет. Потому что это стыдно. Стыдно, что он такой “сильный и независимый”, что он весь такой “гроза улиц”, ему не страшны драки, он не боится смерти… Зато боится отца. Все детство боялся, все никак вырасти не может. От злости на себя и на ситуацию в целом он разбил кулаки о кирпичную стену какого-то дома. Он просто лупил ее, пока не стало настолько больно, что по щекам снова потекли слезы, размазывая грязь и кровь еще больше. Хотелось лечь и сдохнуть прямо там, у мусорного бака, но он заставил себя двигаться дальше — патруль легко бы его заметил, и проблем было бы больше. Ноги уносили его все дальше от ухоженных районов, ближе к тем, куда он так любил ходить ночью. Где легко можно было нарваться на драку, особенно, когда ты выглядишь так, словно тебя уже избили. Кейго, чертова крыса, отлично дрался. Наверное, если бы их не разняли, он бы от него живого места не оставил, и признавать это было стремно. И вот он здесь. У странного костра с очень странными людьми и Кейго. Который должен был послать его куда подальше, но почему-то не послал. — Вы когда-нибудь… — начинает он, и тут же замолкает. Легкие жжет от боли, а потрескавшиеся от жажды губы начинают дрожать. Он весь дрожит, формируя в голове слова. Потому что невероятно больно выворачивать душу наизнанку. — Когда-нибудь… посвящали свою жизнь монстру? Он смотрит в костер, чувствуя, как дым начинает щипать глаза. Незнакомый бугай с грубым шрамом на лбу протягивает ему флягу. Руки дрожат, когда он принимает ее и делает несколько глубоких глотков. Что-то холодное огненным шаром спускается по пищеводу. Становится немного легче. Сейчас он расскажет самую печальную историю о любви. Историю, в которой маленький Тойя старался делать все, чтобы угодить любимому отцу. Бегать быстрее всех, прыгать дальше всех. Разбил коленку? Пофиг. Астма? Игнорируй ее. Он старался изо всех сил, но отцу все было мало. Он был хорош, но он не был лучшим. В начальной школе всегда был кто-то, кто оказывался быстрее, сильнее, умнее… Дома он просто был недостаточным. Недостаточно быстро делал уроки, недостаточно хорошо ел, недостаточно слушался. Это сейчас он понимает, что папаша просто срывал на него свою рабочую усталость, но тогда он верил в это. И каждую ночь говорил себе, что будет стараться больше. Работать усерднее. И тогда отец обязательно будет им гордится. Но заветное “тогда” все не наступало. Организм Тойи слабел, он стал часто болеть, ему запрещали много тренироваться, но он делал это вопреки. Отец начал обвинять в этом маму. Было терпимо, пока упреки не переросли в побои. Доставалось и Тойе, за его слабость, глупость, медлительность. За его разбросанные игрушки, за его несделанные уроки. А потом маме. За то, что плохо воспитывает, за то, что родила такого ублюдка. У Тойи уже были брат с сестрой, и он прятал их в большом шкафу с одеждой, а сам спускался к родителям и смотрел. Он должен был вступиться за маму, он должен был остановить его, но ноги не слушались, руки не двигались, а рот не открывался, чтобы даже что-то сказать. — Наверное, поэтому она не забрала меня с собой, когда сбежала от него, — с горькой усмешкой добавляет он, делая еще один глоток. Звук потрескивающего костра удивительным образом располагает к откровениям. Да и слушатели попались приятные — сидят, молчат. Кто-то курит, кто-то пьет что-то горячее. Даже Кейго не вмешивается, не хмыкает или фыркает, не бросается, как обычно, защищать своего ненаглядного шерифа. Сидит, выставив руки за спиной и закинув голову к небу. Внимает. — Это что? Водка? Правда? По вкусу как вода. Ну да, я вот о чем… И он ненавидел себя за эту слабость, а потому тренировался еще усерднее, пока не падал без сил. А потом появился волшебный, блядь, Шото. И все старания Тойи стали просто неважными. Потому что вот он, гордость папочки. Вот он наследник его дела! Вот он — идеальный сын. Первый в группе, первый в школе . Самый быстрый, самый умный. Золотой, мать его за ногу, мальчик. А Тойя? — Ну да, ну да, пошел я нахрен, — с усмешкой заканчивает он. — Йо, Кейго, возьми флягу, а то я ее один вылакаю всю. Не хорошо. Откровенно говоря, он не ожидает, что тот откликнется, но Кейго открывает глаза и вытягивает руку. Все еще не смотрит на него, ну да. Не заслужил. — Сегодня я выбесил папашу настолько, что он так и сказал, я убью тебя. И я сбежал. Вот и вся моя история, — он разводит руками. И неожиданно добавляет, — спасибо, что выслушали. Никто не отвечает. Все сидят в гробовой тишине, переваривают. — Нда, — через несколько минут выдает темноволосый парень, что сидит рядом с Кейго. У него распухла правая щека, будто бы болит зуб, но характерный цвет намекает на синяк. У Тойи самого такие будут утром. Папаша не пожалел сил. — Хреново, когда разочаровываешься в кумирах. Это сказано не ему. Это сказано Кейго, лицо которого, как Тойя сейчас замечает— бледная маска. — Зато ты вырос грозой всех трейлерных крыс! — встревает хрупкая блондинка, широко улыбаясь. У нее нет правого верхнего клыка, а на запястьях хорошо видны следы от порезов. Тойя пожимает плечами. — Надо же внимание привлекать, — он чувствует как фальшивая ухмылка лезет на лицо уже просто по привычке, а потому подавляет ее и добавляет уже более серьезно, — а если честно, то просто меня так сильно бесят отпечатки, которые остаются после его наказаний, что… — снова эта странная дрожь. Как будто внутренний холод распирает. — Что проще спрятать их за синяками от кого-то другого. Кейго откручивает колпачок фляги и прикладывается к горлышку. Он делает два больших глотка, резко втягивает воздух через рот и морщится, крепко жмурясь. Все молча смотрят на него, с какой-то непонятной печалью. Словно только что у них на глазах треснул камень. — Ты же… бросил… — шепотом выдыхает блондинка. Кейго игнорирует ее. Тишина снова обнимает всех. В ней нет враждебности. В ней есть странная общность, сшитая из одинаково чужих травм. — А мне батя всегда говорит, что я — ошибка, — прорезается голос бугая. На удивление очень мягкий. — Смешно, да? Ошибка. Не ребенок. Ошибка. Зато, как только нужно денег на пиво — так сынок, как дела. Он смеется, неотрывно глядя в огонь. — Мама прятала меня от гостей раньше, — с каким-то истерическим весельем вставляет блондинка. — Говорила, что я слишком шумная. Потом правда, стало понятно, что дело не столько в шуме, а в том, что под кайфом эти уроды могу сотворить что угодно, даже с ребенком, — она закусывает губу, мельком потирая запястье. — А потом она сказала, что я испорченная. И начала таскать в церковь, замаливать мои грехи. Свои, правда, почему-то не пытается. Сидящего рядом с ней бугая корчит от злости. Он аккуратно, словно боится напугать, обнимая ее за плечи. Она улыбается, но это не радостная улыбка. В этой улыбке есть знание, каково это — быть нежеланной. — Че, конкурс у кого детская травма глубже? — фыркает парень с синяком на щеке, а потом пожимает плечами. — Ладно. Меня отчим пинал. Не потому что я плохой, а потому что у него день был говно. Типа, проиграется в автоматы так, что даже на выпивку не остается, все. Я часто из-за этого из травмпункта не вылазил. То перелом ребер, то конечностей. Тойя кивает. Ему ли не знать. Эй, может, они даже лежали в одной палате, просто не помнят друг друга? Раньше Тойя был другим. У него был другой цвет волос и меньше злости на весь мир. Он переводит взгляд на Кейго. Бугай и блондинка тоже смотрят на него, черноволосый парень с синяком лезет за зефиром. Молча предлагает Тойи, но тот качает головой. От алкоголя на пустой желудок его слегка тошнит. — Кейго? — бугай чуть склоняет голову. — Что? — хрипло огрызается тот, вскидывая голову. Его глаза блестят в свете костра. — Что вы хотите услышать? Что меня отец по трейлеру гонял, как собаку? Как бил меня за каждую неудачу, за истерики, потому что в доме не было еды и чертовски холодно? Как подсовывал меня коллекторам, когда не мог расплатиться за долги, потому что был уверен, что ребенка бить не станут? Спойлер — станут! — его голос срывается на крик, но он тут же осекается, будто захлебнулся собственной злостью. Он сглатывает, делает глубокий вдох — Тойя часто видел как он это делает, но только сейчас понимает, какую бурю эмоций он на самом деле подавляет. — Или, может, хотите услышать, как я пытался выбраться? Как влез в уличную банду, потому что думал, что раз отец нашел себе семью там, то и я смогу? — Он криво усмехается, но в этой усмешке нет ни капли радости. — Рассказать, как мы дрались за районы? За пару жалких проектов, где было столько наркомании и детской проституции, что мы и сами не понимал, нахрена они нам? Или ту историю, когда нас всех сдали копам — своих и чужих — и меня кинули в камеру с четверыми ублюдками из другой банды, чтобы посмотреть, что от меня останется? Он вскакивает, с вызовом оглядывает собравшихся. — И… что от тебя осталось? — вкрадчиво спрашивает Тойя, чуть склоняя голову на бок, чтобы лучше его видеть. — А как ты думаешь? Хуй да куча шрамов. Две недели в больнице, швы по всему телу. Сломанные ребра, скажу я тебе, такое себе удовольствие. Он смотрит на Тойю с едва сдерживаемой злостью. — Я слышал про все твои героические вылазки, — добавляет он, смотря ему прямо в глаза. — Ты хвастаешься синяками, как трофеями. Тебе весло — у тебя всегда за спиной есть папочка, даже если ты его ненавидишь. Ты можешь остановиться в любой момент, просто остаться дома, тусоваться со своими приятелями из порядочных семей. Для тебя мой мир это лишь уикенд. Для меня и для них, — он обводит своих друзей пальцем — это суровая реальность. Ты не должен сейчас сидеть здесь и понимающе кивать. Ты нас не понимаешь! Тойя стискивает зубы. Он бы и кулаки сжал, но пальцы онемели от боли и распухших синяков от разбитых костяшек и просто не двигаются. Он понимает, про что Кейго. Понимает, что не заслуживает сидеть здесь с ними, принимать их переживания и делиться своими. — Но… не ты же меня пустил, — тихо говорит он. Это звучит как жалкая попытка оправдания, и Тойя ненавидит себя за то, что ему хочется оправдаться. Впервые в жизни, ему хочется заслужить право быть здесь и сейчас. Быть собой. — Кейго, этот костер для всех сломанных и обиженных, — сухо и спокойно встревает бугай. — Не тебе решать, кому здесь сидеть и что слушать. Ты только делишься своей историей. Кейго чертыхается сквозь зубы и снова откручивает крышку фляги. — Да, мы все просто хотим немного покоя и понимания, не для этого ли этот костер создавался? — кивает блондинка. Тойя запоздало понимает, что не знает их имен. А они вот так легко вступаются за него. — Вам легко это говорить, не вы рвали жопу в этой сраной академии, чтобы получить хотя бы слабую надежду на возможность выбраться из этого дерьма. А этот мудак все разрушил, потому что ему не хватает отцовского внимания! Тойя вскакивает так резко, что перед глазами кружится. Его щеки горят от стыда и обиды, от того, что все снова пошло не так. Он только что поделился самым сокровенным на свой страх и риск, а теперь это прилетает ему в плевком в лицо? — Ты настоящий ублюдок, Кейго! Говоришь, тебе было хуево, ты остальных слышал? Нам все тут хуево! Или тебе плевать, что ее изнасиловали? — в порыве злости он тычет пальцем в девушку. — Или ты настолько туп, что даже не услышал этого?! А как на счет переломанных костей твоего друга, — указательный палец перемещается на черноволосого парня. — Это тоже не достаточно важно для тебя? Это всего-лишь кости для тебя? Не надо принижать чужую боль, только потому что… Он не договаривает. Кейго смотрит на него, а по его лицу текут слезы. Крупные, частые, сплошной поток. Тойя замолкает с раскрытым ртом. Слова застревают в горле. Рука опускается, неловко повисая, как дымящийся ствол ружья. Пальцы покалывает от боли, но сильнее болит в груди. Он делает это снова. Он снова лезет в драку, чтобы скрыть свою неловкость, свое смущение. Чтобы не признавать свою вину. Кейго смотрит на него зло, обвиняюще. Тойя заслуживает это обвинение. — Я не… — пытается сказать он. А что “Я не”? “Я не хотел ломать твою жизнь? Я не хотел, чтобы тебя выгоняли? Я лишь хотел, чтобы папа любил меня. Хоть немного. А он скорее подарит свое внимание трейлерной крысе?” Но Кейго заслуживал это внимание. Он реально старался. И зная теперь, через что он прошел, чтобы оказаться в этой академии… Да, Тойя реально проебался. Он не может это сказать. Не может выдавить из себя и слова. Поэтому они просто стоят так — Тойя в смятении и неловкости, Кейго в слезах полных злости. У кого-то звонит телефон. Блондинка со вздохом встает. — Пора по домам, ребята, — она говорит осторожно, словно бы ее слова могу оборвать тонкую натянутую струну хрупкого баланса. Остальные тоже начинают неловко собираться. Кажется, все стараются быть очень тихими, и Тойя впервые задумывается, а если бы он дрался с Кейго вот здесь? Где нет учителей или зрителей, где никто не остановит… Были бы их силы равны? Кейго не обращает на них внимания, не двигается, ничего не говорит. Просто стоит, смотря на костер, его плечи потряхивает в молчаливом плаче. — Парни, затушите костер перед уходом, — бросает на прощание бугай, закидывая на плечи несколько одеял. Он смотрит на Тойю, как-то сочувственно, задумчиво жует губу, словно хочет что-то сказать, но лишь качает головой и уходит. Они остаются наедине. Какое-то время тишину нарушает только хруст удаляющихся шагов и редкие звуки далекого шоссе. Вой одинокой собаки ножом режет по ребрам. Ужасно хочется последовать примеру и завыть. Идти некуда. Дома не ждут. Кейго смотрит на костер. Тойя смотрит на Кейго. Он все пытается заставить себя говорить. Внутренний “не-мудак” бьется о бетонную стену внутреннего мудачества. “Я просто хотел, чтобы меня заметили. Мне жаль, что ты оказался втянут в это.” Наконец, Кейго поднимает на него взгляд. Смотрит долго, тяжело, и в этих глазах — отблески костра и целая вечность. Снова этот вздох полный целого чемодана невысказанных слов и подавленных эмоций. — Пошли, — хрипло говорит он. Тут же прочищает горло и делает короткий глоток из фляжки. — У меня есть спальный мешок для тебя. Тойя удивленно хлопает глазами. Дым от костра, который резко сменил направление, заставляет их слезится. — Ты… уверен? — только и удается выдавить из себя. — Ты мне ничего не должен. “Я испортил твою жизнь. Как обычно, собственно.” Но тот уже принимается тушить костер, не удостаивая объяснениями. Потом они пробираются через темный лес, подсвечивая себе путь фонариком на телефоне Кейго. Тойя, кажется, никогда раньше не был в этой части города. Он не ожиал, что совсем не далеко от цивилизации может быть такой темный лес. В парках, где он обычно шатался всегда были какие-то фонари, и куча домов в округе, а здесь… только деревья. Вот уже как минут пять их пути только деревья. — А здесь часто трупы находят? — бросает он первую нелепую шутку, на которую оказывается горазд. Электричество между ними чуть ли не искрится. Оно в каждом шаге Кейго, в его напряженных плечах, в том, как он несет на руке эту огромную куртку, как нервно вскидывается его фонарик на каждый шорох ночного леса. — Не чаще, чем на улицах. Здесь же почти никого нет, только если специально приезжать сюда, скидывать тело, — отзывается Кейго. Его голос, на удивление, нейтральный. Тойя ожидал, что его вынужденный спутник будет плеваться ядом все время, но, кажется, он немного остывает. — Эй, а есть закурить? — спрашивает он, скорее по инерции, чем реальной нужды. — Не курю, — сухо отрезает Кейго, но тут же добавляет, чуть мягче. — У отца должны быть, если опять не скурил все за раз. — Ты предлагаешь, чтобы я попросил закурить у твоего отца? — от неожиданности Тойя оступается, запинается о какую-то внезапно выросшую перед ногами корягу, взмахивает руками и целпляется за плечо Кейго, чтобы удержаться, но только тянет его футболку вниз. — Аккуратно! — вскрикивает тот, оборачиваясь и чудом перехватывая Тойю за локоть. — Бля, сейчас бы снова нос разбить, — фыркает тот, восстанавливая равновесия. — Ничего, симпатичнее тебе уже не стать, — хмыкает Кейго в ответ. Они стоят лицом друг другу на расстоянии полусогнутой руки. Упавший на землю телефон светит фонариком вверх, выбеливая кожу Кейго и освещая тонкую кривую улыбку на его губах. Это шутка? Он только что пошутил? Это… неужели лед тронулся? Хочется снова что-то сказать, ухватится за эту тонкую ниточку, протянутую через пропасть между ними, но ничего не приходит в голову, поэтому он только криво улыбается в ответ. На выходе из леса мир окрашивается в теплый оранжевый. Трейлерный парк освещен редкими тусклыми фонарями и десятками крохотных огонечков от сигарет. Кейго ведет его, уверенно продвигаясь вперед, лавируя между сваленным посредь тротуара крупным мусором. Ветер несет запах трейлерного парка: бензин, нагретый металл, гарь и сигаретный дым. Тойя косится на первый трейлер справа: он облезлый, покрыт граффити. На одном из окон — картонка вместо стекла. Изнутри слышно, как кто-то ругается. Через несколько шагов — еще один. У входа валяются пыльные игрушки: старая плюшевая собака без уха, грузовик без колес, кто-то поставил в землю палку с веревкой, как будто делал качели. Детство здесь — не про радость, а про выживание. У некоторых сидят люди. Они тихо приветсвуют Кейго, приподнимая банки с пивом или выдавая какую-то фразочку. — Да ты тут популярен, — усмехается Тойя, когда старушка с сидящей на коленях собакой, спрашивает Кейго, как прошел день в академии. — А что, в твоем богатом спальном районе соседи не здороваются друг с другом? — не оборачиваясь спрашивает тот. — Только ядовито-вежливыми натянутыми улыбочками. Ну, и не со мной, ясное дело. Я же белая ворона. Чем дальше они продвигаются, тем больше деталей цепляют глаз: кривая антенна, прибитая к перилам; развешанные на бельевой веревке, банки от консервов вместо пепельниц. Тойя вдруг осознает, что ему здесь нравится. Здесь нет показухи. Нет прилизанных фасадов, идеально покрашенных домов, за стенами которых происходит беспредел. Здесь все на виду. Все общее. — Здесь... не так хреново, как я думал, — произносит он вполголоса. Кейго приостанавливается на миг, бросает через плечо: — Кажется, в душе ты еще большая трейлерная крыса, чем я. Трейлер Кейго стоит в самом конце, у самой кромки пролеска. Тойя прикидывает, что они могли бы обойти парк по лесу, но там, скорее всего, он бы точно разбил себе нос в темноте. Маленький, с вмятинами по бокам и на двери, с облупленной краской, выгоревшей до грязно-серой. Рядом с крыльцом на земле валяется сломанный скейт. Стертые до дыр колеса, обломанная дека, но на ней все еще видны яркие остатки рисунка — красное крыло. Около стены стоит ржавая коробка с инструментами и пара мотков провода. Видно, что Кейго сам чинит все, что здесь разваливается. Своими руками, без всякой надежды на лучшее. На двери висит бумажка с корявым почерком: “Добро пожаловать, если принес пива”. Кейго пишет аккуратным курсивом, это, стало быть, его старик. Тойя чувствует, как у него сжимается горло. Не от жалости. Нет. От... странного, жгучего уважения. Он почти шепчет: — Ты правда здесь живешь? Кейго останавливается у самой двери, вскидывает подбородок. — Не всем выпадает возможность жить в нормальном доме, Тойя, — и снова в его голосе это ядовитое шипение, от которого мурашки по коже. Тойя опускает глаза. Он и рад бы объяснить, показать, что не осуждает, не насмехается, но боится, что вместо этого снова выйдет что-то обидное, и он все испортит. — Зато тебе не приходится пробираться домой через окно, — полушепотом выдавил он, но Кейго уже толкает дверь плечом. — Отец! — кричит он, перекрывая бормотание телевизора. — Ты еще не сдох там?! И Тойя следует за ним — в маленький старый трейлер, который пахнет выживанием и упрямой надеждой.