30. Нервный срыв

Олег резко вздрогнул от её крика. Сонная тьма ещё держала его разум, как вязкое болото, но тело уже выпрямилось, село, сердце застучало в груди. Он увидел Крис — она сидела на постели, глаза полны ужаса, простыня под ней темнела. Он не сразу понял, что это кровь. Много. Слишком много. Олег вскочил с кровати, в панике накинул футболку, руки дрожали, когда он хватал телефон, пальцы не слушались, сбивался на цифрах. Гудки казались вечностью. Когда диспетчер ответила, он лишь прохрипел адрес и слова «кровь», «девушка», «быстрее». Он говорил это вслух, не осознавая, что уже бегает по комнате, собирая её документы, пытаясь вспомнить — когда в последний раз она нормально ела, что она говорила вчера, почему он не заметил тревогу раньше. Крис не плакала. Сидела, сцепив руки, белая, будто выжатая изнутри. Губы у неё дрожали, но она смотрела на него и молчала. Молчание в ней было глухим, непробиваемым. Как будто она уже где-то в другом мире. Он сел рядом, взял её за руку, но она не ответила сжатием. Не посмотрела. И в этом отказе, в этой внутренней тишине уже было что-то безысходное. Он хотел спросить — «Ты знала?» — но проглотил вопрос. Какой смысл? Он всё равно не был готов услышать ответ. Скорая приехала быстро. Врач, посмотрев на пятно, сразу нахмурился, и сдержанно бросил: «Возможно, выкидыш. Срочно в больницу». Эти слова прорезали воздух, будто нож. В голове зазвенело. Олег не пошевелился. Сердце глухо стучало где-то в груди, будто от него самого отдельно. Крис взглянула на него. Лежа на носилках, она повернула голову, её глаза блестели. Она искала его. Просто — взглядом, вопросом, надеждой. А он стоял в проходе, спиной к свету, и лицо его было в полутени. Он не подошёл. Не взял за руку. Не поцеловал в лоб, как делал раньше. Он стоял — будто чужой. И видел, как её взгляд гаснет. Как она уходит. Как её уносят. Последний врач задержался, окинул взглядом комнату и сказал сдержанно: — Поедете с ней? Олег молчал. Не было воздуха. Казалось, слова застряли в горле. Он кивнул — отрицательно. Даже не помнил, как это произошло. Просто… шея наклонилась. Когда дверь закрылась, в квартире стало неестественно тихо. Только тикающие часы на стене — сухие, безжалостные. Он стоял посреди комнаты, где ещё оставалось тепло её тела, где простыня темнела кровью, и не знал, что чувствовать. Боль. Вину. Ужас. Но где-то рядом с этим росло и что-то другое. Страх. Стыд. И злость. Не на неё. На себя. На эту беспомощность. На то, что он не справился. Что не подошёл. Что не смог. Он сел на краешек кровати. Глаза уперлись в одну точку. Кровь. Настоящая. Живая. И всё — исчезло. Он вспомнил, как Крис смеялась пару дней назад, держась за поясницу, жалуясь, что живот потянуло. Как он усмехнулся, мол, ну всё, начинается (он подумал, что у нее наступили месячные). Как она мечтала — о весне, о будущем, о семье. И теперь этого не будет. Он не поехал. Не был рядом. Она закрылась от него ещё неделю назад. Олег чувствовал это. Словно кто-то наложил на неё магическую броню. Он знал, что она научилась блокировать мысли. Они оба были в этом мире не новички. Но раньше она открывалась сама. А сейчас — нет. Смотрела сквозь него. Говорила вежливо, будто он гость, а не любимый. И он догадывался. Он видел признаки. Но боялся спросить. Боялся признать, что что-то идёт не так. Он обманывал себя, что всё пройдёт. Что это просто гормоны. Просто усталость. Просто холод в квартире. Просто… всё что угодно, кроме истины. Он закрыл лицо руками и тяжело выдохнул. Его трясло. Но слёз не было. Просто — пустота. Она ушла с этой пустотой. С болью. А он остался. И не знал, как теперь дышать. Комната потемнела, но он не включал свет. Он сидел до рассвета, не шевелясь, всё ещё ощущая запах её волос на подушке, пряча ладони в складках одеяла, где только недавно лежала она. И всё, что он мог — это молча просить прощения. Не у неё. Даже не у себя. А у кого-то выше. За то, что не смог. За то, что не пошёл. Свет ударил прямо в лицо. Утро. Он не сразу понял, что происходит. Глаза слепило, веки были тяжелыми, голова будто плыла. Горло пересохло. В комнате пахло засохшей кровью, простынями, страхом. Стук в дверь. Один, другой, третий — настойчивый. Он не встал, а скорее поднялся по инерции, тело двигалось само, покачиваясь. Дошёл до двери, не посмотрел в глазок, не спросил «кто». Повернул ручку. На пороге стоял Александр. В мятом чёрном пальто, с холодом на плечах, с тем самым взглядом — прямым, пронзающим до костей. Вид был такой, словно он сорвался с постели и вылетел из дома, даже не захлопнув дверь за собой. — Я слышал, Крис увезли в больницу. Почему ты не поехал? — голос был глухим, сдержанным, но внутри уже натянутым до предела. Олег не ответил. Только отступил внутрь, пропуская брата. Саша зашёл быстро, как в операционную, не снимая обуви, не глядя в лицо. Резко направился к кровати, где всё ещё валялась тёмная, пропитанная материя. Простыня с запёкшимися пятнами, подушка, на которой остались следы её головы. Матрас подмялся под тяжестью. Всё было в этом ужасе — нестерпимо живом, свежем, жгучем. Саша застыл на месте. Потом шагнул ближе. Его лицо исказилось. Он начал стаскивать простыни, срывая ткань с постели, как будто это могло стереть всё, что случилось. Движения были резкими, почти злые. Он бормотал себе под нос: — Почему, чёрт возьми, никто не убрал это?.. Ты не убрал… Олег стоял в дверном проёме, прислонившись лбом к косяку. Он чувствовал, как Саша приближается к нему шаг за шагом — не ногами, а словами, взглядом, осуждением, которое повисло в воздухе, как пепел. — Почему ты не поехал? — повторил он тише, но с нажимом. — Я... — Олег запнулся, вдохнул воздух, как будто собирался нырнуть в ледяную воду. — Не смог. — Не смог? — Саша рванулся к нему. — Это не оправдание! Не смог?! Это мать твоего ребёнка! Это твоя женщина! Тебе нужно было быть рядом, а ты остался здесь нюхать её кровь, блядь!.. Олег вскинул голову, глаза налились злостью, но не той, что разрушает — той, что защищает. Он заорал, срывая голос: — ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я ЧУВСТВОВАЛ! Ты вообще не имеешь права судить меня! Ни ты, ни кто-либо другой! — Не знаю? — Саша стиснул кулаки. — Я, может быть, и не знаю, но хотя бы поехал бы, понимаешь?! Поехал бы. Потому что даже если бы она меня выгнала, я знал бы, что был рядом! А ты? Ты даже не попробовал! Олег шагнул ближе. Их разделяло меньше метра. — Ты говоришь, будто святой, да? Сам-то справился? С Мерелин справился? — голос стал колким, ядовитым. — Ушёл, как трус, а теперь мне лекции читаешь? Саша замер. Лицо померкло. — Не смей сравнивать. Это другое. — Нет, ты не знаешь, какое это чувство — стоять и понимать, что ты не нужен. Что твоя поддержка может быть только хуже. Она молчала, Саша! Молчала! Ничего не сказала. Ни о боли, ни о страхе, ни о беременности! Может, и не хотела, чтобы я был рядом! Саша подошёл почти вплотную. Он говорил спокойно, но каждая фраза ударяла в грудь. — Она испугалась. Ей двадцать с хвостиком. Вы даже не женаты. У неё внутри — жизнь, а рядом мужчина, который исчезает при первом же страхе. Что бы ты сделал на её месте? — Она могла бы сказать, мать её... — Олег обернулся, прошёлся по комнате, затем резко остановился. — Я бы справился. Если бы знал. — А если бы не справился? — Саша медленно опустился на край кровати. — Ты уже не справился. И не с ней дело. С тобой. Ты сбежал, Олег. Не в больницу — в себя. Молчание висело густым туманом. Олег стиснул зубы, подошёл к двери, распахнул её настежь. — Уходи. Саша не сдвинулся. Только посмотрел на него. — Надеюсь, ты потом сумеешь просить прощения. Хотя бы у себя. — Я сказал, УХОДИ! — голос сорвался, дрожал. — Мне не нужны твои оценки, твоя жалость, твои долбаные поучения. Всё. Хватит. Просто уйди. Саша встал. Медленно. Прошёл к двери. На пороге обернулся. — Я люблю тебя. Но иногда — ты поступаешь как полный идиот. И вышел. Олег захлопнул дверь с такой силой, что зазвенели стекла. Вдохнул. Выдохнул. Звук шагов по лестнице стих. А в комнате всё ещё пахло её кожей, её страхом, её кровью. Олег остался в тишине, гудящей, как звон в ушах после взрыва. Никаких голосов. Никаких шагов. Только пульс, гулко отдающийся в висках, и осознание, что всё — на грани. Он стоял, вцепившись пальцами в дверную ручку, пока суставы не побелели. Потом резко дёрнул руку и с размаху ударил кулаком в стену. Один раз. Второй. Третий. Кожа на костяшках лопнула, но боль не помогла — не отпустила. Он развернулся и бросил взгляд на кровать. Простынь всё ещё была смята, несмотря на то, что Саша пытался её убрать. Следы — везде. Осколки жизни, которой больше не будет. Хлестанула мысль: здесь могла бы плакать его дочь. Или сын. Кто-то, кого он так и не увидит. Кто-то, кого он не защитил. Он хотел рвать стены, срывать с петель шкафы. Пнул табуретку, она отлетела в стену и раскололась. Опрокинул стул, рама с фотографией на тумбочке рухнула и треснула — на снимке он и Крис, ещё тогда, когда она смеялась, когда держала его за руку с такой верой, что казалась нерушимой. Он прошёл вглубь квартиры, как по полю боя. Каждое движение было срывом, импульсом. Рухнул на колени у барной стойки, открыл нижнюю полку и вытащил бутылку виски. Даже не смотрел, что за марка. Открыл зубами. Сделал глоток — горло обожгло, но этого было мало. Снова и снова. Запах алкоголя смешался с запахом крови и пыли. Его мутило, но он продолжал пить, как будто это могло выжечь всё, что прилипло к душе. Затем закурил. Прямо в квартире. Неважно, что она ненавидела запах. Сейчас было всё равно. Сигарета дрожала в пальцах, дым резал глаза. Он сел на пол, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. На полу валялась её резинка для волос. Он поднял её, зажал в ладони, прижал к груди и впервые за много часов — задыхаясь, выдавил звук. Он не плакал — он выл. Низко, глухо, как зверь, которому вырвали сердце. Пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, взгляд метался по комнате. Всё внутри — взрывалось. Он шептал сквозь зубы: — Прости. Прости. Прости. Чёрт возьми, прости... Он понимал, что хотел бы сейчас быть кем-то другим. Тот, кто хватает Крис за руку. Кто садится в скорую. Кто держит её, когда она теряет ребёнка. Кто смотрит врачам в глаза и спрашивает: «Вы спасли её? Она жива?». Но он не сделал этого. Он остался. Как трус. Как предатель. Он думал о её взгляде, том самом — на носилках. Взгляде, полном боли и надежды. А он стоял в тени. Специально. Не потому, что не любил. А потому что не знал, как смотреть в глаза человеку, которого подвёл. Сигарета догорела до фильтра, он бросил её прямо на пол. Поднялся. Нет, не просто поднялся — встал, как будто на войну. Пошёл по квартире, выкидывая всё, что напоминало о доме. О паре. О жизни, в которую не поверил в нужный момент. Ударил кулаком по стеклянной двери шкафа. Треснула. Кровь снова пошла по пальцам. Он не остановился. Он хотел сжечь всё. Разрушить. Закончить. Потому что не мог простить. Себя. Её. Всех. Олег прошёл на кухню, поставил бутылку на стол и наклонился, тяжело опираясь руками о поверхность. Тело дрожало, словно он только что вылез из ледяной воды. Изнутри — пусто. Снаружи — хаос. За окном светало, город просыпался, машины ехали, люди шли по делам, а у него в голове всё застыло. Он был в ловушке одного мгновения. Мгновения, когда мог бы стать отцом. Он ещё не знал, как с этим жить. Девушки были. Много. До Крис. Слишком много. Он всегда искал. Искал то, что внутри называл "той самой", даже если сам себе не признавался в этом. В каждой — пытался увидеть отражение чего-то большого, настоящего, того, что нельзя назвать словами. Сначала верил. Верил в глаза, в прикосновения, в смех. В ночь. А потом — разлёт. Осколки. Лезвия. Слова. Тишина. Все исчезали. Он исчезал. С предыдущей было почти серьёзно. С другими — почти тепло. Почти глубоко. Почти честно. Всегда — почти. И всё рушилось в одно мгновение. Он винил женщин, потом — себя, потом — случай. Перестал считать. Перестал надеяться. До неё. Крис не была "почти". В ней не было серого. Она смотрела на него, будто знала, как он устроен изнутри. С самого начала будто узнала его — не за действия, не за слова. А за тишину между строк. Она говорила мало, чувствовала много. А он… поверил. Позволил себе.  Впервые за долгое время. Теперь её не было. Не в квартире. Не на этой кровати. Не рядом. Только в ушах стояли её крики. Только в груди — её взгляд, который просил остаться, а он ушёл. Прямо стоя на месте. Он снова выпил. Медленно. Глоток за глотком. Не ради вкуса — ради того, чтобы туман в голове не рассеивался. Чтобы не чувствовать всё это до конца. Умнее не становилось. Легче — тоже. Только тело обмякало, отказывалось держаться, становилось ватным, чужим. Часы тянулись, как бесконечный день. Где-то за окнами сменялись звуки, солнце переливалось по стенам, мир жил. Олег — не жил. Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодильнику, с сигаретой в одной руке и бутылкой в другой. Запах дыма и алкоголя въелся в стены. Он не помнил, сколько времени прошло. Не знал, сколько выкурил. Только заметил, что пустая бутылка качнулась на полу, когда его дёрнуло от стука в дверь. Он моргнул. Раз. Второй. Не сразу понял, что это не голос в голове, а настоящий звук. Кто-то стучал. Настойчиво. Он поднялся, шатаясь. Подошёл к двери, не проверяя. Открыл. Свет хлынул прямо в лицо. Щурясь, он узнал фигуру. Дима. Друг. Тот, кто всегда приходил не вовремя или именно тогда, когда надо. В руках — ещё одна бутылка виски. Но увидев, в каком состоянии был Олег, он мгновенно сменился в лице. Прижал бутылку к груди, будто хотел её спрятать. — Господи... Что с руками? — голос сдавленный. Серьёзный. — Не твоё дело, — коротко бросил Олег, опираясь о косяк, почти не держа равновесие. — Моё, — прошёл в квартиру, не спрашивая разрешения. — И твоё. И Крис — тоже моя подруга. Я пришёл поговорить. Понять, какого хрена тут вообще произошло. Он огляделся. Запах алкоголя ударил в лицо. Перевернутый стул, пепел, трещины на стене. Осколки. Пустота. Кровь. — Ты издеваешься? — прошептал Дима. — Это ты называешь справляться? Олег прошёл за ним, опустился на диван, тяжело, как мешок. Бутылка ударилась о пол, покатилась. Он не подобрал. — Хочешь — выговаривай. Хочешь — уходи. Мне плевать. — Нет, не плевать. Знаешь почему? Потому что я всю ночь сидел с Линой в приёмной. Пока ты здесь... — он замолчал, сжал челюсть. — Она думала, ты едешь. Ждала. А потом поняла, что не едешь. И молчала. До самого утра. Даже слёз не было. Олег молча взял сигарету, закурил. Дым потянулся вверх, сплетаясь в невидимые спирали. — Что ты хочешь услышать? Что я мудак? Уже знаю. Что я должен был поехать? Да. Только не поехал. — Почему? — Дима сел напротив, не мигая. — Потому что испугался, — выдох. Горький, тянущий. — Потому что почувствовал, что всё рушится. Потому что... потому что она закрылась. А я, как дебил, не пробился. Испугался, что снова всё сломаю. Что она меня выгонит. Что я не выдержу. — Ты уже не выдержал. — Я знаю. Молчание. Только сигарета тлела. — Ты ведь хотел этого ребёнка? Олег посмотрел на него, как будто только сейчас понял смысл вопроса. Медленно кивнул. — Сильно. Дима посмотрел на его окровавленные руки. — Тогда не опоздай второй раз. Если будет шанс, держись. Потому что если ты и дальше будешь сидеть здесь и пить — ты её потеряешь. Совсем. Олег ничего не ответил. Только опустил голову и прошептал: — Уже потерял. Дима застыл. Моргнул. Медленно, словно не поверил тому, что только что услышал. — Потерял?.. Ты сейчас серьёзно? Олег не ответил. Только смотрел в одну точку, с сигаретой в пальцах и пустыми глазами, в которых отражались всё те же стены, всё тот же вечер, та же боль, что не отпускала. — Она ждёт тебя, чёрт тебя дери, — Дима шагнул ближе. — Там, в больнице. С Линой. С Сашей. Все, кого ты вычеркнул, как будто это твой грёбаный спектакль. Они рядом с ней. А ты что? Сидишь здесь, пьёшь, куришь и играешь в страдальца? Серьёзно, Олег? Слова пронзали, как иглы. Но не отрезвляли. Напротив — накатывали ещё больше. Увеличивали давление. Били по тому, что и так было изранено. — Ты не понимаешь… — глухо пробормотал Олег. — Да нихрена я не понимаю, — перебил Дима. — Потому что всё, что я вижу — это не тот Олег, которого знал. Это не тот, с кем я проехал полстраны, не тот, кто смотрел на неё, будто она — весь его воздух. А теперь сидишь тут, как будто тебя всё устраивает. Пазл сдвинулся. Щёлкнул. В голове Олега, пьяной, напряжённой, словно набитой раскалёнными гвоздями, что-то стало становиться на свои места. И с этим пришёл прилив ярости. Не к Диме. К себе. К ситуации. К тому, как всё произошло. — Знаешь, почему я к ней так небезразличен? — голос сорвался. Хриплый, надорванный. — Потому что впервые в жизни я поверил, что можно остаться. Что не сбегу. Что не просру. Но всё развалилось, как всегда. Ты хочешь обвинить меня, да? Обвиняй. Но ты не знаешь, что это — просыпаться с мыслью, что всё кончено, ещё до того, как встал с постели. Дима подошёл ближе, протянул руку, положил на плечо. — Я не обвиняю. Я здесь, потому что ты мне дорог. Она мне дорога. Но ты не один, мать твою. Мы — не твои враги. Я не стоял между вами. Никогда. Но я не позволю тебе себя сожрать. Олег оттолкнул его резко. Дёрнул плечом, ударил по руке, будто стряхивая что-то грязное. — Не стоял? — зло сощурился. — А кто был рядом, когда она мне врала? Когда молчала? Когда закрылась, как в коробке? Где ты был? — Рядом! — выкрикнул Дима. — Я держал её за руку, когда она теряла ребёнка в больнице, потому что ты не пришёл! Потому что ты… Удар. Необдуманный, инстинктивный. Олег врезал кулаком в лицо Диме. Тот отшатнулся, покачнулся, ухватился за дверной косяк. Губа лопнула, кровь хлынула, но он не ответил. — Вот значит как, — прохрипел Олег, хватая бутылку, которую принёс друг. — Вот во что мы играем? Приходишь ко мне, как спаситель, с этой чёртовой бутылкой, и рассказываешь, как мне жить? А сам... сам что? Ты думаешь, я не вижу, как ты на неё смотришь? Бутылка взлетела в воздух и со звоном разлетелась о стену. Стекло посыпалось, алкоголь потёк по обоям, как кровь. Дима медленно вытер губу. Голос стал тише, но от этого только страшнее. — Ты пьян. Ты говоришь бред. Я её не трогал, и ты это знаешь. Но даже если бы... даже если бы у меня было к ней что-то, знаешь, чем ты отличаешься от меня? — Ну же, скажи! — заорал Олег. — Я бы не оставил её одну. Даже если бы меня выгнали. Молчание. Мгновение. И взрыв. Олег подошёл, схватил Диму за шкирку, рывком потащил к двери. Открыл её с грохотом, вытолкнул его, прижав плечом. — Чтоб глаза мои тебя больше не видели! — голос срывался, почти рычал. — Убирайся! Сейчас же! Дима не сопротивлялся. Только смотрел. В его взгляде не было злости. Только горечь. Он поднял руки, сделал шаг назад. — Ты сделаешь ошибку, от которой не сможешь отмыться, — сказал тихо. — Уже сделал. Уходи. Дверь захлопнулась с треском. Гул пошёл по стенам, как эхо. Квартира снова стала пустой. Только разбитое стекло под ногами и следы ярости, что не сжигали — душили. Олег пил. Без перерыва. Без чувства меры. Без вкуса. Просто — в горло, чтобы гасить огонь, который выжигал грудную клетку изнутри. Он почти не спал. Закрывал глаза только от того, что падал. Просыпался на полу, на диване, у стены, среди пустых бутылок, пепла, разбитых предметов. Курил, не вынимая сигарету изо рта, пока та не догорала до фильтра. Диму заблокировал. Сначала в мессенджерах. Потом в телефоне. Даже на почте. Как будто сам факт существования этого человека причинял боль. Голос друга звенел в ушах даже в тишине. Каждый день телефон вибрировал подушкой, в столе, на полу. Он знал, что это он. Не отвечал. Не хотел. Не мог. Саша приходил. Дважды. Один раз остался на пороге, молча глядя на брата с той самой болью в глазах. Второй раз — зашёл. И ушёл. После очередной перепалки, после очередного: «не лезь», «отвали», «мне не нужно твоё мнение». Саша только сжимал кулаки, дышал сквозь зубы, но не бил. Уходил. И снова приходил. За день до съёмок квартира напоминала логово дикого зверя. Воздух стоял. Сигаретный дым въелся в обои. Пустые бутылки лежали на полу. Осколки, пепельницы, старые газеты, грязные тарелки, недоеденная еда. Свет не включался — перегорел. Шторы были наглухо задернуты. Мрак стоял густой. Олег сидел на полу, спиной к дивану. Перед ним — бутылка, наполовину пустая. Глаза покрасневшие, не мигающие. Лицо заросло. Тело — в пятнах от недуша, недосна, недожизни. Мир расплывался. Дверь распахнулась со скрежетом. Щелчок ключа. Шаги — быстрые, тяжёлые. И голос: — Ты совсем охуел?! Рывок. Рука на воротнике футболки. Тело Олега потащили по полу, как мешок с мусором. Он пытался отбиваться, но был слишком слаб. Пахло мятой, сигаретами и злостью. Саша включил холодный душ. Без разговоров. Без предупреждения. Вода хлестнула по телу, пробила насквозь, пронзила череп. — Приходи в себя, блядь! — рявкнул, удерживая его под струёй. — Завтра съёмки. Ты не животное, ты человек, слышишь?! Олег закашлялся. Вода забила в нос. Он отшатнулся, глотая воздух, хватаясь за стены. Пальцы дрожали. Мышцы сводило. Он не понимал, что происходит. Только холод. И злость брата, настоящая, как пощёчина. Саша выпрямился, тяжело дыша. Обвел взглядом ванную, его взгляд проскользнул по синякам на руках, разбитым костяшкам, следам крови на полу. — Я оставлю тебя здесь. Сам решай, кто ты — ты или то, во что превратился. Он вышел. Не хлопнул дверью. Просто ушёл. И остался в квартире, проветривая комнаты, открывая окна, собирая разбитые бутылки в пакеты, молча отряхивая кресло, будто пытался вычистить из этого дома смерть, которая поселилась в каждом углу. Олег сидел под холодной водой, прижавшись спиной к плитке. Воды больше не чувствовал — только дрожь, пронзающую до костей. Он сидел молча, сжав руки в кулаки, и ждал, когда боль или ярость — хоть что-то — отпустит. Ничего не отпускало. Минуты текли, как вязкий мёд, растворяясь в каплях, что стекали по его лицу и шее. Когда начал осознавать, что тело сдается, с усилием поднялся. Снял футболку, стянул мокрые штаны, сбросил их, вытерся полотенцем, которое пахло сигаретами. В зеркале — незнакомец. Красные глаза, опухшие веки, щетина на поллица, впалые щеки. Он провёл пальцами по лицу, выдохнул. Достал бритву. Порезался сразу. Не вздрогнул. Просто продолжил. Смывал с кожи не только щетину, а что-то большее — слои, в которых пряталась вина, страх, безысходность. Пока он приводил себя в порядок, из кухни доносился шум. Тарелки, бутылки, мат перемешивался с лязгом пакетов. Саша ругался вполголоса, собирая с пола мусор, вытирая столы, открывая форточки. — Сраная помойка... — ворчал. — Блядь, взрослый мужик... вот же... Олег вышел из ванной в сухой одежде — чёрная футболка, спортивные штаны, волосы ещё влажные, лицо чистое, но с усталостью, которая въелась под кожу. Он прошёл мимо зеркала в прихожей, не задержавшись взглядом, прошёл по коридору и остановился у двери в комнату. Там всё ещё стояла разобранная постель, пятна на матрасе, перевёрнутая рамка. Саша обернулся, увидел его. Мусорный пакет в руке, губы сжаты. Он выпрямился, поставил пакет у двери, стёр ладонью пот со лба. — Я могу привести сюда Крис? Тишина. Та же, что была все последние дни. Та, от которой сжималось горло. Та, в которой Саша уже знал ответ. Олег не посмотрел на него. Не моргнул. Просто прошёл мимо, будто не услышал. Саша тяжело вздохнул и со злостью пнул пакет ногой ближе к двери. — Заебал, — выдохнул, не громко, не для ссоры, а потому что другого слова не находилось. — Просто заебал. Саша вытер руки о старую тряпку, откинул её на край стола и подошёл к брату. Встал рядом. Несколько секунд смотрел в боковую линию его лица — напряжённую челюсть, взгляд в пол, будто Олег ждал, когда земля раскроется и проглотит его. — Завтра ты должен быть бодрячком. Понял? Олег едва заметно пожал плечами. Ни согласия, ни отказа. Просто движение. Саша не ушёл. Остался рядом. Вдохнул, как перед чем-то важным. — Слушай, может, сходишь к психотерапевту? — голос стал тише, но твёрже. — Ну правда. Ты столько дерьма в себе несёшь, что даже я, со всей моей долбаной интуицией, не могу представить, что у тебя в голове. Ты мой младший брат, Олег. Я хочу тебе помочь. Только не знаю, как к тебе подступиться. Олег молчал. Несколько секунд. Потом повернулся, прищурился, будто слова брата только что ударили в солнечное сплетение. — Я не псих, — проговорил хрипло, почти беззвучно. — Мне не нужен психотерапевт. Саша кивнул. Один раз. Медленно. — Ты не псих, — согласился спокойно. — Ты человек, у которого случилась жопа. Большая, настоящая. Просто человек. И этим людям тоже иногда нужна помощь. Не таблетка. Не спасение. А просто... кто-то, кто умеет не бояться смотреть в твой внутренний бардак. Олег не ответил. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как камни. Он стоял, стиснув зубы, будто любое проявление слабости могло развалить его заново.  Саша снова подошёл к брату. Мусор убран, форточка открыта, в воздухе витал запах влажных тряпок, дешёвого моющего и сигарет. Комната очистилась внешне, но не внутри. Напряжение висело между ними, как верёвка, натянутая до скрипа. — Завтра, — сказал Саша, стоя напротив, — не встревай в стычки. Ни с Димой. Ни с Линой. Ни с Владом. Если они захотят с тобой поговорить — поговори нормально. Без этих твоих «отвалите» и «мне всё равно». Олег отвернулся, подошёл к окну, опёрся на подоконник. Смотрел вниз. Улица плыла — не от алкоголя, от усталости. Он молчал, сжимал пальцами край подоконника. — Слышишь? — повторил Саша, уже тише. — Я серьёзно. Я не знаю, кто как отреагирует, но они приедут. Все. Ради неё. И ради тебя, может быть. Чтобы хоть что-то понять. И ты, если у тебя осталась хоть капля уважения — не веди себя, как упрямый мудак. Олег не повернулся. Слова не задевали, а обнажали. Сдирали с него то, за что он ещё держался — молчание, привычку прятаться за грубостью. Он выдохнул. — А если я не хочу с ними говорить? — Тогда хотя бы не начинай драку, — с нажимом сказал Саша. — Ты уже ударил одного из них. Не делай вид, что забыл. Олег поморщился. В уголках губ дрогнуло, как будто он хотел что-то сказать, но передумал. — Я не обещаю, — тихо бросил. — Но я попытаюсь. Саша не стал давить. Только кивнул. Потом прошёл мимо, похлопал его по плечу. Пауза. — Просто помни. Они — твои. По-настоящему. Хоть ты и думаешь, что один. Они всё равно рядом. Как бы ты их ни отталкивал. Олег остался у окна. Не развернулся. Не поблагодарил. Только стоял, глядя на асфальт, на редких прохожих, и впервые за долгое время — не пил, а Саша остался ночевать в его квартире, контролируя Олега, чтобы он не сорвался.  Утро началось с тяжёлого взгляда в зеркало. В отражении — он сам, только в бледно-сером свете, с кругами под глазами и лицом, в котором не осталось ни капли покоя. Щетина не успела пробиться за ночь, но взгляд был мутный, как у человека, выжившего на дне. В кухонном ящике, где раньше лежали пачки кофе, теперь стояла маленькая плоская бутылка. Олег достал её молча, будто ритуал. Сделал пару глотков, пока Саша спал на диване. Не до угара, а чтобы хоть немного смазать углы внутри. — Для храбрости, — сказал себе вслух. — Чуть-чуть. Никто и не заметит. На площадке съёмок всё раздражало с порога. Зал — тёмный, в готическом стиле, чересчур пафосный. Свет пробивался сквозь витражи, пыль плавала в лучах. Люди сновали, двигали аппаратуру, визажисты шептались, кто-то щёлкал кнопками на пульте. Олег вошёл, вцепившись пальцами в край куртки, будто удерживал себя в руках. Саша был рядом с ним. Он тут же подошёл, чтобы быть рядом, как будто ничего не произошло. Только взгляд задержался дольше обычного. Читал, щупал, проверял, насколько всё плохо. Олег кивнул в ответ. Губы чуть дрогнули — привычная маска «всё нормально». Дима стоял в стороне, разговаривал с оператором. Увидел Олега — замолчал. Сделал шаг, затем второй. Подошёл ближе, но не слишком. Тон был мягким: — Рад, что ты пришёл. Олег посмотрел сквозь него. Не ответил. Только угол губ дёрнулся. Световик случайно направил в лицо прожектор. Слепануло резко, жёстко. Внутри будто что-то лопнуло. — Эй! — рыкнул Олег, резкий, хлёсткий. — Ты что, ослеп?! Световик начал извиняться, Дима подошёл, положил ладонь на плечо, пытаясь мягко притормозить. — Спокойно, чувак, просто... — Я тебе не чувак, — резко, зло. Олег скинул его руку, словно её вес обжёг. В глазах — злость, нерастраченная и ядовитая. Дима отступил на шаг, не реагируя с обидой, только чуть опустил взгляд. — Олег, — вмешалась Лина, подойдя ближе, — давай без этого, хорошо? Здесь все на нервах, но... — Не начинай, Лина, — Олег повернулся к ней, напряжённый как пружина. — Я не начинаю. Я пытаюсь... Он не дослушал. Резко обернулся, снова вскинул руку, но не ударил. Движение было — будто сдержался в последний момент. Воздух вокруг него сгустился. Энергия хлестала, как ток. Дима шагнул вперёд, оберегающе встал между Олегом и Линой. И вот тогда Олег ударил. Без слов. Прямо в лицо. Резко, неожиданно, без замаха — точно, в скулу. Лязг зубов, шум падения. Всё замерло. Лина вскрикнула, кто-то выронил планшет. Оператор замер с камерой. Съёмки полетели к чёрту. Саша тут же оказался рядом. Хватанул Олега за плечо, оттащил. Держал крепко, чтобы тот не рвался обратно. — В сторону! Быстро! Олег вырывался. Лицо пылало. — Он меня провоцирует! Все, сука, провоцируют! — Никто тебя не провоцирует! — Саша сдавил сильнее. — Это ты не контролируешь себя! Когда к ним подошёл Влад, с прищуром, как всегда со своим вечным "сейчас я разрядку устрою", только всё стало хуже. — Парни, ну что вы как из подвала вылезли? Может, хер с ним, по кофейку? Олег на него обернулся, будто хищник. — Ты что, тоже на его стороне? — Я вообще на стороне разума, — Влад поднял руки, — и съёмок, между прочим... — Пошёл ты! — Олег шагнул, и Влад не успел отойти. Удар пришёлся вскользь, но сильный. Влад схватился за висок, качнулся. Саша взвыл: — Всё, блядь! Хватит! — и, уже не церемонясь, силой выволок брата из зала. Тот всё ещё вырывался, бормотал сквозь зубы, клялся, что они специально всё делают, что из него делают врага, что он не сломается. Саша не слушал. Держал крепко. Толкнул в сторону машины, открыл дверь, вдавил в сиденье. — Мы едем. К психотерапевту. И это не обсуждается! Олег вскинул голову, но взгляд Саши был стальной. — Не. Обсуждается. Он захлопнул дверь, обошёл машину, сел за руль. Сжал руль так, что побелели пальцы. Мотор взревел. Съёмочная группа за спиной осталась в шоке. Саша смотрел только вперёд. Олег сидел, не двигаясь, молча, с трясущимися руками и вкусом крови — чужой и своей — во рту.