Часть 3

Информация, которую для него разузнали, не стоит ничего, и одновременно стоит слишком много. Человек, к которому он обычно обращался с такими вопросами, позвонил ему лишь через два дня. — Мне тебя, Александр Юрьевич, порадовать совершенно нечем. По полковнику твоему этому закрытая информация. — Что значит закрытая? — удивляется он. — КГБ что ли? — Военная разведка, — смеется его собеседник. — Серьезно, не суйся в это, если у тебя с ним какой бизнес, то не связывайся. А если связываешься, то играй честно, максимально честно. Все, бывай. — Эй, а… Из трубки уже доносятся гудки. Александр перезванивает, но аппарат уже выключен. А он ведь даже до сих пор фамилию не знает. Спросить что ли? Или уже нет смысла, все равно все решил. Дурак, как есть дурак.

***

Строить серьезные отношения? Катя шагала по комнате, и Коля на всякий случай отодвинул с ее пути стул, а то мало ли, прецеденты уже были. — Что ты зависла, Пушкарева, — спрашивает Коля. — Я, между прочим, совершенно серьезно. Ты со своим Александром планируешь что-то серьезное? Или так, развлекаешься? Или это он развлекается? Она даже думать обо всем этом боится. Александр сейчас — это чуть ли не лучшее, что у нее есть. Куда там Андрею до него? Как она вообще могла на него посмотреть. Но в то же время она чувствовала какой-то непонятный страх. Слишком все было зыбким. Слишком напоминало какую-то сказочную историю, а так не бывает в жизни. Ей казалось, что сейчас Саша исчезнет, растворится, никогда больше не появится, а что она вообще о нем знает? Ровным счетом ничего. Но и он знал о ней не так уж и много — и это парадоксальным образом успокаивало. — Опять сидите и болтаете, — в комнату заглядывает отец. — Катерина, мать уже два раза звала вас ужинать. А вы даже не слышите! А ну марш на кухню! Я сейчас вам такую историю расскажу! — Что-то случилось? — спрашивает Катя, усаживаясь за стол. Мама всплескивает руками. — Валер, зачем ты их пугаешь, ничего же страшного не произошло. — Не произошло, — соглашается он. — Но это возмутительно! — Скорее уж смешно. — Да, папа! — Дядь Валер! — Звонил мне сегодня Сергей, Катюх, ты должна помнить дядю Сережу, который в военкомате работает. Катя кивает. — Они там пытались базу оцифровывать, и то ли сбой какой-то произошел, то ли напутал кто чего. Так по их архиву я числюсь полковником ГРУ! Служба в Венгрии, в ГДР, в Чехословакии! О как! — Да вы, дядь Валер, настоящий Джеймс Бонд! — Это еще кто такой? — Это как Штирлиц, дядь Валер. Только не наш, а их. — Ну если их, то зачем ты мне в пример этого самого Бонда приводишь? — Зато вы практически как герой! — Ага, вы вот все за эту вашу компьютеризацию выступаете, а вот, пожалуйста, возьмите, получите — распишитесь. — Валер, да перестань, ты уже сколько лет в отставке, кому вообще могут потребоваться сведения о тебе? Вот того, чье дело вместо твоего лежит — его, наверное, могли потерять.

***

Кристина – конечно, не Кира. С ней не прокатывают ни разговоры, ни отмазки. — Так когда ты представишь нам свою девушку? — интересуется она. Саша отмахивается от сестры. — Ладно, дядька, ты руками не размахивай, лучше займи их этой замечательной бутылочкой вина, которую нужно открыть. Он послушно берет вино и штопор. Кристина в это время достает из шкафа бокалы — слишком большие, на его взгляд, такие, чтобы упиться практически сразу. — Кристин, — говорит он. — Мне вообще-то завтра на работу. — А еще тебе в «ЗимаЛетто» и наверняка на свидание со своей этой девушкой. Сашка, — она делает первый глоток, — я тебе ни слова не скажу, я на самом деле безумно рада, что у тебя кто-то есть, что это что-то серьезное. Он поднимает руку, стараясь остановить поток ее слов. — Кристин, все это звучит с каким-то оттенком осуждения, нет? Она хмыкает, делает еще один глоток вина. — Знаешь, братец, возможно, это и могло бы звучать осуждающе, если бы у тебя не было бы серьезных отношений. Но раз ты желаешь остепениться, то я ни капли тебя не осуждаю, а наоборот очень сильно радуюсь за тебя. Я тебя люблю, и Кира тебя любит, как бы она иногда не пыталась бы показать обратное. Я, нет, мы, мы хотим видеть тебя счастливым, мы хотим, чтобы у тебя все в жизни было хорошо. Вроде бы как не мне тебя осуждать за случайные связи, — она снова делает глоток вина, — и что это ты так покраснел, а? — Кристин, давай не будем! — Хорошо, — соглашается она. — Мы не будем. Но я хочу на нее посмотреть. Мне интересно, какая она — та девушка, ради которой мой младший братец задумался о том, чтобы хоть немного остепениться. — Никаких смотрин, — возражает он. — Ну хоть одним глазком? Саш, я даже к вам не подойду! Возражать Кристине хоть в чем-то — себе дороже. Адрес ресторана он скидывает старшей сестре смской. Дурацкая идея. Он надеется, что Кристина задержится где-нибудь в пробках: она с утра собиралась встретиться с Кирой, повидать Милко и посмотреть его новые эскизы. Впрочем, врядли ему так повезет — ведь Катю он забирает с давно знакомой остановки на Кутузовском и до ресторана они добираются даже быстрее, чем он рассчитывал. Кристина перезванивает ему поздно вечером. — Саш, ты уверен? — спрашивает она. — Какие-то проблемы? — достаточно грубо прерывает он сестру. Не хватало ему лекций о том, что Катя — не тот человек. — Я даже не собираюсь тебя отговаривать. Если тебя все устраивает, то почему я должна возражать? Мое мнение не должно играть роли. Но Кире же ты ее официально пока не представлял? — И в ближайшее время не планирую, — заявляет он. — Позже.

***

— Катенька, как там Саша? — мама ставит перед ней тарелку с блинчиками, и Катя всерьез размышляет, не сбежать ли на работу без завтрака. Сейчас начнутся расспросы, а блинчики — специально, чтобы отвлечь Катино внимание. — Хорошо, — отвечает она, пододвинув к себе варенье из крыжовника. — А я не помню, ты рассказывала, у него есть братья или сестры? — Есть, — кивает Катя. — Его сестра живет где-то за границей. Но вроде бы скоро должна приехать. — В Праге, наверное, — комментирует отец. Катя пожимает плечами. Впрочем, версия с Прагой звучит логично — не зря Саша тогда туда поехал из Дрездена. — Еще у него есть брат — Кирюша. Это, наверное, Кирилл. Он ему звонит иногда. — Он прям сказал тебе, что это брат? А то, может, это сын, — Коля не может не влезть в разговор. Катя вздыхает. Саша точно рассказывал, что его родители умерли. Много раз говорил про сестру. Что говорилось (и говорилось ли!) про брата, Катя не помнит. Ей нравится проводить время с Сашей и, она знает, что иногда его присутствие волнует ее гораздо сильнее, чем то, что он рассказывает.

***

Субботу Воропаев планирует с необычайной точностью. Несколько раз решает наплевать на все приготовления: пусть все идет, как идет, в конце концов, они взрослые люди. Может быть, стихийность тут будет куда уместнее. Спонтанность. Страсть, вот что важно. А не его дурацкие планы. Он мечется в собственной квартире и уговаривает себя остановиться и подумать. А лучше всего — позвонить и отменить встречу. Зачем ему столько проблем? Зачем ему все эти сложности, если можно поступать проще? Ему достаточно пальцем поманить, и любая будет готова с ним на все. Но все дело было в том, что ему не нужна была любая. Ему была нужна именно эта, а для нее стоило постараться. В итоге он просто придумал два плана. План, когда все идет по плану. И план, когда на первый план выходит спонтанность. Придуманная спонтанность спонтанностью, конечно, уже не была. Но и так сгодится. Он очень долго не заводит машину, и Катя поворачивается к нему, смотрит вопросительно. — То, что я сейчас скажу, — начинает он, и сразу же ругает себя. Он же не мальчик. Больше смелости и решительности. — Саш. Он качает головой. — То, что я сейчас скажу, я не обижусь, если ты… Просто постарайся понять меня правильно. Я даже не буду извиняться за то, что предлагаю это. Ты можешь… Мы можем… Блядь! Она вдруг смеется и осторожно берет его за руку, переплетая свои пальцы с его. Он смотрит на их переплетенные руки, а потом все-таки предлагает: — Поехали ко мне? Я… Я очень этого хочу. Но я готов подождать столько, сколько ты сочтешь нужным. Катя поднимает его руку. — Я думала, ты никогда не предложишь. Он улыбается, и отпуская ее, тут же склоняется, чтобы поцеловать ладонь. — Саш, — он вопросительно приподнимает бровь. Катя как-то немного нервно смотрит на него. — Все в порядке? Еще раз, если ты не хочешь, то никаких проблем, просто можем сходить в кино или еще куда. Она качает головой. — Я просто хотела сказать тебе, что я, я… У меня уже было, если для тебя вдруг это важно. — Прости, — он в первый момент даже не понимает, о чем она говорит. — А, это не имеет значения. Мне важна только ты. Сейчас. Мне все равно, что было раньше. Он старается вести машину аккуратно, чтобы не было ощущения, будто ему настолько не терпится оказаться с ней в постели. А ему, конечно, не терпелось. По-хорошему, этот день нужно было бы выстроить по-другому: театр или хотя бы какая-нибудь выставка, легкий ужин в приличном, но уютном и не слишком популярном месте, не потому, что он ее стесняется, а чтобы их не отвлекали друг от друга. И только потом уже приглашать ее к себе, только к себе — таких девушек, как Катя по гостиницам не водят. Он отчаянно торопится, будто она может передумать, выпрыгнуть из его машины на ходу. Дурак ты, Воропаев, планы строил, а даже цветов не купил. Мечтал, как она окажется в твоей постели, и совершенно не думал, каково это будет ехать с ней к тебе домой, знать, что она тоже этого ждет и хочет — и от этого разве что крышу не сносит. Он паркуется на привычном месте: нужно просто перейти через двор. Ему вдруг становится страшно: он не дойдет, они не дойдут, так далеко. Она осторожно касается его пальцев, сжатых на руле: — Сашенька? Он кивает, пытается улыбнуться. Решительно распахивает дверь, чуть ли не вываливаясь на асфальт. — Саш! Он обходит машину, помогая ей тоже выйти. Задерживает ее ладонь в своей: — Останови меня, — просит он. — Если ты вдруг собираешься передумать, то останови меня сейчас, потому что потом я не смогу остановиться, как бы не пытался. Она кивает ему, серьезная. Осторожно касается пальцами его виска, гладит. — Не нужно останавливаться. Они пересекают двор, держась за руки. Он не останавливается перед лифтом, совершенно нет сил его ждать, на третий этаж они поднимаются чуть ли не бегом. Она не возражает, а он, наверное, не смог бы остановиться, даже если бы им пришлось идти пешком даже на девятый. Руки у него немного дрожат, когда он отпирает дверь: Господи, Воропаев, это же не первый в твоей жизни секс, не первая женщина, которая пересечет порог твоей квартиры, хоть ты обычно и стараешься их сюда не водить. Но сейчас — как будто все совсем по-другому. Не экзамен, нет. Не проверка. Но как-то серьезно, по-настоящему. Неотвратимо. Пути назад уже нет и не будет. И, самое важное, что он и не хочет поворачивать назад. Больше уже никогда. Александр помогает Кате снять пальто и разуться. Небрежно скидывает свое пальто, ботинки летят куда-то в угол. Она сама находит его губы, она сама пытается расстегнуть на нем пиджак, и он смеется ей куда-то в шею, не обидно, а просто потому что он не ожидает, что здесь будет торопиться не только он. До спальни — шесть шагов по коридору. До кровати — еще столько же. Бутылка вина (один из его несостоятельных планов!) так и остается на кухонном столе неоткрытой.

***

— Я о тебе совсем ничего не знаю, — говорит Катя Александру. Ее голова лежит у него на животе. — У тебя почти вся жизнь впереди, — улыбается он. — Узнаешь. Что ты хочешь знать? — Сейчас? Пожалуй, ничего, — она слегка поворачивает голову, касаясь губами его живота, чувствуя, как расслабленное тело под ее головой немного напрягается — не нервно, скорее… Предвкушающе.

***

Когда он привозит её домой, время близится к полуночи. Катя вздыхает: ей совершенно не хочется выходить из машины, расставаться с Сашкой, она бы сейчас… Но родители ждут, волнуются, и она должна уже пару часов, как быть дома. А ещё ей страшно, до одури страшно, что если она сейчас выйдет из этой машины, уйдет домой, оставит его одного, то завтра всё это уже не вернется. За ночь Саша поймёт, что это не то, что ему нужно, осознает, что он ищет совершенно другое. Мечтает не о ней. Он поворачивается к ней, протягивает руку, кончиками пальцев ведет по ее щеке. И сдавленно шепчет: — Больше всего я боюсь, что за ночь ты решишь, что я — не тот, кто тебе нужен. Она собирается сказать ему, что «Саша, ну что ты такое говоришь». Ей хочется крикнуть: «Мне не нужен никто, кроме тебя». Какие-то слова рвутся с губ, но он уже целует ее. Нежно. Ласково. И совершенно, абсолютно собственнически. Чтобы никогда, совсем никогда, а не только за эту одну ночь, она не могла решить, что она от него готова отказаться. А она и не готова. Он провожает ее до квартиры, он никак не может допустить, чтобы она поднималась в полночь одна по лестнице. Они целуются на каждой лестничной площадке, и в свете тусклых, совершенно тусклых лампочек она видит в его глазах безграничное счастье. А потом они просто не успевают подняться на очередной лестничный пролёт: папа распахивает дверь квартиры и возмущенно заявляет: — А я считал вас надежным и ответственным человеком! Катя прекрасно видит, что он расстроен и зол. — Папа! — говорит она. Сейчас Саша уйдёт, и она попытается объясниться с отцом. Не получится, конечно. Но хотя бы попробует. Саша поднимается с ней до самой двери. Слегка оттесняет ее в сторону: — Позвольте я всё объясню, Валерий Сергеевич. — Не нужны мне ваши объяснения! — фыркает отец. — Вы на часы вообще смотрели? Я доверил вам свою дочь. Саша кивает: — И я это очень ценю. Но… Валерий Сергеевич только головой качает: — Проходи, обсудим. — Папа, Саше завтра рано на работу, какие обсуждения? — А как гулять, так не на работу! — Тихонько, — шепчет ей Александр, помогая снять пальто. — Я все решу. Ничего страшного не случилось. И завтра — выходной. Кате хочется провалиться и исчезнуть. Что сейчас папа будет обсуждать? И зачем? На кухне им первым делом наливают чай. Мама всё хлопочет вокруг Саши, пока отец не командует: — Сядь. Саша сжимает под столом Катину руку, взгляд у него ободряющий, мол, ничего не бойся, я тут, я с тобой. И Катя, и правда, с ним рядом ничего не боится. — Оправдания будут? — спрашивает у Саши отец. Александр молчит недолго, потом качает головой. — Оправданий не будет, — его голос звучит достаточно твердо. — Я сейчас могу начать говорить о том, что Катерина — давно совершеннолетняя, и ей и только ей решать, что и как ей делать. Но я так же был прекрасно осведомлен о ваших условиях наших встреч. И я их нарушил. И не в первый уже раз. Папа кивает, и Катя перестает понимать, что вообще происходит. Мама вздыхает, а потом машет на отца рукой: — Валер, ну что ты в самом деле? — В моем доме, — начинает Пушкарёв. — Думает, ему все можно? — Папа! — Валерий Сергеевич! — Катенька! — начинает мама. — У тебя кофточка наизнанку. А Саша, когда за тобой заходил вечером, был в галстуке, а сейчас у него и верхней пуговицы не хватает на рубашке. Папа же не слепой. Катя видит, как довольно скалится Сашка. Мерзавец! Самый настоящий! Наверняка видел все, но промолчал. А может, как раз понадеялся на возможность такого разговора. Катя стонет, прикрывая глаза. Саша рядом с ней, напротив, будто становится будто увереннее: — Тогда мне тоже есть о чем сказать. Я не собирался затевать этот разговор сегодня, но раз уж так получилось… — Получилось! — снова возмущается Валерий Сергеевич. — Я готов в любой момент сделать вашей дочери предложение. Катя ойкает. — Это ты так нашего благословения просишь? — фыркает папа. — Нет, — качает головой Саша. Смотрит он только на Катю. — Просто ставлю вас в известность. — А любовь! — спрашивает Катина мама. Саша фыркает очень похоже на Валерия Сергеевича. — А что любовь? — переспрашивает он. Кате в его голосе слышатся и сарказм, и презрение к этому чувству, и легкая зависть к тем, для кого это важно, и странная нежность к ней, к Кате. — Любоооовь, — тянет Александр. — Я обещаю Кате свою поддержку. Свою верность. Преданность, настоящую, без всяких оговорок и увиливаний. Уважение, конечно, безграничное уважение. Я хочу просыпаться с ней утром, и засыпать — тоже только с ней. Хочу поехать с ней на море, хочу показать ей Париж или Рим. Взять её с собой в Лондон, или остаться вместе в Москве. Купить квартиру, которую мы выберем вместе. Или остаться жить в моей, сначала вдвоем, потом — он судорожно сглатывает, — потом втроем или вчетвером, я не буду давить, тут последнее слово будет только за ней. Я хочу видеть ее улыбку на лицах своих детей. Или чтобы она искала там мое отражение. Я пообещаю всю нежность, всю страсть, которые я смогу ей дать. И я даже ничего не буду требовать взамен, хотя буду молить всех известных мне богов, чтобы все это было хоть самую малость взаимно. Это любовь? — последний вопрос он задает слишком резко. Елена Александровна вздыхает. Катя не отводит взгляд от Саши. Что, что на такое признание можно вообще сказать? Как ответить? — Слишком уж ты конкретный, — нарушает тишину Валерий Сергеевич. Александр пожимает плечами: — Можно часами говорить о любви. О пустой и мертвой. За которой не будет ничего кроме слов. Лучше что ли будет, если я буду, например, клясться в любви вон той луной, что висит за окошком? Вы этого ждете? Романтично до ужаса. Но сколько стоят такие слова и обещания? Я планирую своими действиями доказывать, что я серьезен в своих решениях, и не планирую их менять. Валерий Сергеевич долго смотрит на него, а потом крякает, отводит взгляд и тянется за пирожком. — Слишком уж ты конкретный, — повторяет он, будто его еще в первый раз не расслышали или не поняли. — Но мне, пожалуй, такая конкретика даже нравится. Вот только устроит ли такое мою дочь? — Катюш, ну как так? — шепчет Елена Александровна. А Катя наконец решается и кладет свою руку рядом с ладонью Александра. Он смотрит на нее, и она, дождавшись, что он полностью сосредоточен только на ней, осторожно переплетает свои пальцы с его. Он хмыкает. А затем подносит их соединенные руки к своим губам, целуя ей кончики пальцев.

***

Саша заезжает за ней гораздо раньше, чем пообещал. Звонит заранее, еще когда до ее дома остается несколько километров. — Катюш, — говорит он. — Сможешь немного пораньше собраться? — Что-то случилось? — он четко слышал, как к концу фразы из ее голоса ушла сонливость, ее место заняли четкость и собранность. — Ничего, — он немного кривит душой, но… он ей все расскажет. Думал всю ночь, курил, под утро подремал едва ли меньше двух часов. Не то, чтобы сомневался. Просто пытался понять, зачем? Куда спешить? И бежал вперед, спешил, хотел… что? Успеть? Как будто кто-то может у него ее отобрать. Он сам вчера сказал Валерию Сергеевичу, что он готов. Готов? Тогда самое время сделать последний шаг. Доказать, что это не просто слова. Показать, что ему это все важно, по-настоящему важно. Мало быть готовым, надо делать. Он даже не успевает докурить сигарету, как она выбегает из подъезда. — Саша! Он ловит ее в свои объятия. Ловит еще до того, как она спотыкается просто на ровном асфальте, прижимает крепче одной рукой, вторую, с догорающим окурком, отводит в сторону. — Саша, — смеется она, и он, оглядываясь на окна, все-таки не отказывает себе в утреннем поцелуе. Первом на сегодня. И, он это точно знает, первом на многие-многие утра дальше. Он открывает ей дверь машины, замечая, как она тоже косится на окна. — Ты же знаешь, что я ничего тебе не сделаю? — спрашивает он. Катя кивает. Дожидается, пока он занимает водительское сидение, и осторожно гладит его по руке. Он привозит ее в «Корицу». Там они первые — Александр так и рассчитывал. Он хотел максимум приватности, какой он только мог бы получить. Официантка споро накрывает стол: кофейник, сахар и сливки. Воропаев заказывает им обоим какие-то разные вариации омлетов. Катя не против, что он выбирает сам. Она даже сосредоточится не может. Сашка пьет кофе и улыбается. Кате нравится смотреть на него. — Я не хотел торопиться, — начинает Сашка, и Катя все понимает. Прикрывает рот ладошкой, удерживая то ли вздох, то ли негромкий крик. Краснеет, Александру вдруг нестерпимо хочется ее обнять: такую красивую, желанную… любимую? Да, любимую. И чего он, дурак, сомневается? Она ловит его руку, когда он убирает ее со стола, убирает от ее пальцев, убирает, чтобы достать из кармана пиджака коробочку. — Боишься? — спрашивает он как бы в шутку, но глаза у него серьезные, это Катя видит точно. — Я тебя совсем не боюсь, — отвечает она. Он видит, что она немного дрожит. И ему хочется верить, что это не из-за страха, а из-за предвкушения. Ему нравится смотреть, как ее глаза распахиваются. Он думает, что, возможно, он будет очень долго смаковать этот момент, перебирая картинки в памяти. Может, всю жизнь. Ну, по крайней мере до того момента, как он наденет ей на палец настоящее кольцо. Не это обещание совместной жизни, а то, которое окончательно вместе. Да, точно, он будет любоваться этой картиной в своей голове ровно до этого момента. И всю потом последующую жизнь. — Да? — просто спрашивает он у нее, и она смеется. — Кажется, это мои слова, — улыбается Катя. И он улыбается ей в ответ. Просто протягивает коробочку. Спохватывается и открывает крышку. Смотрит на нее вопросительно. Ловит ее улыбку. Тонет в ее взгляде, там нежность, и то, что он легко определяет как любовь. Он не ошибся, нет, с этой девочкой он не ошибся, она и правда стоит того, чтобы за нее бороться, пусть даже у него и нет явных конкурентов. И плевать, что ему не хватает информации. Это все детали. Какое ему дело до ее фамилии, ей совершенно точно пойдет его. — Так да? — переспрашивает он, и она смеется. Этот смех не злой, не обидный, он прекрасно это слышит. В этом смехе звенит счастье. Чистая незамутненная радость. Довольство. И он может позволить себе дурачиться даже в такой важный и ответственный момент. Потому что они оба знают и вопрос, который он должен на самом деле задать. И у обоих нет сомнения в том, какой ответ он получит. Ну, может, у него совсем-совсем немного, капелька сомнений. Он просто берет ее за руку и надевает ей кольцо на палец. — Да, — говорит она. — Если тебе нужен какой-нибудь ответ, то мой ответ «да». Он кивает. Очень хочется спросить что-нибудь вроде поужинаем вместе? Подвезти тебя? Ты переедешь ко мне? На эти вопросы прекрасно подходит «да» в качестве ответа. — Станешь моей женой? — это сейчас куда как важнее. Он уже получил ответ, но и вопрос должен все-таки быть задан. — Да, — повторяет она. И он накрывает ее пальцы своими.

***

— Ну вот мы наконец и познакомимся, — заявляет Воропаев, распахивая дверь секретарской кладовки. — Сколько же я… Слова повисают в воздухе несказанными. Сколько же я ждал? Сколько же я мечтал об этой встрече? Сколько же я надеялся, что вы уберетесь из моей компании даже до того мига, когда нам все-таки удастся пересечься? Все эти слова не нужны. Ведь он ее знал. Он и правда мечтал о ней, только не днем, а ночами, хотя нет, днем тоже, мечтал постоянно. И он не был уверен, что ей нужно отсюда убраться, ведь он не раз хвалил ее хватку, ее способности, просто всегда был уверен, что это все для кого-то другого, а не для него, определенно не для него. — Блядь, — вырывается у него непроизвольно. И она, глядя на него все это время с удивлением, наконец понимает, осознает всю правду: это не Саша непонятно как нашел ее и решил зайти к ней на работу. Нет! Не Саша, не ее Сашенька! Это у неуловимого Александра Юрьевича Воропаева то ли закончилось везение, то ли наоборот, началось, и он наконец-то застал ее на рабочем месте. Сейчас, когда он рассержен, когда он зол, когда на его лице улыбка какая-то сухая, надменная и саркастичная, он выглядит почти незнакомцем. Выглядит так, как в том чертовом журнале. Александр Юрьевич Воропаев, акционер компании «Зималетто». Молодой, успешный, перспективный. Холодный. Чужой. И совсем, совсем непохожий на ее Сашу, которого она встретила в троллейбусе. Какая же она дура, она ничего о нем не знала и не знает. И он тоже, он-то как не стал ничего о ней узнавать? И что теперь? Она уже думала, что встреча с Воропаевым так никогда и не случится. Но… Они встретились здесь, хотя все это время, все это время… Она всхлипнула, закрывая рот обеими ладонями, только не закричать, только не заплакать, только удержаться от любых выпадов, от любых слов. И ради компании. И, в первую очередь, ради него. О, она прекрасно знала уже на что он способен. И сейчас она отчаянно боялась, что все, это просто все. И больше ничего не будет. То есть будет, но малоинтересно, потому что уже не для них двоих. Он все еще смотрел на нее. — Ваши таланты, Катенька, в мирное бы русло. Он разворачивается: уйти, сбежать, не возвращаться. Оказывается, за спиной уже маячит Жданов, а плевать. Она молчит, и его вдруг прошивает каким-то разочарованием, что она не просит его остаться, не умоляет. Ему аж жарко становится вмиг. — Уже уходишь, Сашенька, — довольно лыбится Жданов. Он чуть ли не руки положил Кате на плечи. Мудак. Когда только успел протиснуться мимо. Александр разворачивается прямо в дверях. Какого хрена ты творишь, Воропаев? Какого хрена вечно творит Андрюша? Меняет ли ее фамилия хоть что-то? Ты не знал, где она работает, и был с ней счастлив. Так почему ты не можешь быть с ней счастливым и теперь? Потому что она все время играла против тебя? Так ты везунчик, твоя женщина смелая, умная, талантливая и работоспособная. Честная. Готовая тащить твою компанию. Готовая быть с тобой, даже не зная толком, кто ты? А ты готов к ней к такой? Он бы соврал, если бы сказал, что нет. Он бы слишком сильно польстил себе, если бы сказал да. Но сомнения — разве это не присущая любому человеку особенность? Да и сомневался ли он в действительности. Спроси себя: ты готов уйти, реально развернуться и уйти, и больше никогда ее не видеть? Не видеть женщину, которой только вчера надел на палец кольцо. Женщину, которую еще сегодня утром было так сладко целовать в машине. Женщину, которую еще вчера было так сладко… именно это самое. Готов? Ну тогда уходи. И он просто шагает к ней. Ее глаза расширяются. Она сама стряхивает руку Жданова, сама! Александр дергает ее на себя, впиваясь в губы. Плевать на Жданова. Плевать. Не плевать только на нее в его руках. Жданов, конечно, пытается оторвать его от Кати. Жданов, конечно, орет, он всегда орет. Воропаеву плевать. Он задвигает Катю себе за спину и совершенно спокойно, может даже впервые настолько спокойно рядом со Ждановым, просто заявляет ему: — Никогда не смей повышать голос в присутствии моей будущей жены. И Жданов теряется. И Катенька за его спиной вцепляется ему в локоть. Пусть. Александр тащит Катю за собой, тащит через холл, где что-то вслед орет, снова орет Жданов. Тащит на глазах у всех секретарш, но никто, никто не смеет ему перечить, никто не бросается выручать Катю. Он тащит ее до тех пор, пока не подсаживает в свою машину, и, усевшись как можно быстрее на свое место, снова находит ее губы. Только это имеет значение, ничего больше. — Саша, — всхлипывает она, пытается что-то сказать, глупенькая. Его волнует только то, как сладко ее целовать. И как далеко до дома. — Саша, — повторяет она, и он наконец отрывается от нее, но тут же пытается обнять, хоть это и не слишком удобно в машине. — Саш, я… — Да плевать, — говорит он. — Мне без разницы, какая у тебя фамилия. Она заворожено кивает. И тогда он спрашивает, потому что она молчит, а ему очень, очень нужно знать: — А тебе? Она смотрит на него, словно пытаясь осознать его вопрос. — А мне нет, — отвечает она, и он чувствует, как его сердце готово просто разорваться от боли. Нет? Как это нет? — Мне не плевать, потому что еще вчера утром ты пообещал мне, что твоя фамилия скоро станет моей. Но, — она улыбается. — Я думаю, она все-таки устраивает.