Sehnsucht

      Любовь — она зверь, её не приручить. Кусает, рвёт, и бьёт меня по лицу. Тысячью рук держит — как железный пресс. И тянет меня в своё гнездо...

вольный перевод песни «Rammstein - Amour»

Часть 1.

      Машина шла ровно и мягко, будто боялась потревожить тишину в салоне. За тонировкой проплывали бетонные заборы, участки пустых полей и пыльные придорожные рынки — бесконечная серо-зеленая лента, отделяющая Эрику от отеля и трех дней фестиваля, которые вывернули всё нутро. Она почти физически ощущала, как между лопатками натягивается невидимая нить, за которую с другого конца всё еще держал Миша. Расстояние увеличивалось, нить туго звенела и истончалась, но не рвалась.       Химическая броня из таблеток работала безупречно. Тело оставалось послушным: пальцы не дрожали, а дыхание было ровным. Эрика смотрела в окно, провожая взглядом облупленные дорожные знаки и скелеты старых рекламных щитов, точно они могли объяснить, как теперь правильно дышать без него. Всё скользило мимо с одинаковой скоростью, словно мир специально выровнялся под её состояние.       В салоне пахло антисептиком и горьким кофе. Стаканы стояли в подстаканниках — крышки плотно закрыты, ничего не пролито. Команда всегда готовила их в дорогу специально для Эрики, Макса и Стэна, зная, что без этого ритуала утро после фестиваля не начнется. Радио выключили — после оглушительного звука сцен любая музыка казалась физической болью.       Стэн сидел, как всегда, рядом с водителем. Его лицо, подсвеченное экраном, казалось высеченным из камня: он методично сверял тайминги вылета, пересчитывал минуты на таможню и отсылал короткие подтверждения агентам.       У ног Эрики, в узком пространстве между сиденьями, стоял потертый жесткий кофр с гитарой. Она не доверяла её техникам и всегда держала рядом при перевозках, точно единственное оружие, которое по-настоящему её защищало.        Макс подался вперёд, опершись локтями о колени. Его большой палец медленно листал экран: он просматривал техническую запись их сета, сделанную звукорежиссером «на коленке» по его просьбе. Он вглядывался в графики частот, выискивая те доли секунды, где звук не был идеален. Работа над музыкой никогда не прекращалась — даже сейчас он продолжал препарировать вчерашнее выступление, вычленяя ошибки. Иногда он коротко выдыхал сквозь зубы и матерился, когда находил очередной косяк.       Машина выехала на более ровный участок. Шум стал тише. — Он тебя не проводил? — спросил вдруг Макс, не поворачивая головы. Сказал это просто, почти мимоходом, но в голосе слышалось: он заметил. Стэн поднял взгляд от планшета ровно на секунду: — Не похоже на него, — обронил он коротко.       Паузы не случилось. Эрика ответила прежде, чем вопрос успел повиснуть в воздухе: — Мы с Мишей решили не продолжать.       Фраза прозвучала абсолютно ровно. Не как признание, а как факт. Макс дёрнулся едва заметно — настолько, что это почти можно было списать на кочку. Но он всё-таки повернулся — медленно и внимательно, будто проверяя, правильно ли услышал. — Подожди... — выдохнул он. — В каком это смысле... «не продолжать»? — Тон искреннего удивления смешался с чем-то тяжелым. — Совсем? — уточнил Макс тише. И в этом «совсем» было не просто любопытство: он всё помнил и понимал.       Ведь они говорили про Мишу. — Да, — Эрика кивнула, всё так же глядя в окно на проплывающие мимо сосны. — Поняли, что не потянем. Сейчас.       Стэн замер. Снова оторвался от планшета и посмотрел на неё внимательно, не сразу найдя, что сказать. На его лице — редчайший случай — проступило нечто похожее на смятение. — Ты серьезно? — спросил он наконец, выждав несколько секунд. — Мы всё обсудили, — ответила она сразу. — Это лучший вариант из возможных.       В салоне повисла пауза — не тяжёлая, а собранная. Макс потер лицо ладонью, закрыл глаза на мгновение, а когда открыл — в них осталась только привычная преданность. — Ладно, — сказал он. — Значит, так и есть.       Он не стал дальше лезть с расспросами, и не стал утешать. Просто вернулся к планшету, но прежде добавил: — Ты знаешь, что мы рядом. Всегда. — Знаю, — отозвалась Эрика. Стэн кивнул, будто зафиксировал для себя точку.       Разговор закрылся так же ровно, как начался. Дальше пошли будничные темы — сами по себе, фоном. Кто когда летит, успеет ли команда дослать raw-файлы с фестиваля. Эрика кивала в нужные моменты, отвечала односложно, иногда даже улыбалась — ровно настолько, чтобы это выглядело уместно.       Машина плавно перестроилась в левый ряд, готовясь к выезду на развязку к аэропорту Шереметьево. Эрика машинально сжала пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, и тут же заставила себя расслабиться. Макс бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд. Она была собрана. Слишком собрана. Так собираются перед прыжком в бездну, когда уже всё равно, разобьешься ты или нет.       Он ничего больше не сказал.       Машина несла их дальше — прочь от того места, где она ожила после стольких лет страха и льда. Впереди были аэропорт, перелёт и Осло. Привычный ритм. Всё возвращалось на свои места.       Кроме одного. Но об этом никто в салоне не говорил.

***

      Аэропорт встретил их другим воздухом — сухим, холодным, с металлическим привкусом кондиционированного кислорода и едва уловимой гарью авиационного топлива. Частный терминал Шереметьево казался почти камерным: никакого лишнего шума или случайных взглядов. Только пара человек в темной форме с папками документов и знакомые лица сотрудников таможни. Все знали, куда идти и кому вовремя кивать, превращаясь в невидимые тени, если замечали, что артист «не в духе».       Эрика шла впереди, почти не глядя по сторонам. Спина прямая, шаг ровный — та самая осанка, которую она надевала словно бронежилет каждый раз, когда нужно было просто пройти сквозь толпу. В руках только маленькая кожаная сумка, всё остальное уже исчезло в багаже вместе со стаффом группы. Макс держался чуть левее, на привычном расстоянии — достаточно близко, чтобы она чувствовала поддержку, но не настолько, чтобы это было навязчиво. В его глазах читалась тупая усталость человека, для которого все аэропорты мира давно слились в один бесконечный терминал. Стэн шел следом, на ходу проверяя документы и стопку посадочных. Он мельком глянул на затылок Эрики — фиксируя что-то для себя, — и тут же снова уткнулся в бумаги. Работа продолжалась.       Основная команда VOID уже собралась у выхода к самолетам. После фестиваля люди выглядели по-разному: помятые футболки, красные от недосыпа глаза, стаканы из-под кофе, зажатые в руках как спасательные круги. Марта, прижимая телефон к уху плечом, пыталась балансировать свой латте на крышке одного из кейсов с оборудованием. Дэн молча подхватил её сумку, и пальцы на мгновение встретились. Их история только начиналась. — Увидимся через месяц, — бросил кто-то из техников, проходя мимо. — Отдохните, — отозвалась Эрика. Голос прозвучал мягко, с теплом, которое она оставляла только для своих.       К их личному джету провели быстро. Небольшой, светлый самолёт стоял чуть в стороне — так, будто он всегда был здесь и просто ждал их. Пилот поздоровался коротко, бортпроводница предложила напитки ещё до того, как они заняли места. Внутри было прохладно и тихо. Самолет пока что не завел двигатели.       Эрика прошла вглубь салона, к своему привычному креслу у окна в середине. Опустилась в мягкую кожу, чувствуя, как кресло обнимает её. На её месте уже лежал тонкий кашемировый плед и небольшой бумажный пакет — «безопасный набор», который ассистенты собирали для неё годами: шелковая маска для сна, патчи, новые наушники и её блистеры таблеток. Макс сбросил свой рюкзак прямо на проходе, завалился в кресло и тут же, не расшнуровывая, стянул с себя кроссовки, отпихнув их ногой под столик. Потянулся к панели управления светом, выкручивая его до глубокого янтарного полумрака. Он ненавидел давящий белый свет во время перелетов. — До взлёта пятнадцать минут. — бросил Стэн Максу. Он уже разложил бумаги на столике перед собой и подключил ноутбук к бортовому Wi-Fi — Если что — сходи в туалет сейчас. — Макс, уже развалившись в кресле, небрежно махнул рукой: — Лень. — Потом не ной, — так же ровно ответил Стэн.       Эрика вытащила блистер, выдавила одну таблетку — резкий сухой щелчок в тишине салона прозвучал как выстрел. Запила её водой. Стекло привычно холодил ладонь. Макс в это время уже копался в вазочке с орехами, выуживая оттуда только кешью. — До Англии у нас есть еще недели тишины, наконец-то. — Макс откинул голову на подголовник и закрыл глаза. — Если кто-то умрет — пусть ждут до понедельника.       Самолет начал движение. Гул двигателей стал плотнее, заполняя собой пространство. Стэн застегнул ремень, Макс потянулся к наушникам. Эрика прислонилась виском к холодному иллюминатору. За стеклом Шереметьево медленно поползло назад — бетон, огни, та жизнь. Закрыла глаза, концентрируясь на ускорении, которое вжимало её в сиденье. Она чувствовала, как металлическая птица отрывается от земли, унося её прочь от Нашествия...       Впереди была только серая гладь неба и Осло — город, который умел молчать так же профессионально, как и она сама.

***

      Утро началось беззвучно. Город был еще влажным, остывшим за ночь. Солнце едва касалось крыш, не успевая высушить асфальт. Эрика вышла из дома в широком кашемировом свитере, скрывавшим фигуру, и наушниках, которые не спешила снимать. Водитель уже стоял у открытой дверцы минивэна. Он не поздоровался вслух, зная, что Эрика не выносит разговоров по утрам. Она просто кивнула в ответ, села на заднее сиденье и положила сумку рядом. Машина тронулась мягко, без рывков.       Эрика смотрела на город сквозь стекло, автоматически отмечая знакомые точки. Кофейню на углу, куда не заходила, потому что там всегда слишком людно. Мост, где водитель неизменно притормаживал. Серое здание с зеркальными окнами, в котором сидели юристы, закрывавшие любые вопросы лейбла ещё до того, как те становились проблемой. Всё вокруг было выстроено так, чтобы не тратить силы на лишнее. И сегодня Эрика держалась за этот порядок особенно жёстко.       На одной из улиц машина притормозила. В боковое окно легла тень, дверца открылась, и в салон ввалился Макс, принеся с собой запах сырого асфальта и прохладного утреннего ветра. Он просто оказался рядом — в неизменном тёмном худи и с рюкзаком, потертая ткань которого скрывала оборудование стоимостью в небольшую квартиру-студию. В руках, как обычно, был термос кофе с логотипом их собственного мерча. Макс сразу уткнулся в планшет. — Доброе, — бросил он, не поднимая глаз. Эрика медленно сдвинула наушники на шею. — Доброе. — Лайнапы закрыли, — Макс без вступительных речей начал листать календарь, экран которого бликовал в полумраке машины. — Дания, Германия, Англия. Везде закрываем сцену, поздние слоты. Сетку утвердили без обсуждений.       Вторая половина лета уже начинала сжиматься вокруг конкретных дат, и это ощущалось почти физически — как ремень, который затягивают на ещё одно деление. Макс перечислял спокойно, отмечая окна перелётов и технические паузы, говорил о плотности графика, о том, где придётся ужать сет, а где можно рискнуть и добавить материал с нового альбома, который был уже на финише. — В августе у нас две недели плотно, кстати, — он ткнул пальцем в экран.       На слове «август» Эрику будто ударило под дых. Физически. ...Миша тогда говорил в предвкушении, с такой наивной радостью — про свой День рождения. Про дом, куда хотел её позвать пожить... хотя бы ненадолго. Про то, что ему просто хотелось, чтобы она увидела его утро и его быт. Он не обещал ничего особенного и не предлагал лишнего. Просто хотел побыть рядом. Пожить немного, узнать друг друга вне всего остального...       Эрика не изменилась в лице, не сбилась с вопроса. Только на секунду перестала слушать Макса — уши заполнил тот самый противный звон, который всегда приходил, когда терялся контроль над реальностью. Не потому, что не сложилось. А просто потому, что этого не будет.       Вообще.       Она вернулась в разговор спокойно. Сказала, что в августе важно попробовать оставить несколько пустых дней без выступлений. Макс кивнул — он услышал это как рабочее решение и не стал копать глубже.       Он перевернул планшет горизонтально, переходя к звуковым дорожкам. — Теперь по альбому, — Макс придвинулся ближе, преодолевая пространство подлокотника и прижавшись плечом к её кашемировому рукаву. — В третьем треке на пятой минуте... ну, там, где идет провал из басов. Ты заценила, что сделал наш звукорежиссер в последней версии? Этот гений вылизал всё так, словно это музыка для лифтов в очень приличном отеле. — Слышала, да. Похоже на рекламу зубной пасты. — Вот и я о том же, — Макс удовлетворенно кивнул и чиркнул что-то в планшете. — Я хочу добавить туда аналогового шума, какой-нибудь скрежет, чтобы это царапало. Ну, как у нас на самом первом было.       Машина мягко затормозила перед шлагбаумом их студийного комплекса. Здесь не было вывесок, только кодовый замок и камера, узнающая их в лицо. Водитель вышел, чтобы открыть дверь, но Макс уже сам толкнул её, выпрыгивая на асфальт, и подал руку Эрике.       Они пошли к входу в здание. Макс перехватил термос поудобнее и пнул мелкий камушек, полетевший в сторону бетонных блоков. Ветер со стороны фьорда всегда был холодным, несмотря на июль в календаре.       Макс начал хлопать себя по карманам худи в поисках ключ-карты: — Слушай, я вчера опять забыл ключи в аппаратной, — буркнул он, почти остановившись. — Если Стэн их нашел, он опять будет читать лекцию про «безопасность интеллектуальной собственности». — Эрика обхватила себя руками, пряча подбородок от ветра в воротнике свитера. — Не нашел. Я их забрала. Они были на пульте, под твоим планшетом.       Макс на секунду замер, покосившись на неё, и коротко фыркнул: — Ты что, просто ходишь и подбираешь за мной всё, что не так лежит? — Я просто не люблю, когда вещи меняют положение в пространстве без моего ведома, — отозвалась она.       Карта скользнула по прорези, индикатор сменил красный цвет на тускло-зеленый. Дверь отозвалась тяжелым гидравлическим вздохом и медленно поползла в сторону, открывая зев темного коридора, ведущего в их личный вакуум.

***

      Макс стоял у окна, засунув руки в карманы худи, и затылком чувствовал, как за спиной работает кофемашина. Он не оборачивался на звук, вместо этого сосредоточенно наблюдал за каплей конденсата, которая медленно ползла по стеклу, огибая невидимые препятствия. Эрика сидела на краю столешницы. Она медленно снимала с пальцев тяжелые серебряные кольца, выстраивая их в идеально ровную линию на темном камне, а затем надевала обратно, по одному. Этот ритуал заменял ей четки: металл тихо звякал о поверхность, вплетаясь в ритмичное шипение пара.       Новый альбом VOID был почти готов. Он ощущался как свежеиспеченный пирог — обжигающий, со сложной начинкой, которую они так старательно выпекали несколько лет. Вся студия пахла этим новым звуком: терпким, глубоким, с уже уловимым привкусом грядущего триумфа. Это был запах успеха, который еще не успели растиражировать. И сейчас он принадлежал только им двоим.       Но Макс окончанию записи не радовался. Словно его привычный ритм с Эрикой споткнулся, и он никак не мог понять — обо что.       Или мог.       Он наконец повернулся. На столе между ними лежала доска с почти черным ржаным хлебом — тем самым, который Макс покупал в одной и той же пекарне на углу вот уже пять лет. Рядом — открытая пачка соленого масла и тонкие, почти прозрачные слайсы холодной пастрами. Макс небрежно отломил горбушку, мазнул по ней маслом, оставляя глубокие борозды, подцепил кусок мяса и отправил всё это в рот. Затем взял две чашки. Одну протянул ей, но не отпустил сразу, вынуждая её поднять глаза. — Что же ты оставила в Твери, Ди? — спросил он так, словно речь шла о забытой футболке или очках. Эрика приняла кружку автоматически, не сразу ощутив температуру. — Ты... — она моргнула. — Я уже говорила. Решили обоюдно.       Макс подцепил мизинцем одно из её колец, которое она задумчиво то снимала, то надевала, и начал крутить его на столешнице, наблюдая за вращением с тем самым отсутствующим видом, который всегда выводил их менеджмент из себя. Он словно не услышал её. — А мне кажется, ты оставила там раненого медведя. — Макс проследил, как кольцо со звоном упало на бок. — Сколько времени ему потребовалось, как думаешь, чтобы разнести ту гостиницу? Я ставлю минут на десять. После того как он понял, что ты не вернешься. Вообще. — Прекрати, — процедила она, забирая у него кольцо. — Ты хочешь, чтобы я поверил, будто человек, готовый перегрызть глотку любому, кто подойдет к тебе ближе чем на метр, просто сказал: «Да, Эрика, наш культурный код не совпадает, давай разойдемся»? — Макс обаятельно, почти невинно улыбнулся. — Ну, спасибо, что считаешь меня таким тупицей. — Я не считаю тебя тупицей, — сказала она тихо. Макс хмыкнул: — Тогда не ври мне, Ди. — Я не вру. — Эрика закрыла глаза на секунду, коротко, будто моргнула изнутри. — Да, не врешь, — мягко ответил он. — Ты просто рассказываешь мне облегченную, не режиссерскую версию. Но я чувствую, что там нет «обоюдного решения». Зато есть звук захлопнувшегося капкана. Спасибо, что бережешь мои нервы, сестра. — Режиссерскую отдельно в прокате посмотришь, — в голосе Эрики звякнул металл.       Макс вздохнул, выпрямился и медленно провел ладонью по лицу, будто стирая лишние эмоции. Его ирония на секунду дала сбой, обнажив усталость. — Понял. Значит, вы просто пожали друг другу руки над обрывом и разошлись в разные стороны, не оборачиваясь. Очень по-скандинавски. Миша, наверное, тоже оценил твой лаконизм. Но знай, что медведи не умеют отпускать. Они либо умирают, либо приходят за своим.       Эрика промолчала. Она вспомнила Мишины руки на своих бедрах. Его дыхание в своих легких... Макс был прав: «режиссерская версия» включала в себя слишком много пота и отчаяния.       Но об этом не узнает даже он.

***

      Roskilde Festival. Дания. Август 2011.       Для них фестиваль никогда не ограничивался часом на сцене под светом прожекторов. Настоящий механизм VOID запускался задолго до первых аккордов, превращая хаос многотысячного оупен-эйра в строго определенную последовательность действий.       Всё начиналось с бесконечных аккредитаций, которые Стэн раздавал команде с лицом таможенного инспектора. Эти разноцветные полоски на запястьях были их единственной фестивальной валютой. За почти десять лет туров по Европе и Штатам Эрика научилась по одному цвету пластика безошибочно определять границы своей свободы: куда можно зайти, чтобы не наткнуться на прессу или фанатов. В этом мире не было места случайностям. Всё подчинялось жесткому таймингу и системе Стэна, превращая сумасшествие рок-фестиваля в предсказуемый и почти уютный производственный процесс.       VOID прилетели за пару суток до сета. Местные ассистенты не суетились и не лезли с лишними вопросами — в индустрии знали, что группа ценит тишину и профессионализм. Все логистические потоки, тайминги и схемы проезда оседали в руках Стэна и Карѝн, отсекая от Эрики и Макса любую ненужную суету.       Группу на этот раз разместили не в трейлерах и не в гостинице. В этом не было необходимости. Для хедлайнеров у Roskilde давно существовала своя логика — отдельная артистическая зона с модульными павильонами, собранными прямо на территории фестиваля из дерева и стекла. Это были не времянки, а аккуратные архитектурные блоки, рассчитанные на то, чтобы человек мог в них комфортно жить несколько дней, а не просто переждать время между саундчеком и выходом на сцену.       Такие модули не кричали о статусе — они его гарантировали. Здесь не нужно было ехать через толпу, проходить холлы отелей, сталкиваться с посторонними взглядами, папарацци или случайными фанатами. Всё, что могло расшатать фокус музыкантов, оставалось за периметром. Эрика здесь давно перестала изучать территорию — она знала эти зоны наизусть. Тут все мало чем отличалось от подобных в Гластонбери или Rock Werchter.       Селились они привычно, почти машинально. На въезде в артистический периметр их встречал координатор фестиваля — молодой датчанин в чёрной ветровке с бейджем. — VOID? — уточнил он, не потому что не знал, а потому что так нужно было по протоколу. Стэн показал папку с подтверждениями и паспортами, не открывая её до конца. — Да. Состав по списку. Две комнаты. — сказал он ровно. Координатор кивнул, протянул запечатанный конверт. — Тут браслеты, карты и тайминг. Ваш саундчек завтра в час дня. Отдельный коридор к Orange Stage, — проговорил он и сразу же развернулся, чтобы они пошли за ним.       На посту охраны просто проверили списки, считали штрихкоды на бейджах, провели ручным сканером по кейсам, которые везли ассистенты. Эрика стояла чуть в стороне, в очках, с абсолютно ровным лицом. Её не спрашивали ни о чём напрямую. Даже «можно?» никто не произнёс — все обращения шли только через Стэна или Карѝн.       Макс в это время, наоборот, не ждал, пока охрана закончит, а лично сам контролировал, как ставят кейс с его основным синтезатором. Ему было плевать на проверку паспортов, но он дотошно следил за тем, чтобы кофр с маркировкой «Fragile» не перевернули при досмотре. Пока охрана сканировала оборудование, он с болезненной педантичностью стоял над душой у техников. Если кто-то из ассистентов поставит кейс не под тем углом, Макс не будет кричать — он просто посмотрит так, что человек сам всё исправит.       Дальше их довезли на маленьком электрическом шаттле по внутренним дорожкам. Модули стояли в глубине зоны на аккуратном настиле, каждый со своим номером и тонкой подсветкой по периметру.       Координатор остановился у двери, приложил карту-ключ и открыл: — Это ваш. Здесь две спальни, душ, кухня и зона отдыха. Если нужно питание — кейтеринг по соседству, но можно заказать и сюда. Любые вопросы через меня или через вашего security lead, — он посмотрел на Карѝн, словно закрепляя адресата. — Добро пожаловать. — Стэн кивнул, забрал конверт с внутренними пропусками и бросил привычное: — Спасибо.       Эрика вошла первой. Внутри было прохладно. Запах свежего дерева и чистого текстиля, никакой парфюмерии или еды. Свет мягко падал из скрытых линий в потолке. На низком столе стояла вода и миска с фруктами. Она сняла очки, огляделась и положила сумку на диван.       Макс поставил ноутбук на стол и, не снимая рюкзака, тут же проверил расположение розеток: — Нормально, — бросил он, не оборачиваясь. Это было самым высоким комплиментом, который он мог выдать пространству. — Я хочу, чтобы сюда никто не заходил без тебя или Карѝн, — спокойно сказала Эрика Стэну. — Не зайдут, — ответил он без паузы. — Я уже поставил отметку. Только по моему подтверждению.       Карѝн стояла чуть поодаль, не вмешиваясь в разговор, но по её сосредоточенному виду было ясно: всё происходящее вокруг уже считано и разложено по внутренним полкам. В обкатанных европейских турах она обычно брала на себя всю административную текучку, не требовавшую личного присутствия Стэна. Пока она координировала персонал и сверяла списки, он мог полностью сосредоточиться на более масштабных вещах: юридических тонкостях контрактов, логистике перелётов и контроле рисков. Это был их привычный, годами выстроенный тандем, где каждый держал свою часть невидимого каркаса группы.       Но на «Нашествии» её не было. Там зона была другой: новой, потенциально опасной, перегруженной враждебным вниманием и старой памятью. Возвращение в Россию было слишком чувствительным для всех, и Стэн принял решение быть с ребятами рядом лично, не делегируя ни один шаг. Он знал слишком много о прошлом Эрики и Макса, чтобы доверить их безопасность и психологический комфорт кому-то ещё. Здесь же, на Roskilde, всё было знакомо. Они приезжали сюда в четвертый раз. И в этой системе у Карѝн уже было своё чёткое место.       Макс тем временем уже подключал in-ear к ноутбуку, проверяя, совпадают ли частоты с тем, что прислал фестивальный продакшн. Он сидел прямо на полу, прислонившись к дивану, как будто это была их студия. — Всё совпадает, — сказал он. — Можно не дергаться.       Стэн ещё раз обвёл взглядом гостиную, проверяя, всё ли на своих местах. Его работа здесь на сегодня была закончена. — Мы в соседнем блоке, — сказал он, обращаясь сразу к обоим. — Техники разгружаются у сцены. Саундчек подтверждён, тайминг в силе. Если что-то пойдёт не так — пишите. — Эрика кивнула, не оборачиваясь.       Карѝн, Стэн и координатор вышли так же синхронно, как вошли. Дверь модуля мягко щёлкнула магнитным замком, отсекая последние звуки шагов по деревянному настилу. Вместе с ними наконец ушло ощущение рабочего процесса. Можно было выдохнуть. Модуль постепенно пропитывался их присутствием. Внутри Эрики стало чуть спокойнее: тот гудящий, раскаленный нерв наконец притих. И даже на несколько минут этого оказалось достаточно...       Но тонкий, едва слышный зуд кондиционера внезапно стал слишком отчетливым, проникая под самый череп.

***

      Утро на датском побережье не наступало, а медленно проявлялось сквозь густой туман, пришедший с Роскилле-фьорда. В модуле было тихо и сыро. Море, затаившееся где-то за чертой фестивального поля, ощущалось во всём: в тяжёлом влажном воздухе, в едва отсыревших простынях и соленом привкусе на губах. Это была густая, вязкая тишина северного побережья, которой никогда не встретишь в больших городах.       Эрика проснулась первой.       Она лежала на спине, глядя в потолок, где свет из узкого окна уже начал растекаться ровным прямоугольником. Белые стены, дерево, металл — всё нейтральное, вычищенное до состояния, в котором ничто не цепляет лишнего внимания. Идеальная среда, чтобы не думать. Или думать слишком много.       В гостиной зоне Макс спал там же, где и выключился — на узком диване. Ноутбук был закрыт не до конца, тускло подмигивая синим индикатором, а кабель зарядки змеился через подлокотник прямо по полу. Макс редко уходил в спальню, когда в голове крутился недописанный трек: он просто переставал существовать для реальности там же, где его настигал сон.       Эрика встала тихо. Босиком, ощущая холодный матовый пол, прошла в ванную. Здесь всё продумали для комфорта: тяжелая лейка душа выдавала ровный, мощный напор без перепадов температуры. На узкой каменной полке у зеркала уже стояли её фавориты — лаконичные флаконы базового ухода, которые команда выставляла в модуле ещё до её приезда. Душ не был способом проснуться — вода обычно заглушала шум в голове, а рутина ухода на какое-то время собирала внутренний хаос.       В зеркале она задержалась лишь на секунду дольше обычного. На бледной коже залегли едва заметные тени, а взгляд казался слишком сфокусированным для человека, который только что проснулся.             Лицо было спокойным. Почти холодным.       И вдруг пространство за её плечом качнулось.       Это не было галлюцинацией в чистом виде — скорее фантомный ток, короткое замыкание в памяти. Морок. В отражении, в сером утреннем мареве ванной, ей на мгновение показалось, что прямо за ней стоит он. Эрика почти ощутила затылком его тяжелое, неровное дыхание и знакомый запах — сигареты, кожа и что-то острое, горькое, принадлежащее только ему.       Сердце пропустило удар, а затем забилось тяжело и гулко. Образ Миши в зеркале был мимолетным: наклон головы, дикая, неправильная линия плеч, взгляд, от которого по коже всегда шел мороз. Ногти скрипнули по гладкой поверхности тумбы. Это было невыносимо больно — как содрать свежую корку с раны, которая только-только начала затягиваться. И одновременно сладко. Так сладко, до тягучего спазма в горле. На долю секунды ей захотелось не оборачиваться, а просто прижаться спиной к этому призрачному телу, ощутить тяжесть его рук...       Эрика зажмурилась. Всего на вдох.       Когда она открыла глаза, в зеркале осталась только она — бледная, в одном полотенце, с капельками воды на ключицах. Фантом исчез, оставив после себя лишь звенящую пустоту и холод.       Но пальцы на раковине всё еще дрожали.

***

      Эрика вышла в гостиную, когда Макс уже сидел на диване. Он не выглядел заспанным — он просто перешёл из одного режима работы в другой. Даже не сменил позу, только ноутбук теперь лежал у него на коленях, а в руке была чашка с остатками вчерашнего чая. Он поднял на неё быстрый, сканирующий взгляд. — Карѝн уже притащила тебе какой-то фермерский йогурт и ягоды. Всё как ты любишь: пресно и без намёка на радость жизни.       Эрика подошла к небольшому столику у окна. Там уже стоял поднос, оставленный Карѝн: стеклянные баночки и бумажный пакет с малиной. Она съела пару ягод — они были холодными и идеально спелыми. Она не чувствовала голода, но знала, что через пару часов на чеке понадобятся силы.       Пока Макс с полузакрытыми глазами поплелся в ванную, Эрика прошла в кухонный блок. Здесь всё было устроено по их негласному стандарту: Карѝн знала, что Эрика не терпит чужого присутствия на кухне с утра, поэтому просто заранее заполнила ящики всем необходимым. Она открыла верхнюю полку. Там, рядом с пачкой зерновых галет и органическим мёдом, лежал пакет их любимого сорта — темная обжарка из небольшой берлинской ростерни. Его привозили им под заказ, в какой бы точке Европы они ни находились.       Она достала из чемодана небольшую медную турку — помятую, с обгоревшей ручкой, которую они таскали с собой ещё с тех времен, когда жили в своей первой крошечной студии в Осло. Это была личная деталь, не вписывавшаяся в холодный минимализм датского модуля, но именно она каждый раз делала любое место домом.       Пока из ванной доносились шум воды и жужжание электрической щетки, Эрика занялась завтраком. Она выложила на деревянную доску твердый выдержанный сыр, достала из пакета свежий теплый хлеб. В небольшую формочку положила кусочек мягкого солоноватого масла. Она не старалась сделать красиво — просто раскладывала еду так, чтобы её удобно было брать руками. Для Макса дополнительно приготовила гранолу с йогуртом, насыпав щедрую горсть ягод, и налила большой стакан свежевыжатого грейпфрутового сока — горького и холодного.       Запах свежемолотого кофе начал медленно вытеснять привкус моря и влажной травы. Эрика стояла у плиты, не сводя глаз с поднимающейся пенки. В этот момент она выглядела почти обычной — в свободной футболке, босиком на светлом полу, погруженная в простую бытовую магию утра.       Но взгляд её всё ещё оставался застывшим. Ноющая тяжесть под рёбрами никуда не уходила. Пенка подобралась к самому краю — Эрика едва успела вовремя снять турку с огня.       Макс вышел из ванной, на ходу зачесывая пятерней влажные волосы. От него пахло мятной пастой и мылом. Он бросил полотенце на подлокотник кресла и потянулся так, что хрустнули позвонки. — О, жизнь вернулась, — он принюхался к густому кофейному аромату. — Спасибо.       Он сел за стол, сразу подцепив пальцами кусок хлеба. Густо мазнул его маслом, сверху положил сыр и укусил, щурясь от удовольствия. Эрика молча поставила перед ним чашку. — Слушай, — Макс прожевал и кивнул на окно, — я вчера видел в графике, что перед нами ставят тех австралийцев, у которых барабанщик вечно опаздывает. Помнишь их? В Ландграафе они нам весь бэкстейдж залили шампанским. — Помню, — Эрика сделала маленький глоток. Кофе обжег язык, заставляя на секунду отвлечься от самой себя. — Стэн, короче, сказал, что их передвинули. Теперь они выступают днем. — Слава богу. Не хотелось бы снова спотыкаться об их пустые бутылки. — Эрика смахнула крошки с пальцев, словно они были теми самыми мешающими австралийцами.       Они какое-то время сидели в тишине, нарушаемой только тихим постукиванием ложки о край чашки. Макс допил кофе, оставив на дне гущу, и внимательно посмотрел на неё. На мгновение его ироничный прищур исчез. — Эрика, — она подняла на него прозрачный взгляд. — Всё нормально? — спросил он тише.       Она посмотрела на доску, где остались крошки хлеба и капля масла. Вес этой минуты был почти физическим. — Нормально, — сказала она, и это почти не было ложью.

***

      После завтрака они никуда не спешили — редкая роскошь фестивальных дней, когда первый выход только завтра. Карѝн ещё с вечера закрыла утреннее окно: никаких запросов, визитов и внезапных появлений. Телефон Эрики лежал экраном вниз, и это было намеренно. — Пойдём, может, на чек пешком? Прогуляемся, — Макс кивнул в сторону окна, где над полем возвышались конструкции сцен. — Тут минут десять по настилам. Не хочу в электрокар.       Эрика согласилась. На этой территории для них не существовало лишнего внимания.       Они вышли на улицу, и воздух Роскилле тут же обхватил их за плечи сырой, тяжелой ладонью. Туман почти рассеялся, оставив после себя белесое матовое небо. Под ногами гулко отзывались настилы из светлого дерева — ими устилали землю, чтобы тяжелая техника не вязла в грунте. Макс шел рядом, засунув руки в карманы худи.       На их запястьях — бейджи с максимальным уровнем доступа. По цвету шнурка можно было понять, кто они здесь. Один из техников на секунду замедлился, увидев их, и кивнул. Они миновали низкие заборы, обозначавшие границы зон. Orange Stage стояла отдельно — огромный стальной скелет, словно доисторическое животное на фоне светлого неба. Без света и экранов сцена казалась слишком большой для пустого поля. У самого подиума мелькали техники с мешками кабелей, на фоне которых виднелись логотипы грузов The Strokes и Arctic Monkeys — напоминание, что через несколько часов сюда потянутся десятки тысяч людей.       Саундчек прошел без заминок: буднично, сухо и профессионально. Макс проверил частоты, несколько раз коротко кивнул техникам у пульта и обменялся парой фраз со Стэном. Звук в пустом поле Orange Stage был масштабным, но послушным: датская акустика, как всегда, работала без сюрпризов. Эрика выдала несколько контрольных фраз в микрофон, проверяя возврат в наушниках, и убедилась, что голос звучит именно так, как должен — отстранённо и плотно.       Они не задерживались на сцене ни на минуту дольше необходимого. Как только баланс был найден, Макс сложил ноутбук в рюкзак. Проверка систем завершилась. Можно было возвращаться назад.       Когда начало темнеть, Эрика расстелила тонкий каучуковый коврик прямо на полу модуля. Без музыки или ролика на ютубе. Несколько привычных асан, чтобы сбросить напряжение дня. Она дышала ровно, на четыре счета, концентрируясь на сопротивлении материала под ладонями. Пол модуля едва заметно подрагивал от басов — где-то на главной сцене уже начал сет хедлайнер сегодняшнего вечера.       Макс в это время сидел в углу дивана, полностью выпав из реальности. На коленях лежал ноутбук, а из маленьких наушников-вкладышей доносились едва уловимые щелчки выстрелов. Он играл в какой-то мрачный инди-шутер с примитивной графикой — его личный способ обнулить мозг перед концертом. Пальцы на клавишах двигались с той же скоростью и точностью, с какой он обычно набивал ритм на синтезаторе. В моменты, когда его персонаж погибал, Макс едва заметно морщился и тут же перезапускал уровень, не меняя выражения лица.       Эрика закончила практику, свернула коврик и присела на диван рядом с Максом, не касаясь его плечом, но чувствуя исходящее от него тепло. Она смотрела в окно, где небо над Роскилле медленно наливалось густой чернильной синевой. Датский вечерний туман снова начал облизывать стекло.       Было тихо, слишком тихо... — Долгий уровень? — спросила она, глядя на экран. — Бесконечный, — отозвался Макс. — Но я почти дошел до босса.       Осталось только выйти в свет. Завтра.

***

      Вечер финала превратил Roskilde в гудящий, раскаленный улей, но внутри зоны VOID сохранялась арктическая тишина. Система работала на износ: Карѝн и Стэн выстроили вокруг группы живой щит из охраны и менеджеров площадки. Пока остальные музыканты мелькали в барах бэкстейджа и общались с прессой, Эрика и Макс существовали словно в отрыве от всего. Их вели к сцене по длинным техническим тоннелям, перекрывая движение для всех остальных, словно они опасный груз.       Вдоль стен стояли штабеля кейсов, пахло разогретым металлом и дизелем. Макс шел впереди, методично разминая пальцы перед сетом. Эрика следовала за ним, сохраняя дистанцию в полметра. Она не смотрела по сторонам, не замечала ни суровых охранников, ни техников, которые при виде неё инстинктивно вжимались в стены коридора. Она двигалась как по лезвию. Черная ткань её сценического наряда — матовая, поглощающая свет — почти сливалась с тенями закулисья, оставляя видимыми только бледное лицо, светлые волосы и кисти рук.       Под подошвами грубых ботинок бетон сменился гулким железом пандуса. Шум фестиваля здесь, за кулисами, превращался в физическое давление — утробный, неразборчивый гул ста тысяч голосов, слившийся в единый вибрационный фон. Воздух становился жарче, в него подмешивался запах озона от световых пушек и сладковатый привкус сценического дыма.       У самой лестницы на Orange Stage, в узком кармане, их ждал Стэн. Он вслушивался в рев толпы, который за стальным каркасом сцены превращался в низкочастотный шторм. — Все по таймингу. Выход через три минуты.       Он не просто стоял — он занимал пространство так, что Эрике пришлось на мгновение замереть рядом. В полумраке его лицо казалось восковым, и только в глазах читалась странная, внезапно почти отеческая осторожность. Макс уже начал подниматься, не оглядываясь на них. — Эрика, слушай, — Стэн понизил голос, несмотря на хаос вокруг. — В ложе «А» сегодня будут люди из того самого берлинского лейбла. И тот парень, Юрген. Вроде славный, ты помнишь его. Он спрашивал о тебе. Не о VOID, а о тебе лично.       Эрика не ответила, лишь едва заметно, привычно сузила глаза. Стэн не сделал паузы. — Он хочет предложить проект вне группы. С тобой. Тихая работа, небольшая камерная студия, никого лишнего... — Стэн внимательно наблюдал за реакцией. — Я подумал... тебе бы это пошло. Помогло. Может, стоит дать крохотный шанс кому-то еще, кроме него? Просто поговорить. Хотя бы.       Мир вокруг Эрики тут же схлопнулся в одну точку. Слова Стэна, сказанные искренне и с лучшими намерениями, вошли под кожу как отравленные иглы. Имя Миши не прозвучало, но оно моментально заполнило лёгкие вместо воздуха, выжигая всё изнутри.       Последняя точка опоры — её иллюзия контроля — рухнула вмиг. — Десять секунд, — раздался голос в гарнитуре.       Эрика ничего не ответила. Даже не посмотрела на Стэна. Она автоматически развернулась и пошла к лестнице, ведущей на сцену. Шла с прямой спиной. Взгляд стал еще прозрачнее и холоднее. Она выходила к ста тысячам людей, чувствуя себя абсолютно обнаженной, с кровоточащим именем в мыслях.       Рёв толпы ударил в грудь, но Эрика не слышала криков. Она слышала только эхо слов Стэна, которое билось в висках в такт начинающемуся биту. Глухой занавес падает. Вспыхивает свет. Макс за клавишами и ноутбуком — футболка, тёмные джинсы, одна рука на контроллере. Взгляд только в экран, будто там безопаснее.       Эрика встает напротив микрофонной стойки, ощущая, как позвоночник начинает леденеть.       Начинают.

***

      Сет ложился как железная дорога: без выбоин и ям. Макс держал ритм так, как держат за горло толпу. Эрика пела как всегда чисто и точно. Голос её взлетал над полем, прозрачный и острый, как лезвие. Она не раскачивалась под музыку и не играла для зала — просто стояла и резала пространство звуком. Свет прожекторов выхватывал её бледный профиль на фоне черных декораций, создавая эффект полной изоляции. Между ней и толпой не было диалога — только трансляция.       И казалось, что она уже пришла в себя.       Макс за пультом работал как хирург: движения были скупыми, точными, он не смотрел на толпу, полностью растворившись в частотах. Под его пальцами синтезаторы выдавали глубокий, утробный бас, заставлявший вибрировать кости в грудной клетке у каждого, кто стоял в первых рядах.       Треки сменяли друг друга бесшовно. Продакшн работал как швейцарские часы: вовремя вспыхивали экраны, вовремя пускали тяжелый дым, стелившийся по сцене. Всё было подчинено одной цели — триумфу формы над хаосом и абсолютному контролю над звуковой стихией. VOID закрывали фестиваль так, как и должны были: превращая хаотичную толпу в единый, послушный организм.       Половина часового сета уже осталась позади.       На одном из переходов, там, где должен был быть спокойный, привычный разворот, в ней будто щёлкнуло что-то, чего никто не видел. Не заметил. И дальше всё случилось так резко, что мозг не успевал назвать это реальностью.       Эрика сорвала с себя гитару.       Не сняла и не опустила. Сорвала так, будто это не инструмент, а кожа, которая горела. Резко дёрнула плечом, и ремень соскользнул, будто его вырвали насильно. Гитара осталась в руках. Эрика перехватила её высоко за гриф.       Так держат не инструмент.       Так держат оружие.       Пальцы сомкнулись судорожно, костяшки побелели. Она шагнула к краю сцены и без паузы, с размаху, всем телом обрушила гитару вниз.       Раз.       Удар был такой силы, что звук с грохотом выстрелил в небо. Колонки тут же захлебнулись перегрузом. Глухая, жирная, грязная трещина прошла через всё поле — звериный рык обиженной техники, не рассчитанной на такую ярость.       Два.       Второй удар тут же следом. Злее и точнее. Толпа взорвалась с безумным удовольствием — так реагируют на радикальный перформанс. Для них это было просто частью шоу.       Но не для Макса. Он не понял. Его палец просто залип на клавише. И этот звук тянулся, висел над сценой, бессмысленный и страшный — как сердечный монитор, который вдруг начал пищать, потому что пульса больше нет.       Три.       Гитара снова летит вниз. Гриф треснул с сухим, мерзким щелчком. Струны лопнули: одна хлестнула Эрику по запястью, другая — по пальцам. Кровь на руках темными точками выступила почти сразу. Она не отреагировала. Втянула воздух — коротко, хищно — и перехватила гриф ещё выше.       Четыре.       Осколки полетели в стороны. Кусок пластика отшвырнуло силой удара к колонкам. Дека треснула, раскрывшись, как рваная рана. А Эрика всё продолжала. Без остановки и без паузы, в которой можно передумать. Один удар — и сразу ещё. Снова и снова. Её лицо было пустым. Не злым. Только страшная тишина в глазах.       Пять.       Гитара наконец развалилась на куски. Но Эрика не остановилась и тогда — продолжала колотить по сцене остатками, будто ей было всё равно, что именно разлетается. А толпа всё так же бездумно сходила с ума...       В какой-то момент Эрика замерла. Осталась стоять посреди сцены с обломком в руках. Пальцы скользкие от крови, но она не разжала их сразу — будто ещё не решила, всё ли уничтожено. Моргнула. Всё-таки отпустила. То, что осталось от грифа, обреченно упало ей под ноги. Она спокойно развернулась и ушла с ровной спиной за кулисы.       Карѝн молча, без оглядки, рванула за ней первой. Стэн побледнел. Не резко, а как будто из него медленно выкачали кровь. Макс ещё держал момент — несколько тактов по инерции и профессиональной привычке не ронять звук в пустоту. Но это уже не было музыкой. Он посмотрел в сторону кулис. Одного раза хватило. Он снял руки с клавиш. Звук умер неровно и некрасиво.       Аплодисменты рассыпались, не успев собраться в единое целое. Кто-то продолжал кричать, люди свистели. А кто-то просто стоял, не понимая, закончился концерт или нет.       За сценой тут же началась суета. Свет запутался: погасить или оставить? Техник растерянно снял уровень, потом снова поднял. В наушниках у организаторов пошёл быстрый, нервный шёпот. Кто-то дал знак свернуть сет, кто-то — наоборот, тянуть время. Менеджер сцены требовал ответа от света, свет — от звука, звук — от организаторов. Люди бегали, сталкивались плечами, ругались.       Стэн уже говорил по телефону. Коротко и без эмоций, но челюсть была сведена так, что это было заметно даже со спины. Макс стоял рядом с ним, опустив голову. Внешне спокойный, но руки дрожали так, что пришлось засунуть их под мышки. — Нам это не простят, — сказал наконец он. Стэн не ответил сразу. — Простят, — наконец выговорил он, почти не разжимая губ. — Просто не бесплатно. — Он убрал телефон, посмотрел в сторону коридора, куда ушла Эрика. — Это был срыв. И я знаю, кто его спровоцировал.       Макс замер. Он думал не о фестивале и не о штрафах. Не о заголовках.       Он думал о цене этого вечера — и о том, что счёт только начался.

***

      Гримёрка VOID была герметичным бункером, вырванным из контекста фестиваля. Дверь с плотной звукоизоляцией и двое охранников у входа отсекали Роскилле, превращая рёв стотысячной толпы в едва уловимый, зудящий гул. Внутри всё обустроили вопреки походным условиям: глубокие тёмные шторы в пол, мягкий ковёр, поглощающий шаги, и основательная мебель — здесь не нашлось места пластику или временным ящикам из-под оборудования.       Вдоль стены тянулся массивный кожаный диван. Широкий стол из светлого дерева, кофемашина, бутылки воды, аптечка. Но воздух всё равно оставался тяжёлым — металл, пот, йод: роскошь не спасала от реальности этого вечера. На краю стола лежали распечатанные сет-листы с пометками маркером, рядом — наушники, пауэрбанки и аккуратно сложенные полотенца. На кожаном диване остался размазанный след крови — не сразу заметный, почти аккуратный. Салфетки из аптечки лежали рядом, уже не белые.       Эрика сидела на диване, прямо и неподвижно, как манекен. Карѝн была рядом, почти вплотную — безмолвный страж. Медик возился с руками Эрики уже несколько минут: промывал порезы, заклеивал пластырями, задавал короткие вопросы. Она отвечала односложно. Кивала. — Я в порядке, — сказала она наконец, тихо. — Правда.       Стэн стоял у стола, опершись ладонями о край. Телефон лежал экраном вниз. Он не кричал — и от этого злость была только заметнее. Челюсть сведена, плечи неподвижны. — Видео уже разошлось, — произнес он негромко. — Организаторы хотят разговор. Пресса тоже.       Макс сидел на складном стуле, сгорбившись. Он крутил в руках крышку от бутылки, снова и снова. Смотрел на спину врача, на бинты, на Карѝн, но ни разу не поднял глаз на лицо Эрики. Он будто боялся увидеть там то же, что и на сцене, — ту страшную, абсолютную пустоту. — Я всё вижу, — снова сказал Стэн. — И вижу, что она нас водила за нос. — Макс поднял голову. — Не водила, — Эрика ответила на выдохе, всё ещё глядя вниз. — Водила, — отрезал Стэн жёстко. — Ты сказала, что с ним всё закрыто. Что всё без драмы. И что ты в порядке.       Он не смотрел в её сторону. В нём боролись профессионал и человек, который искренне за неё болеет. — А это не «в порядке», Макс. Я знаю, где у неё рана, — сказал он глухо. — И я знаю, кто туда снова полез.              Он не назвал имя. Оно и не требовалось. — Я не врала, — сказала Эрика, не поднимая головы. — Я правда думала, что всё закончила.       Медик убрал использованные салфетки. — Руки заживут, — произнес он. — Но ей сейчас нужен покой. И тишина.       Карѝн кивнула, будто и так это знала. Она что-то коротко сказала врачу. Тот уточнил ещё пару моментов, проверил бинты, убедился, что кровотечение остановлено, и сложил инструменты обратно в чемоданчик. — Если будет кружиться голова — сразу зовите, — бросил он Стэну. — Ясно, — ответил тот.       Медик и Карѝн вышли. Перед уходом она бросила на Стэна быстрый, предостерегающий взгляд, но он его проигнорировал. Дверь закрылась глухо. На секунду в гримёрке повисла пауза ожидания.       Макс поднялся со стула не сразу — словно проверял, выдержат ли ноги. Подошёл к Эрике медленно, остановился напротив и присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Можно? — спросил он и кивнул на её руки.       Она просто разжала пальцы. Макс осторожно взял её ладонь, повернул запястье, посмотрел на бинты и на проступающие под пластырями тёмные пятна. — Больно? — спросил он. — Терпимо, — ответила она после паузы. Он кивнул. Ничего не сказал, просто проверил ещё раз её состояние: не дрожит ли слишком сильно, не уходит ли она куда-то внутрь себя. Рядом Стэн снова говорил по телефону. — Нет. Сегодня — никаких комментариев. Да, я понимаю, что у вас тайминг. Нет, это не обсуждается… Переносите слот. Да.       Он устало провёл рукой по волосам и повесил трубку. За дверью послышались шаги. Кто-то из организаторов попытался войти, но охрана его остановила. Голоса приглушённо вспыхнули и тут же оборвались. — Эрика. — Стэн наконец повернулся к ней лицом. — Там, в Твери, ты решила, что должна нести этот груз молча. Сегодня он раздавил тебя прямо перед сотней тысяч людей. Так больше нельзя. Как ты могла подумать, что если запереть пожар внутри — он затухнет сам собой?       Он остановился у окна, глядя на огни Роскилле. Эрика не знала, что ответить. — Видимость спокойствия — это не жизнь. Пойми это, пожалуйста. Мы не сможем защищать тебя, если ты не дашь нам этого права. — Стэн тяжело вздохнул и на мгновение прикрыл глаза. — Обязательно ещё это обсудим. Но позже... Сегодня вы никуда не выходите, — добавил он уже для всех. — Завтра смотрим по состоянию. Всё остальное подождёт. И, ребята, чистое везение, что следующий фест у нас только через полторы недели. Раны успеют затянуться.       Макс выдохнул, будто только сейчас позволил себе дышать: — Спасибо, — сказал он тихо.       Стэн не ответил. Он снова смотрел на дверь — туда, где уже начинала скапливаться цена этого вечера. Макс опустил лицо в ладони.       Оба сейчас думали о том, что иногда самые страшные раны не видны даже тогда, когда вокруг кровь и бинты.

Часть 2.

      Утро феста «Соседний мир» пахло раскаленной пылью, сухой травой и солью. Азовское море было совсем рядом, за полосой лиманов, но до фестивальной площадки долетал только липкий, душный штиль.       Яша и Поручик брели по кромке поля, подальше от общей массы людей, которые уже начинали подавать признаки жизни: где-то хрипела музыка из приемника, хлопали дверцы биотуалетов, слышался первый ленивый мат. — Хорошо, хоть не в Пятигорске, — Саша затянулся, глядя на марево над горизонтом. — Там бы мы вообще в автобусе спеклись. А тут хоть... ну, типа курорт.       Яша хмыкнул, поправляя козырек кепки. Он шел медленно, переступая через сухие колючки. — Если он сегодня хотя бы один день ни с кем не посрётся, я проставлюсь ящиком пива, отвечаю, — сказал Поручик, не глядя на него. — У него ж День рождения. Как раз повод умножить всё на два. — Твою мать...       Они прошли мимо ряда технических фургонов. Где-то хлопнула дверь. Чайка резко вскрикнула над головой. — Ты видел его вчера? — спросил Саша после паузы. — Видел. — И? — Яша пожал плечами: — Всё такой же козёл... — Сань, у него это... сам же понимаешь, сколько навалилось всего за последнее время. Эрика, потом еще Андрей... — Бля, только не говори при мне о ней! — огрызнулся тут же Поручик. — Мы-то вообще никаким боком к этому. А ведет он себя так, словно это мы её у него отобрали. Заебал.       Они прошли еще немного мимо VIP-парковки, где охранники нервно досматривали очередной внедорожник. Яша кивнул в сторону большой группы парней и девчонок, которые что-то оживленно обсуждали на английском. Светлая кожа, чужая пластика. — Видал? — негромко спросил Яша. — Опять иноземцы. Вчера у сцены еще человек десять с британскими флагами стояли. — Поручик посмотрел на них долго, без выражения. — Когда я хотел мировой успех, то не это имел в виду. — Саша перевел скептичный взгляд на Яшу. Тот только уныло вздохнул.

***

      ...После «Нашествия» всё продолжилось так же, как и всегда. Несмотря ни на что. Те же дороги и те же поля, где вырастали сцены, чтобы снова погрузить людей в их любимую музыку. Лето двигалось вперёд по привычному маршруту — Рязань, Тверь, Краснодарский край, Крым.       Российские фестивали всегда жили собственной жизнью, и иностранцы здесь оставались редкостью, почти экзотикой. Там, за границей, всё было устроено иначе: больше площадок и гораздо шире выбор; ехать в Россию, тем более ради музыки, никому и в голову не приходило. Здесь играли для своих, и этого было более чем достаточно.       Но всё изменилось.       Теперь они начали появляться регулярно. Стояли у ограждений, смотрели внимательно, но без привычной местной горячки. Собранные, сосредоточенные. На плечах — аккуратные рюкзаки, в руках — тяжёлые зеркальные камеры: не дешёвые «мыльницы», а профессиональная техника с длинными объективами. Пока остальные фанаты наваливались на ограждение, висли на нём всем телом, обливались пивом и смеялись, эти держались чуть позади, особняком.       Организаторы и волонтёры всё чаще оказывались в растерянности, когда к ним подходил очередной швед или немец и спрашивал дорогу к туалетам или выдаче браслетов в фан-зону. Английский знали единицы, и разговор быстро превращался в жесты, неловкие улыбки и беспомощные попытки понять друг друга. Людей со знанием языка в штабе явно не хватало, а иностранцев с каждым фестивалем становилось всё больше.       Но потом все стали замечать ещё кое-что.       Чаще всего их взгляды были направлены в одну и ту же сторону. Одно и то же имя звучало непривычно на чужих языках, ломалось и теряло форму, но всё равно оставалось узнаваемым. Постепенно стало ясно: приехали они не за фестивалями.       Страшная разгадка вскрылась на фесте «Забриски-пойнт». Пекло стояло такое, что воздух над взлетной полосой аэродрома дрожал и плавился, превращаясь в густое марево. Группы готовились к выступлениям, кучкуясь в скудных островках тени под навесами шатров за бэкстейджем. Миша стоял у железной опоры конструкции, мрачно цедя теплое пиво из банки. Сегодня он был непривычно тихим.       Рядом, всего в паре шагов, терлись организаторы. Они выглядели измотанными: потные лица, перекошенные рации на поясах. Вторую неделю они воевали с неожиданными обстоятельствами. Миша краем уха слушал их жалобы, полные усталого раздражения. — Никитос, я уже заебался, если честно, — сказал один другому. — Сегодня только за день человек двадцать подходили. Все на английском, нихуя не понятно. Откуда они вообще взялись? На «Забриски» сроду иностранцы не совались, а тут — как прорвало. — Интуристы, блять, — ответил тот. — Нашли куда ехать. Им что, своих фестивалей мало? Тут словно Пинк-поп на выезде, отвечаю. — И не говори, лишняя головная боль нам.       В этот момент разговор сам собой затих.       Заграждение вип-зоны, примыкающей к бэкстейджу, распахнулось. Охрана, обычно суровая и непоколебимая, на этот раз вежливо отступила, пропуская внушительную группу людей. Они вошли молча, монолитной черной стеной, мгновенно разрезая пеструю фестивальную толпу своей инородной автономностью. Без суеты, поблескивая дорогими проходками «all access». Шли спокойно, не торопясь, оглядываясь вокруг не как фанаты, а как люди, которые точно знают, куда и зачем пришли.       Они проходили совсем рядом. Говорили между собой тихо, на своём языке. И тогда это стало уже невозможно не увидеть.       VOID.       На половине из них — чёрные футболки с белым принтом. Настоящие, а не дешёвые копии. Качественная матовая ткань, аккуратный крой. Сомнений в их подлинности не оставалось.       Ритм их движения заметно сбился, когда они поравнялись с Мишей. Те, кто был ближе, внаглую остановились и мгновенно перевели на него взгляд, полный тяжелого любопытства. Это было холодное, оценочное узнавание.       Разговоры вокруг окончательно оборвались. Организаторы замолчали первыми. Потом техники. Потом все остальные. Все смотрели на них. А потом — почти одновременно — уставились на него.              На Мишу.       Он не шевельнулся. Продолжал держать банку, но костяшки пальцев побелели так, что кожа натянулась до прозрачности. Лицо сначала просто застыло. Не дрогнуло. Как будто мышцы на секунду забыли, как двигаться. Против воли из самой глубины начала проступать ярость. Темная, густая, она исказила черты, заставив желваки на скулах заходить ходуном.              Он понял: если останется здесь еще хоть на секунду, то сорвется прямо на глазах у всех.       У всех этих.       Он развернулся и быстрым, тяжелым шагом скрылся за брезентом технического ангара, отделявшего бэкстейдж от стоянки грузовиков. Прошло не больше десяти секунд, и тишину разорвал жуткий грохот — звук тяжелого удара металла о металл. Вокруг вздрогнули, кто-то выругался шепотом. Все поняли: Миша нашел выход своей ярости там, за фургонами, где некому было на него смотреть...       Теперь уже ни у кого не было вопросов, зачем они приехали.

***

— Для них это как в зоопарк сходить, а Миху каждый раз корёжит, — продолжил Поручик. — Надо зайти поздравить его, что ли, — Яша озадаченно почесал в затылке, рассматривая одну из иностранок с длинными белыми волосами. — Ты только о том, что это видел, не заикайся. А то праздник закончится, не успев начаться, — мрачно предупредил его Поручик и раздраженно пнул камень.       Яша посмотрел ему вслед, пока тот шуршал по траве, а потом снова перевёл взгляд на ограждение, где стояли иностранцы. — Да ладно тебе, — сказал он наконец, пожав плечами. — Может, это и нормально. — Поручик скептично скосил глаза: — Что нормально? — Ну, это всё. Что они приезжают. Смотрят. Слушают. — Яша кивнул в сторону поля. — Ты видел их на прошлом концерте? Они ведь подпевают. Коряво, слов-то толком не знают, но я сам видел в первом ряду. «Лесника» прямо от души орали. Мы же всегда хотели, чтобы нас за пределами этой жопы кто-то услышал. Это же настоящий масштаб!       Поручик только хмыкнул, доставая новую сигарету. Дым поплыл над сонной утренней площадкой, смешиваясь с запахом морской соли и дизеля. — Масштаб, — сплюнул он. — Только Миха в гробу видал этот масштаб. — Яша помолчал. — Думаешь, его это так бесит? — Поручик посмотрел прямо перед собой: — Я не думаю, Ях. Я вижу. — Может, просто не привык ещё... — Он не к ним не привык, — раздраженно пояснил Поручик. — Он к тому, откуда они взялись, не привык. Они ж не только музыку слушают. Ищут в нём её отпечаток. Смотрят, гадают, пытаются понять, что в нём такого... — Странно всё оборвалось, кстати, да? — сказал Яша. — На «Нашествии» же видно было: она от него глаз не отводила. Вообще. Я такого взгляда у таких баб не видел никогда. — Поручик усмехнулся краем рта: — У каких «таких»? — Блин, ну ты же понимаешь. У которых всё есть. Ну... вообще всё. Я тогда подумал, что она вместе с ним уедет. — Яша вдруг замялся. — Думаешь, он её... Ну, там... «звездное тело» и всё такое? — А ты думаешь, нет? — Поручик пожал плечами. — Это же Миха. Он ведет себя как полный придурок, но у баб трусы слетают быстрее, чем он банки пива открывает. Даже у таких, как она.       Яша задумчиво закусил губу. Тут не поспоришь. Он отлично помнил тот момент — второй день «Нашествия». Стоял тогда чуть сбоку и внимательно наблюдал. Такое не каждый день увидишь: Миша, обычно шумный, размашистый, вечно задевающий локтями всё живое в радиусе двух метров, рядом с ней вдруг стал... другим.       Эрика под его рукой — небрежный шик, не показной, а врождённый. Вокруг неё ореол знаменитости, но она будто и не замечала этого. И этот её взгляд на Мишу — не то чтобы страсть, а фокус. Острая, больная концентрация. Будто в тот момент всё вокруг исчезло и остался только он.       Такой взгляд Яша видел один лишь раз, у Анфисы..       Группа долго не могла в это поверить. Сама мысль о том, что это возможно — именно с Мишей — казалась глупой ошибкой. Слишком разные, каждый из своей вселенной. Абсолютно другие уровни. Кто он вообще такой, чтобы вот так, без усилий, завладеть той, кто годами выстраивал дистанцию, не подпуская к себе никого. Абосолютно.       Но когда они увидели их вдвоем, всё встало на свои места. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: между ними залегло нечто такое, что не объяснить никому со стороны. Будто всех на фестивале отрезало от них сплошной стеной. — Ладно, — Яша опустил козырек кепки ниже, чтобы солнце не резало глаза. — Чё там с его днюхой? Орги спрашивали, будем в трейлере что-то накрывать или как? — Да за сценой давай, на улице пускай столы кинут, погода-то хорошая, — Поручик поморщился от резкого порыва ветра с песком. — Если Миха до вечера доживёт, конечно. А то он вчера в таком «автопилоте» был, что я сомневаюсь, помнит ли он вообще, какой сейчас год. — Грустно это, — Яша посмотрел на горизонт. — Год назад всё по-другому рисовалось... — Рисовалось, да не вырисовывалось, — отрезал Поручик. — Пошли уже, скоро чек.

***

      Миша держался на последующих фестивалях так, будто это его личная территория, где ему позволено всё. Орать со сцены матом, ломать воздух руками, рвать глотку так, что у охраны дрожали рации, а у девчонок на плечах вставали мурашки. И улыбаться этим своим кривым ртом, который одновременно обещал и праздник, и беду.       Он просыпался не один. И не потому, что выбирал — просто так выходило. Это было проще, чем думать. И тем более проще, чем помнить. Чем возвращаться в ту точку, где всё оборвалось... Он выходил на сцену и сразу становился другим. Ему хватало одного шага, одного движения плечом. Одного взгляда, чтобы поле вспыхнуло.       Миша не просил внимания. Он его забирал.       После концертов, наоборот, он не остывал, а разгонялся. Кокаин появился тихо — как забытая привычка, которую легко спрятать в ладони. С ним внутри снова полыхал огонь. Не приходилось останавливаться и оставаться наедине с собой.       Он ускорял падение. И Миша падал. Красиво.       Потому что он всё делал красиво.       В глазах стоял тот самый блеск — живой, хищный и азартный. Его любили в этом состоянии ещё сильнее. Его боялись. От него отворачивались и всё равно возвращались. Он был как короткое замыкание в проводке: опасно, ярко, невозможно отвести глаза. Миша мог начать разговор как драку и закончить как спектакль.       Группа смотрела на него каждый раз, пытаясь угадать: сегодня он просто шумный — или уже опасный?       Это была яма. Он рыл её сам, до мозолей на ладонях.       Ощущал себя человеком, который встал на край крыши и вдруг понял, что высота его не пугает.       ...Почти самый последний разговор с Андреем случился криво. Сумбурно. Совсем не как в кино. Где-то между саундчеком и выходом на сцену, когда постоянно кто-то толкает тебя плечом. Андрей стоял, как обычно, в стороне, в своей привычной собранности, поправляя что-то в микрофоне.       Миша подошёл к нему быстро. Как всегда — будто сейчас или никогда: — Андрюх... — начал он резко и сразу же поморщился, как от крепкого. — Слушай. Ну... давай... это...       Он никогда не умел говорить красиво. Но разве в их ситуации красота была уже уместна? Князь посмотрел на него ровно, чуть прищурившись, будто заранее готовился услышать то, что ему не понравится. — Давай, — сказал он. — Говори, что? — Миша хмыкнул, поднял плечо, будто сбрасывал с него чужие руки. — Я это... ну, про группу хотел поговорить. — Андрей не шевельнулся. — Про группу, — повторил он, и в этом повторе слышались вечная усталость и нарастающее раздражение. Эта тема давно стала их личным оружием.       Миша заговорил быстрее. Так было проще, когда он чувствовал, что сейчас подведёт самого себя и собьётся: — Мы же застряли, понимаешь? Мы... мы в одном и том же варимся. Столько уже лет, Андрюх. Одни и те же... — он искал слово, будто оно пряталось под языком. — Одни и те же штуки. А я не хочу. Я хочу, чтоб... чтоб оно росло. Чтобы мы росли. Чтобы… — он наконец выпалил это, и ему стало легче. — Театр.       У Андрея дёрнулась щека: — Опять театр, — остро отозвался он. Миша тут же помрачнел. — А что? — резко. — Это плохо, да? Плохо, что я хочу... что-то другое? Что я хочу не стоять на одном месте, как...       Он не договорил. Князь сделал шаг ближе — не угрожая, просто сокращая расстояние. От этого Мише стало совсем тесно. — Ты хочешь другое, — сказал Андрей. — Но делаешь так, будто это обязаны хотеть все. — Миша выдохнул шумно. — Да не обязаны, ты че... Я просто... — Ты душишь, Миш, — перебил Андрей, и это слово прозвучало так, будто его давно держали в зубах. — Ты не слышишь никого. Уже давно. Не заметил? Тебе всё мало. Тебе всё не так. Ты давишь, когда не получается. Ты давишь, когда получается. Ты давишь просто потому, что можешь.       Миша дёрнулся, будто его ударили: — Да пошёл ты, — сказал он автоматически, но голос сорвался и стал выше. — Я... я чего, по-твоему... — Андрей не повысил тон. В этом было самое страшное. — У тебя всё стало про контроль. Про то, кто главный. Про то, как «правильно». И это... — он сделал короткую паузу, и Миша вдруг понял, что Андрей выбирает слова, чтобы не сорваться: — Это уже не про творчество, Миш. Это про тоталитаризм. Твой. В группе.       Слово было слишком большим для этого закутка за сценой. Слишком громким.       Миша усмехнулся — не весело, скорее зло: — Тоталитаризм, — повторил он как ругательство. — Ты нормальный вообще? Ты чё несёшь, Андрюх? — Я говорю то, что вижу, — спокойно ответил тот. — Ты искажаешь смысл той самой демократии, о которой твердил мне еще с реставрационки. Но нет её уже, Мих. Давно нет. Остался один ты и твои идеи. Единственно верные. А я не могу так. И не хочу. Не на это я соглашался почти двадцать лет назад.       Миша сжал челюсть. Ему хотелось наорать. Хотелось ударить словом. Сделать так, чтобы Андрей замолчал.       Он сделал шаг назад и тут же не выдержал: — Я не враг тебе, Андрюх, — сказал он быстро. — Я просто... я реально... — Он замолчал, потому что дальше начиналась правда, а правду он не умел говорить так, чтобы не разрушить всё вокруг. Андрей кивнул, почти незаметно: — Я знаю.       И это «я знаю» было хуже любого «пошёл ты». Потому что оно не закрывало тему. Оно оставляло дверь приоткрытой, и в эту щель уже лез холод.       Через минуту Миша ушёл первым, будто догонял своё же тело. Но Андрея ему было уже не догнать.       ...И вот теперь иногда поздно ночью, когда вокруг наконец становилось чуть тише, он стоял у открытого окна гостиницы, курил и смотрел в темноту. Казалось, он просто отдыхает.              Но внутри всё продолжало гореть.       Все чувства уходили на второй план. Испарялись. И оставалось только одно — то, что пожирало его каждый день.       Тоска.

***

      Стол поставили между двумя фургонами, где тень держалась дольше всего. Пластиковый, шаткий, с трещиной по центру, которую наспех заклеили скотчем. На нём уже стояли открытые бутылки, одноразовые стаканы, пакеты сока, тарелка с нарезанным лимоном и шашлык под кольцами лука.       Миша сидел на складном стуле, развалившись. Кожа уже загорела от сцены летних фестов, черная рубашка распахнута, как обычно, в районе ремня. Он только что вернулся с пресс-конференции, и это чувствовалось: воздух вокруг него всё еще был заряженным.       Остальная группа была тут же. Яша налил всем пока по чуть-чуть, стараясь не расплескать. Поручик стоял рядом, опираясь на край стола, Захар и Паша сидели напротив Миши. — Ну, за тебя, Мих, — Яша поднял стакан, глядя на именинника почти с опаской. — Чтобы голос не подводил и... ну, сам знаешь. Сил. Здоровья! — Миша перевёл взгляд на него, будто не сразу понял, о чём речь. — За тебя, говорю, — повторил Яша.       Поручик молча поднял свой стакан. Захар и Паша кивнули. Миша усмехнулся уголком рта, принимая поздравления. Они выпили. Коньяк был теплый. Миша смачно вгрызся в дольку лимона, а затем швырнул обглоданную корочку в пыльную землю под ногами. — Ты там нормально дал, — сказал Захар осторожно, выбирая самый аппетитный кусок шашлыка. — На прессухе.       Миша коротко хмыкнул. Они все видели, как это было: как журналисты сначала спрашивали стандартное — про фестиваль и творческие планы. Как рядом с ним сидели другие артисты. Миша сначала молчал, слушал, но потом эта сценка со стаканом рома... А потом кто-то спросил что-то — уже неважно что. И всё сдвинулось. Он заговорил. Сначала спокойно, потом всё быстрее. А потом — как всегда, когда его начинало нести и слова сами, спотыкаясь, находили дорогу. И все слушали уже только его. Остальные артисты словно исчезали на фоне.       Он снова с легкостью перетянул всё на себя.       Поручик налил ещё. — Сегодня твой день, — сказал он. Миша посмотрел в стакан. — Каждый день мой день, — тихо ответил он. И снова выпил, но уже без них.       В последнее время так и было: на одну их рюмку — его две. Яша переглянулся с Пашей. Это было сказано без шутки. — Раньше это... проще было, — произнес Миша вдруг. Никто не ответил. — Раньше хотя бы было с кем спорить.       Яша опустил взгляд. Захар перестал жевать. Поручик медленно повернул голову в сторону Миши, но промолчал. — Скажешь что-нибудь — тебе в ответ сразу: «Ты не прав». — Он усмехнулся краем рта. — Вот это были времена, каждый день веселье, ё-маё. — Миша хлопнул ладонью по столу и сделал паузу: — Бесило пиздец.       Несмотря на жару, вокруг тут же потянуло сквозняком надвигающегося скандала. — Сказал — значит, так и будет. Никто даже не пытается, — продолжил Миша. Поручик наконец заговорил: — Ты сам не даёшь. — Миша перевёл на него взгляд: — Не даю что? — Влезть. — Ну и правильно, — ответил Миша как ни в чём не бывало. Он закурил, затянулся глубоко. — Каждый должен делать своё. — Блять, ясно, что ты обижен. Но мы-то тут при чём? — не выдержал Поручик. Он смотрел прямо на него, не мигая. Миша медленно повернул голову. — А кто сказал, что вы при чём? — Ты, — ответил Саша. — Каждый день, бля. Всем своим видом.       Вокруг них тут же словно образовлся грозовой вакуум. — Не надо, — тихо сказал Яша. Но Поручик не отрывался от Миши. — Нет, надо. Потому что это, сука, уже ни в какие ворота, — он сделал шаг ближе к столу. — Тебя предал он. Не мы.       Слово повисло в воздухе тяжёлым грузом. Миша перестал затягиваться, сигарета в пальцах замерла. — Он ушёл, — продолжил Поручик. — Он выбрал уйти. Не мы. Мы остались. С тобой. — Он ткнул пальцем в стол. — Мы не заслужили, чтобы ты на нас срывался, как будто это мы... — Он запнулся на секунду, но всё равно договорил: — ...как будто это мы всё это у тебя забрали. И уж тем более, — добавил Поручик уже почти сквозь зубы, — мы точно не имеем ни малейшего отношения к тому, что у вас там случилось с ней.       Это было ошибкой. Стало ясно сразу.       Миша замер. Повернул голову на Поручика, и Яша невольно отступил, чувствуя, как внутри всё похолодело. Глаза. Зрачки были расширены до предела, почти съедая цвет, и это выглядело жутко неестественно на таком ярком, безжалостном солнце. Поручик тоже это вмиг заметил и поджал губы, чтобы не выплюнуть остальное, что копилось в нём последние недели. Но было поздно.       Миша кинул недокуренную сигарету куда-то не глядя. Допил сок и встал. Медленно. — Повтори, — сказал Миша. Поручик молчал. — Повтори, — снова Миша. — Что ты там сказал? — Яша видел, как дрожит его челюсть, как быстро он начинает дышать. — Миш... — тихо позвал Паша. — Заткнись, — отрезал Миша, не отрывая взгляда от Поручика. — Я сказал то, что все и так знают, — глухо отозвался Поручик. — Мы здесь ни при чём. Мы играем, Мих. Мы рядом. А ты... ты бьёшь по своим. Так нельзя.       Миша шагнул к нему. Один короткий шаг, и расстояние исчезло. Вблизи его лицо казалось маской, вырезанной из кости. Чёрные провалы зрачков пугали неподвижностью. В них не отражалось ни море, ни солнце, ни даже сам Поручик. Только чёрная засасывающая пустота. — Ты... — начал Миша, и голос был таким тихим и хриплым, что у всех пошли по рукам мурашки. — Ты вообще понимаешь, куда сейчас полез? — Миша усмехнулся, коротко и болезненно. — Нет. Конечно, нет. Никто из вас не понимает! — ответил он самому себе. В голосе прорезались маниакальные нотки подступающей истерики. Захар сжал кулаки. — Послушай меня сейчас внимательно, Саня, — прошептал Миша, и этот шёпот был страшнее вопля. — Больше никогда. Слышишь? Никогда, блять. Никто из вас. Ни по пьяни, ни по трезвой лавочке. Не смейте открывать рот на эту тему. Её здесь нет. Для вас её никогда не было. — Он обвёл взглядом всех четверых: Яшу, Захара, Пашу, снова Поручика. — И вы думаете, типа это вы... ну, сами остались, да? — Миша криво оскалился, и это была не улыбка, а судорога. — Да вы здесь, потому что вам больше некуда идти. А я здесь, потому что я и есть это всё.       Тишина.       Поручик молчал, глядя в эти пустые, расширенные зрачки. Он видел в них человека, который уже переступил черту, за которой логика не работает. Миша стоял ещё секунду, тяжело дыша, потом резко отвернулся, взял со стола бутылку и пошёл в сторону моря, не оборачиваясь.       Когда он отошёл на приличное расстояние, Поручик тяжело опёрся о стол. Внутри него поднималась глухая, беспомощная боль.       Это был всё ещё Миша.       И это был уже не он.

***

      Вечер в Щёлкино не принес долгожданной прохлады, только сменил ослепительное золото на густую, липкую синеву. Фестивальное поле гудело, как растревоженный улей. Где-то вдалеке, на малой сцене, грохотал панк-рок, но здесь, в VIP-зоне, отгороженной от пыли сеткой-рабицей, царил хмельной и ленивый покой.       Миша сидел на одной из длинных деревянных лавок. Этот день уже успел впитаться в него вместе с крымским вином и коньяком, оставив после себя опасную и искристую легкость. Он смеялся громче остальных, перебивал, рассказывал что-то сразу нескольким людям.       Фестиваль с его многотысячным гулом и расписанием сцен внезапно отошел на второй план. Настоящее событие происходило здесь, за этим столом. Миша с удовольствием принимал многочисленные поздравления и тосты, буквально купаясь во внимании. Возникало странное ощущение: будто огромный фестиваль организовали не ради концертов, а только для того, чтобы в этот вечер все могли выпить за Михаила Горшенёва.       Рядом с ним пристроилась тонкая девчонка в коротких шортах — кажется, из местных волонтеров. Длинные черные волосы, пластичность пантеры и оливковые глаза. На неё постоянно смотрели. Она этого даже не замечала, потому что сама смотрела только на Мишу.       Девчушка ловила каждое его движение, заглядывала в рот и то и дело касалась его плеча, проверяя: настоящий? Не исчезнет? Миша не отстранялся. Наоборот, он приобнял её за талию, притягивая к себе, и что-то шептал на ухо, отчего она заливисто краснела.       Он не узнавал сам себя. Миша чувствовал, как под его ладонью послушно прогибается чужое тело. Ему не нужно было стараться — достаточно было просто выгнуть бровь, чуть дольше задержать взгляд или позволить себе эту ленивую, собственническую хватку на женской талии. Он никогда не был тем, кто постоянно находится в охоте. Да, секс с фанатками существовал в его реальности всегда как неизбежный фон, но это не было целью. Раньше у него просто вяли уши, когда кто-то рядом хвастался очередным завоеванным «трофеем». Слово «тело» в таком контексте Миша всегда искренне презирал. Для него в этом было что-то глубоко ущербное, лишенное того самого драйва и души, без которых всё превращалось в обыденный акт потребления.       Но сейчас внутри него словно переключили тумблер. И всё шло так легко и естественно. Девчонка рядом буквально плавилась. От её кожи исходил жар обожания. Он видел, как она вздрагивает от его дыхания, как расширяются её зрачки, когда он наклоняется чуть ближе.              Это было просто. Слишком просто.       Настолько механически, что даже смешно.       Миша скользнул рукой выше, к лопаткам, чувствуя, как она послушно выпрямляет спину, подставляясь под его ладонь. Взгляд лениво скользнул по толпе за ограждениями, где обычно толпились самые настойчивые.       И зацепился.       Сначала он не понял, за что именно. Группа людей стояла чуть в стороне: не лезли вперёд и ничего не кричали. Просто смотрели.       Опять они.       В этих своих футболках из плотного хлопка, который даже в крымской пыли выглядел как-то вызывающе чисто. И тот самый круг с надписью на груди.              Рука на спине девчонки сама собой одеревенела.       VOID.       Он задержал взгляд на секунду дольше, чем нужно, и этого оказалось достаточно. Рядом девчушка что-то шепнула, но он не расслышал — только машинально улыбнулся, не меняя выражения лица. Один из парней сказал что-то другому и кивнул в его сторону: не демонстративно, а просто отмечая. В их глазах читался интерес... как и всегда.       ...Миша сначала даже не понял, что что-то изменилось. Ну приехали и приехали — фестивали, люди, обычное дело. Пусть даже и редкие на таких мероприятиях иностранцы. Потом начал ловить взглядом странные детали: в первом ряду не «свои». Не эти привычные, шумные и пьяные, которые орут с первых аккордов и машут флагами.       Другие.       Стоят ровно, почти не двигаются и смотрят. Не на сцену — на него. Сначала один ряд, потом второй, потом это уже не ряд, а масса, и у всех одинаковое выражение лица — спокойное, внимательное и чужое. И в какой-то момент до него доходит: они не за песнями приехали. Не за «КиШом».       Этот «масштаб» был куплен кровью. Его.       В голове сразу вспыхнул тот проклятый день на «Забриски-пойнт», когда всё сложилось в единую картинку. Ему слышится в их головах этот немой вопрос: «Что в нём такого?». Он висит в воздухе, плотный, как дым от грилей на фуд-корте или костров в палаточных городках. И это начинает бесить. Миша вдруг понимает, что он им не человек, он для них — ключ.       К ней.       Им не интересен он сам как музыкант. Им интересно, что в нём нашла она. Где там эта трещина, за которую можно зацепиться и объяснить её выбор. От этого становится даже не обидно, а как-то грязно. Они слушают, будто разбирают его на части. Каждое их «корявое подпевание» для него — как издевка. И в какой-то момент он ловит себя на мысли, что спрятаться негде.       Раньше сцена была его, а сейчас она как витрина. Он двигается, поёт, рычит, делает всё как всегда, а внутри теперь одно: уберите глаза. Потому что это не интерес, это препарирование. Что даже в свой личный праздник он не принадлежит себе. Куда бы он ни посмотрел — в первом ряду будут «белые волосы» и «черные футболки». И самое мерзкое — они спокойные. И от этого ещё хуже: если бы оскорбляли — он бы ответил, если бы лезли — оттолкнул, а тут и нечем крыть.       Как тени: не агрессивные, не пьяные, но неотвратимые. Тот факт, что их становится всё больше с каждым фестом, созавал ощущение петли, которая всё затягивалась и затягивалась на его шее. Они приехали посмотреть, как выглядит тот единственный человек, которого она подпустила к себе. И в этот момент сцена перестаёт быть сценой. Она становится клеткой.       Мише вдруг стало тесно в собственной коже. — Эй, — он коротко щелкнул девчонку по носу, возвращая себе подобие веселости, но в глазах осталась мутная, холодная взвесь. — Ты море любишь ночью? — Люблю... — она растерялась от резкой смены его тона. — Ну так идем. — Миша встал, дергая её за собой.       Когда они вышли за территорию, Миша на ходу вытащил из кармана мятую пачку, выудил последнюю сигарету и долго не мог прикурить. Руки не слушались. — Давай помогу, — девчонка протянула руки. — Не надо, — отрезал он, наконец прикуривая. Затянулся так глубоко, что кончик сигареты вспыхнул ярко-алым. — Пошли, — бросил он, прибавляя шагу и заставляя девушку догонять его в темноте, пахнущей полынью.       Спуск к воде был крутым, под ногами крошился сухой ракушечник и галька. Миша шел первым, не разбирая дороги. Девчонка семенила следом. Она продолжала что-то говорить — кажется, про то, как рада была устроиться волонтером, — но её голос тонул в мерном, тяжелом рокоте прибоя.       У самого края воды, где песок становился влажным и плотным, воздух был другим: более соленым и острым. Море впереди казалось огромным куском черного стекла, по которому лениво перекатывалась пена. Они нашли место за старыми эллингами, где тень была особенно плотной, а шум фестиваля окончательно превращался в приглушенные помехи. Здесь пахло ржавым железом и застоявшейся морской водой.       Миша тут же прижал её к холодному бетону стены. Девчонка охнула, но обхватила его за шею, словно боясь, что морок сейчас развеется. Он чувствовал, как она дрожит — мелко, лихорадочно, всем телом. Он не тратил время на разговоры. Его руки действовали уверенно, почти грубо, поднимая ткань майки вверх, находя горячую нежную кожу. Он целовал её в шею, в грудь, чувствуя под губами бешеный ритм её пульса. — Миша... пожалуйста... — прошептала она, и в её голосе была такая нескрываемая жажда, что ему на секунду стало не по себе. Он резко перехватил ей руки, прижимая их к бетону над её головой. — Не двигайся, — бросил он.       Это было так естественно — отдавать приказы. В этом было спасение.       Пока он контролировал её дыхание, её стоны и её тело, он чувствовал, что мир еще не окончательно развалился на куски. Миша приник к её губам снова, теперь уже по-настоящему глубоко, заставляя её задыхаться. Его ладонь скользнула вниз, под пояс шорт. Девчонка всхлипнула, выгибаясь навстречу его руке...

***

      Самый последний день летнего фестиваля в графике «Короля и Шута» подходил к концу. Миша шёл по площадке, и ощущение неправильности происходящего настигло его не сразу. Он не понимал, почему вокруг все так странно притихают...       Стоило ему войти в зону бэкстейджа, как пространство начало деформироваться: разговоры техников обрывались на полуслове, застревая в воздухе липким осадком. Знакомые музыканты вдруг находили крайне важные дела, лишь бы не пересечься с ним взглядом.       Этот коллективный отвод глаз всё больше походил на заговор. Миша чувствовал, как за его спиной снова начинают шептаться, но стоит обернуться — и тишина захлопывается, как тяжелая люковая дверь.       Группа вообще куда-то испарилась, а ведь им уже пора было собираться на поезд. Трейлер встретил его мертвой, пугающей тишиной. Они будто дематериализовались в одну секунду, оставив его один на один с нарастающим предчувствием беды.       Миша вышел на улицу; каждый шаг теперь давался с трудом, будто он пробирался сквозь густой кисель. Воздух стал тяжелым, пахнущим грозой. Он всё продолжал ловить на себе косые взгляды.       Он прошёл мимо фуд-корта. Между собой разговаривали волонтёры, не заметившие его. Ребята устроились за крайним пластиковым столом, быстро перекусывали бутербродами и лапшой из коробок, что-то оживленно обсуждая между глотками колы. Они были слишком заняты едой и спором — это и стало их ошибкой. — …Эрика…       Миша остановился. Словно перед ним выросла стена. Вдруг стало невозможно сделать следующий шаг. — Эй, — голос Миши прозвучал низко, с той самой опасной вибрацией, от которой у людей обычно срабатывал инстинкт самосохранения. — Вы о чем?       Миша смотрел на них в упор. Парень и девушка в мятых оранжевых жилетках вздрогнули, синхронно обернулись и замерли, как пойманные на краже дети. Парень, узнав Мишу, побледнел, с силой проглотил кусок бутерброда и инстинктивно спрятал телефон в карман, но его руки заметно дрожали. Девушка смотрела на Мишу широко открытыми, испуганными глазами. Её рука с вилкой замерла над коробочкой с лапшой. Весь их подростковый задор испарился, осталась только неловкость и страх ляпнуть что-то не то. — Да мы… это… — парень запнулся, глядя на Мишу снизу вверх. — Там видео просто. С феста в Дании. Роскилле. — Какое видео? — Миша сделал полшага вперёд. Он не давил специально, но его присутствие сейчас вытесняло из воздуха весь кислород. — Там это... Эрика, — быстро, почти захлёбываясь от волнения, заговорила девушка. Она явно хотела поскорее избавиться от этой информации, как от раскалённого угля. — VOID вчера выступали. Она вдруг... ну, просто начала бить гитару о сцену. Ни с того ни с сего. Сильно. Гитара разлетелась, и она… она руки себе все изрезала. Там на видео прямо видно кровь... а она всё равно била и била. Страшно было. Очень... — Покажи, — Миша протянул руку.       Парень дрожащими пальцами разблокировал телефон и нашёл ролик. Он не пытался ничего комментировать — просто протянул мобильный Мише, стараясь даже не касаться его ладони. Снято было с руки, из первых рядов фан-зоны. Камера дёргалась, звук захлёбывался. Видео сильно тормозило из-за плохого интернета на площадке.       Эрика — у микрофона с гитарой.       Миша замер. Он не видел её почти месяц. Заставлял себя не вбивать имя в поиск, ничего про неё не читать. Строил вокруг себя стену из бессмысленного шума, убеждая себя, что справляется. Но сейчас, глядя на зернистую пиксельную картинку, он понял, насколько жалко это выглядело.       На видео она была такой невыносимо родной, что у него перехватило горло. Тонкий силуэт в лучах холодного прожектора, знакомый наклон головы, белые волосы, закрывающие лицо...       Отрывок начался не с начала песни, а с того места, где всё уже трещало. Миша увидел, как она дергает плечом, срывая ремень, будто тот душил её. Грубо и резко. Как гитара оказывается в руках не как инструмент, а как лишний, тяжёлый предмет.       Первый удар. Сразу. Без пауз и подготовки. От кошмарного перегруза тут же захрипели динамики. — О-о-о! — восторженно вопит кто-то за кадром, принимая агонию за шоу. Экран вздрагивает, чья-то рука лезет в кадр, перекрывая обзор.       Второй. Следом тут же, наотмашь. Хрупкие руки ломали с какой-то пугающей, злой мощью, без тени сомнения. Длинные волосы, мокрые от пота, липли к лицу и шее, разлетаясь при каждом замахе. — Да ты посмотри, чё творит! — голос оператора дрожит от чужого адреналина.       Четвертый, пятый... Она била методично и страшно, вбивая обломки в сцену, не давая инструменту ни секунды тишины...       Миша понял, что не дышит, только когда видео закончилось. Ролик был короткий, меньше минуты.       Его тут же накрыло волной нежности и ярости одновременно. Хотелось оказаться там, на этой чертовой сцене в Дании, загородить её собой от камер, от этого ликующего рева толпы, выхватить этот проклятый обломок грифа и просто прижать её к себе.       Миша медленно вернул телефон парню. Рука не дрожала, но пальцы были ледяными. Он ничего не сказал волонтерам, даже не кивнул. Он просто развернулся и пошел прочь.       Он понял сразу. Не почему она это сделала — это было очевидно.       Он понял, что именно сломалось.       Сам он делал то же самое. Только не с гитарой, а с самим собой.

Часть 3.

      Осень в какой-то момент просто встала между Мишей и летом холодным мокрым стеклом. Фестивали остались где-то далеко — в пыли, криках и прожекторах, в затоптанной траве и чужих ладонях на нём... Теперь этому на смену пришло другое: мокрый асфальт, серые дворы, воздух с привкусом железа и гниющих на бордюрах листьев. Москва встречала его без восторга, но Миша не обращал на это внимания.       Он был поглощён.       Его поселили в гостинице «Пекин» на Маяковской — массивное сталинское здание, высокие потолки, тяжелые пыльные шторы, почти не пропускающие свет серого московского утра. Это место давило своей монументальностью, но Мише даже нравилась эта отстраненность. Здесь не было привычного фестивального хаоса, только тишина коридоров и гул Садового кольца за окном. Это помогало переключаться в рабочий режим почти безболезненно.       В Москве Миша установил для себя жесткий график: никакого алкоголя и никаких наркотиков, пока шли репетиции. Он слишком боялся подвести проект, но ещё больше — боялся выглядеть дилетантом перед профессионалами театральной сцены. Каждое утро начиналось с душа, стандартного гостиничного завтрака и машины, которая ждала у отеля, чтобы отвезти его в театр.       Кастинги проходили в РАМТе. Миша часами сидел на стуле, сутулясь, и наблюдал за бесконечной чередой лиц. Перед ним стоял неизменный пластиковый стаканчик с горьким, пережженным кофе из автомата — пятый или шестой за день. Миша мешал в нём сахар ложкой, смотрел, слушал, отмечал — но не выбирал.       Выбирал Александр Устюгов.       Его назначили режиссёром проекта, и это ощущалось сразу: он держал процесс жёстко и крепко. Спокойный, твердый. Под его ритм люди подстраивались сами, без лишних команд и нажима. Мише это понравилось — не сразу, но без сильного сопротивления, потому что впервые за долгое время ему встретился человек, рядом с которым не хотелось играть в главного.       Миша во всём привык быть первым. С Андреем это была постоянная борьба за право первого шага, вечное фехтование, жившее в них чуть ли не с самого начала. А тут всё было иначе. С Сашей не хотелось спорить. Не возникало привычного внутреннего протеста, потому что не было соперничества. Был учитель и был ученик. Каждый раз, входя в РАМТ, Миша оставлял гонор за порогом и становился материалом.       Материалом, из которого Устюгов лепил актера.       В театре его не боялись — его просто ставили на место. Не ломая, а как ставят свет или реквизит. То влево, то вправо, тут шаг назад, иначе врежется в артиста балета... И Мише жутко хотелось по-настоящему овладеть всем этим. Влезть внутрь и быть не просто тем Горшком, который орёт со сцены, но и человеком, который заставляет роль жить.       Особое уважение вызывало то, как Устюгов появлялся в театре. Он прикатывал на репетиции на мотоцикле, заходил в зал в косухе, пахнущий острой кожей, бензином и ветром. В этом было столько настоящей, не театральной свободы, что Миша невольно на него засматривался. Глядя на то, как Саша паркует свой байк, Миша ловил себя на остром, почти мальчишеском желании — так же рассекать по Москву на собственном тяжёлом «Харлее», чувствуя, как под пальцами дрожит живая сталь. Это было чертовски круто. Для Миши такой образ стал финальным штрихом: это не просто режиссёр, который командует со стула, а человек, живущий в скорости, сочетающий в себе дисциплину и драйв.       И это подкупало его окончательно.       На одной из репетиций Саша подошел к нему со спины, когда Миша в очередной раз пытался нащупать нужную интонацию, и просто положил руку ему на плечо. Миша замер. В этом жесте была спокойная уверенность. Она не подавляла, а наоборот — собирала. — Громко — не значит больно, — тихо сказал Устюгов прямо ему в затылок. — Дай паузу, Миш. И она будет кричать за тебя.       В обычной жизни он бы уже огрызнулся рефлекторно, но с Устюговым не мог, да и не хотел, если быть совсем уж честным. Миша сглотнул. Кивнул. Он чувствовал: Саша не пытается его унизить, он пытается вытащить из него то, что Миша сам бы не смог...       В РАМТе свет всегда был направленным и безжалостным. Через долгие часы репетиции от него хотелось скрыться до боли в затылке. Скрыться в осенних сумерках, где Москва плыла в оранжевом мареве фонарей и всё становилось нечетким и размытым. После театра, когда в голове еще крутился тяжелый маховик зонг-оперы, они с Сашей оказывались на сырой улице. И это постепенно вышло за пределы репетиций — не сразу, без какого-то момента, который можно было бы назвать началом. Просто однажды они задержались после прогона. Кто-то остался обсудить сцену или досказать мысль, и разговор не оборвался на дверях.       Устюгов вне театра сбрасывал режиссерский панцирь, но всё равно шел по Москве так, будто этот город был его личной декорацией. И Миша рядом с ним чувствовал, как меняется его собственный шаг. Они «вскрывали» бары в переулках центра один за другим. В этих местах, пропахших старым деревом, с липким полом и мутным светом пыльных ламп, Саша заказывал настойки — кислые, на ягодах, в запотевших стопках. Миша смотрел, как зрачки Устюгова расширяются от алкоголя, и видел, как тот жадно впитывает его панковский наив. — Ты слишком много на себя берешь, Миш, — сказал Саша в одном из полупустых залов, когда на столе между ними выросла батарея пустых рюмок. — Тебе надо уметь выключаться «после», иначе сгоришь. Не дойдешь до премьеры.       Он потянулся через стол и поправил воротник Мишиной рубашки. Коротко, почти механически. Его пальцы на секунду коснулись кожи — сухие и горячие. Миша не отстранился. Просто замер, глядя, как Саша возвращает руку к своему бокалу с пивом, будто это было не вторжением в интимную зону, а технической правкой мизансцены.       Миша сглотнул, чувствуя, как по шее в месте касания пробежал электрический холод. Устюгов, казалось, не просто поправлял одежду — он проверял, насколько органично и удобно сидит на Мише эта новая роль. — Я дойду, Саш, — хрипловато ответил наконец Миша. — Я теперь по-другому не могу.       Они вышли из бара уже далеко за полночь. Воздух стал холоднее и чище, чем днём, и от него прояснялось в голове. Садовое кольцо монотонно гудело где-то вдалеке. Миша вдохнул сырой воздух и вдруг понял: он чист. В голове не было привычного тумана, как раньше. И той агонии, что пожирала его летом.       У края тротуара, помигивая аварийкой, уже ждало такси. Машина работала тихо, выпуская из выхлопной трубы белесые клубы пара, которые тут же растворялись в темноте. Саша остановился у задней двери, но открывать её не спешил. — Поехали, Мих? Подброшу до «Пекина», тут пять минут. — Саша посмотрел на него, прищурившись от света ближайшего фонаря. Миша качнул головой, засовывая руки глубже в карманы кожанки. — Не, я пройдусь. Надо... это. Проветрить. — Он неопределенно махнул рукой в сторону светящихся вывесок Тверской.       Саша коротко усмехнулся, понимающе кивнул. Он шагнул ближе и вдруг притянул Мишу к себе. Это было короткое мужское объятие — крепкое, пахнущее кожей и горьким парфюмом. Саша на секунду задержал ладонь на его лопатке. — Ну, до понедельника тогда, — негромко сказал Устюгов, отстраняясь. — В десять ноль-ноль на сцене. Без опозданий. — Само собой, Сань. — Миша шмыгнул носом, пряча легкую улыбку.       Саша сел в машину, захлопнул дверь, и такси плавно влилось в редкий поток. Миша постоял на тротуаре, глядя вслед габаритным огням, пока они не исчезли за поворотом. Миша пошел вперед.       Идти хотелось долго. Пока хватит ночи.       Пока хватит этого состояния...

***

      Между репетициями «Тодда» группа катала электрические концерты: клубы, ДК, душные старые гримерки с облупленной краской. Миша жил в режиме вечного двигателя, не замечая, как тонко натянуты его нервы. Он боялся остановиться хоть на мгновение. Скорее наоборот — держался за этот темп как за единственное, что не даёт сорваться. Летел вперед, сжигая себя с двух концов сразу...       Лисой — так он потом будет её иногда звать — она прошмыгнула за кулисы после одного концерта в московском клубе. Рыжая, гибкая, уверенная в себе. Взгляд цепкий и прямой, без привычной фанатской неловкости. Голос высокий, почти звенящий от возбуждения. — Михаил, простите, что так... прямо, — выдохнула она. — Но у меня уже не было сил просто смотреть из зала. Вы... вы невероятны.       Она протянула журнал с его фото на обложке. В голосе — искреннее восхищение, руки не дрожали. Миша усмехнулся. Усталый, потный, с похмельем и пульсирующей в виске венкой, но такой взгляд льстил. Да, это не ново, но всегда приятно. Он окинул её быстрым, оценивающим взглядом, по-мужски фиксируя детали. Она была чертовски хороша. Крутые, литые бедра, которые опасно обтягивали узкие джинсы. Вырез блузки открывал как раз столько, чтобы воображение дорисовало остальное, а разрез глаз — чуть раскосый, лисий — обещал, что скучно с ней точно не будет. Миша это отметил сразу, поэтому посмотрел еще раз. — Как тебя звать-то? Подпишу нормально хоть... не в пустоту. — Марго, — выдохнула она тут же, не отводя взгляда. Он подписал, затем вернул журнал. На мгновение задумался, глядя на неё в упор: — Я сейчас в душ сгоняю, ополоснусь... А потом это... пойдем выпьем? Если хочешь.       Марго даже не моргнула. На её губах промелькнула быстрая, хищная улыбка, а в глазах вспыхнул такой азарт, будто она приняла решение раньше него. — Хочу, — ответила она сразу, без тени сомнения. — Жди тогда у чёрного входа, я недолго. — Он бросил полотенце на плечо и кивнул в сторону двери.       Миша вышел в кожанке, небритый, с сигаретой в зубах. Она уже ждала у черного входа, не переминаясь, словно и не сомневалась, что он выйдет. Они пошли по ночному городу.       Первый снег падал неуверенно, сразу таял на сыром асфальте, превращаясь в грязную воду под ногами. Фонари растягивались в лужах, машины проезжали редко, и Москва казалась чуть тише, чем днём. Марго болтала, щебетала про театр и режиссуру, которые ей тоже внезапно оказались искренне интересны. Мише даже не было с ней скучно. Говорила она легко: не умничала и не цеплялась.       В ночном магазине Миша взял ей вина, себе — коньяк. Расплатился, сгреб бутылки в пакет, и они вышли на улицу. Ночной воздух ударил в лицо сыростью и запахом скорой зимы.       Марго шла рядом, чуть задевая его плечом, и всё так же легко что-то говорила про сегодняшний концерт. У края тротуара, где свет фонаря дробился в лужах, Миша затормозил. Он просто хотел перехватить поудобнее пакет, но Марго тоже остановилась, повернулась к нему и замолчала.       Всё вышло как-то само собой, без лишних пауз. Естественно, как вдох. Марго не ждала — она просто качнулась ему навстречу, сокращая те несчастные сантиметры, что их разделяли. Миша ощутил вкус её помады и холод снежинки, упавшей ей на щеку, а через секунду — жар её губ. Он ответил сразу, углубив поцелуй. Его свободная рука по-хозяйски легла ей на талию, притягивая ближе, заставляя почувствовать её тонкую, податливую фигуру сквозь осеннюю курточку. — В отель? — хрипло спросил он, отстранившись на миллиметр. — В отель, — выдохнула она ему в губы, не открывая глаз.       Миша махнул рукой, ловя первое же такси, прорезавшее темноту переулка фарами. До его номера в «Пекине» добрались быстро. Едва тяжелая дверь захлопнулась, отсекая коридор с его запахом пыли и ковролина, атмосфера в комнате сгустилась до предела. Миша только успел скинуть мокрую от снега кожанку на крючок и поставить пакет с бутылками на тумбу, как снова почувствовал её рядом. Марго явно не собиралась играть в долгие прелюдии. — Знаешь, — её губы остановились у его шеи, — я ведь не только за автографом туда шла.       Её пальцы, тонкие и горячие, вцепились ему в свитер и потянули на себя. Лисий разрез глаз теперь казался совсем темным, зрачки затопили радужку. Марго потянула его в сторону кровати, не давая времени даже на глоток алкоголя. Миша хмыкнул, чувствуя, как внутри вспыхивает ответный, грубый азарт. Эта её прямолинейность сейчас была именно тем, что ему требовалось. Он не стал сопротивляться, но инициативу перехватил мгновенно. — Резвая ты какая, — прохрипел он ей в шею, обдавая плотным запахом сигарет. — Иди сюда.       Миша опрокинул её на простыни, нависая сверху всей массой, и позволил себе окончательно провалиться в этот рыжий хаос. В эту ночь в номере не осталось места для раздумий — только запах её волос, вкус вина и эта наглая реальность, в которой он наконец-то мог просто выключить голову.

***

      Марго ворвалась в его жизнь как короткое замыкание, но, вопреки всем законам физики, искрило долго. Оказалось, что она жила в Москве, и это решило многое. В плотном графике между репетициями в РАМТе и выездами с группой на гастроли образовалось постоянное место для этих внезапных отношений.       Она была удивительно удобной — в том смысле, в котором удобной может быть любимая потёртая косуха, всегда сидящая как влитая. Марго не парила мозг, не выносила приговоров его образу жизни и не пыталась ни в кого его переделывать. Она просто была рядом: живая, острая на язык и по-хорошему наглая.       Их секс оставался таким же, как в первую встречу — честным и плотским. В номере «Пекина» или в её квартире, где всегда пахло сладкими духами, Миша находил ту самую разрядку, которая позволяла не сойти с ума от постоянного внутреннего напряжения. Марго будто интуитивно знала, когда и куда нужно нажать. Миша оставил её рядом с собой вопреки здравому смыслу и внутренней боли. Ему нравилось, как она вписывается в его рваный ритм. — Ты как лиса, — бросал он ей, зарываясь пальцами в рыжие волосы после страсти. — Пришла, хвостом, блин, махнула и осталась. — Тебе же нравится, Миш, — отзывалась она, прижимаясь к его плечу.       Где-то очень глубоко, в самом темном углу подсознания, Миша ощущал разницу. Это не было то самое чувство, которое выжигало его изнутри прошлым летом, когда воздух заканчивался раньше, чем слова, и когда каждый взгляд был как удар током. Но он не считал, что использует её. Он честно пускал её в свою жизнь, в свои усталые вечера после театра и сонное, обнаженное утро. Отдавал ей свободное время — самый дефицитный ресурс, который у него сейчас был. Пускал её в свою голову за разговорами и делил с ней кровать — ту густую, честную страсть.       В какой-то момент он даже поймал себя на мысли, что перестал спать с другими. Просто не хотелось. В этом рыжем вихре было достаточно огня, чтобы не искать ничего на стороне. Но до самого дна Марго всё равно не доставала.       Просто начиналась зима, а Мише так хотелось, чтобы ночами его кто-то грел...

***

      Премьера «ТОДДа» весной следующего года прогремела так, что звон в ушах не утихал неделями. Но это вконец выпотрошило Мишу. Смена режиссерского кресла, когда Устюгову пришлось уйти, ударила по нему сильнее, чем он готов был признать. Сказались и плотные графики репетиций вперемешку с концертами, когда нервное истощение съело его буквально изнутри. Он снова стал как оголенный провод и сорвался в крутое пике. Кокаин опять стал вторым дыханием, а алкоголь — единственным способом не слышать самого себя.       К моменту, когда группа «Король и Шут» собралась в баре одним из майских вечеров отметить победу, Миша уже плохо различал границы реальности.       Он ввалился в их любимый питерский бар, не снимая очков, хотя внутри было хоть глаз выколи. Рядом с ним — Марго: тугая, как гитарная струна, с копной ярко-рыжих волос, которые в тусклом свете казались почти багровыми. На ней было тонкое облегающее платье, а поверх — Мишина косуха, огромная, будто она взяла её не спросив и решила не возвращать. Марго шла лениво, с кошачьей уверенностью, не осматриваясь по сторонам. Рука Миши лежала у неё на лопатке, приминая жесткую кожу куртки. Пальцы двигались рвано, челюсть ходила ходуном, зрачки за стеклами очков жили своей собственной, бешеной жизнью.       Он пнул свободный стул, пододвигая его к столу, где сидели парни. Марго опустилась рядом, привычно выудила из переднего кармана его рубашки пачку, прикурила от свечки на столе и выпустила струю дыма в потолок. Поручик медленно поставил стакан, так и не донеся его до рта. Яша с Пашей резко прекратили обсуждать меню. Леонтьев просто застыл. — Чё притихли? — Миша усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал. — Это Марго, запоминайте. — И сразу, без перехода, — Пор, налей человеку, праздник же. — Марго спокойно посмотрела на всех по очереди, чуть кивнула: — Приятно познакомиться. — Взаимно, — первым отозвался Ренегат, но за стёклами очков мелькнул лёгкий шок. — А вы чё такие кислые? — Миша откинулся на спинку стула и взял ладонь Марго в свою. — Празднуем вообще-то.       Поручик, стараясь не встречаться с Мишей взглядом, молча плеснул виски в толстостенный стакан. Марго не стала ждать приглашения. Она мягким движением высвободила руку из-под Мишиной ладони, взяла стакан и сделала медленный, глубокий глоток. Затем прижала край стекла к губам Миши и сама влила в него остаток алкоголя.       Группа смотрела на это как на замедленную съемку крушения поезда. — Я отойду, Миш. — Марго мазнула по его скуле губами, оставив в пепельнице тлеющую сигарету со следом помады на фильтре. Поднялась и, покачивая бедрами, пошла вглубь зала.       Как только рыжее пятно скрылось из виду, Ренегат сразу подался вперед: — Это чё сейчас было? — Саша не стал тянуть, спросил в лоб. Миша медленно провёл широкой ладонью по сильно отросшим волосам, зачёсывая их назад. Раздражение уже поднималось, просто он его держал: — В каком смысле, Реник? — Он дёрнул рубашку, расстегнул сразу две верхние пуговицы — резко, будто стало тесно. В вырезе красным росчерком мелькнула татуировка. — Ты мне тут не играй, не на сцене. Сам прекрасно понимаешь, о чём я. — Ренегат говорил тихо, сквозь зубы, сжимая кулаки. Вся группа в этот момент разом посмотрела на Мишу в упор. — Вы с ней встречаетесь? Давно? — Чё за допрос, я не понял? — Миша вскинул подбородок, но кадык его дрогнул. — Мы имеем право знать. Сам знаешь почему. Или тебе напомнить? — Ренегат шёл прямо, как танк. На Мишины ужимки он давно не вёлся. — И даже если давно — и чё? Свечку это... держать собрался? — Миша оскалился. — Ты совсем уже страх и рассудок потерял? Два года назад. Ваше «Нашествие». Ты всю группу тогда чуть под суд не пустил. — Несмотря на гул бара, над их столом стало пугающе тихо. — Помнишь, почему и из-за кого?              Миша даже не напрягся — он окаменел.       Вся та рыхлая, наэлектризованная кокаином весёлость ещё держалась на нём, но уже будто трескалась изнутри. Он резко скинул очки на стол. Стекло коротко и жалко звякнуло. Глаза — чёрные, глухие. Челюсть ходила как от тика. Он подался вперёд, почти вплотную к Ренегату. Со стороны это выглядело так, будто Саша заглянул в приоткрытую клетку и понял, что зверь там не просто не спит, он уже в ярости. — Охуел?.. — тихо рыкнул Миша, почти не разжимая побелевших губ. — Я уже понял, что тебе на себя насрать. Но хоть группу ты не подставляй. — Ренегат ткнул пальцем в стол, будто прибил свои слова к липкой поверхности. — Не твоё дело, — челюсть Миши больше не дёргалась, её просто свело. — Пока я в группе — очень даже моё, Мих. Будь аккуратнее. — Саша чуть опустил плечи. — Никогда не знаешь, кто и когда с той стороны решит нам снова резануть по горлу.       Миша сверлил его взглядом так, словно ввинчивал в Сашу ножи. Но рядом вновь показалась Марго, и он с силой вернул лицу наглую и непринужденную ухмылку. — Ну что, малыш, всё в порядке? — Он прижал её к себе за талию. — Угу, — коротко кивнула та, мягко вывернулась из его рук и сразу потянулась к меню.       Паша, чувствуя, что надо развеять это вязкое напряжение, решил сменить пластинку: — Слушай, Марго, — он качнул стаканом пива в её сторону, — а вы как вообще... ну, с Михой состыковались-то? — Марго оторвалась от меню на мгновение. — Да там, за кулисами, — просто ответила она, дернув плечиками. — И чё, Миха просто... типа прикурить дал? — Яша криво усмехнулся. — Да не сопротивлялся особо, — Марго бросила на Мишу короткий взгляд. — Правда, Миш? — Она наглая, — хохотнул тот, довольно сжимая её плечо. — Подошла, разговорились... то-сё... Она тоже в театральной теме, прикинь! — Миша-а, — Марго ткнула пальцем в строчку меню, прерывая его. — Закажи мне «цезарь». И тартар.       Миша тут же послушно вскинул руку, выискивая официанта. Обстановка чуть разрядилась, разговор плавно перетек на грядущее лето. Перед группой снова замаячили не театральные подмостки, а пыль и дым российских фестивалей. — В этом году, кстати, сетка на «Нашествии» другая, — как бы между прочим заметил Поручик. — Слышали? Уже точно всё говорят. Вопрос закрыт.       Леонтьев замер, внимательно изучая дно бокала. За столом все сразу поняли, о чём речь. В воздухе повисло молчание с тем ощущением, что из уравнения убрали главную переменную. Миша этого не заметил или сделал вид. Он изучал вместе с Марго меню, уронив подбородок ей на плечо. Группа несколько удивленно смотрела на то, как легко и буднично она заняла место в его жизни. — Вы всё лето так ездите? — спросила она, не отрываясь от страницы с десертами. — Почти, — ответил Поручик. — Сел в поезд — и так до осени. — Романтика, — усмехнулась она. — Ну, это только первые два дня, — иронично добавил Яша. Поручик снова потянулся к бутылке: — Ладно, давайте за лето. Чтоб без сюрпризов. — Так скучно, блин, — сразу отозвался Миша. — Нам уже хватало «нескучно», — спокойно парировал Паша.       Все чокнулись. Стекло коротко звякнуло, кто-то пролил пару капель на стол. Дальше пошло по накатанной. — За TODD, — ещё раз, уже громче. — За премьеру!       Наливали без счёта. Первая бутылка виски ушла быстро, официанта попросили сразу принести вторую. Миша подливал себе больше и чаще, чем остальным. Скоро его голос, и без того громкий, набрал такую мощь, что легко перекрывал общий гул бара, заставляя людей за соседними столиками опасливо оборачиваться. Он что-то доказывал Яше, широко и хаотично размахивая свободной рукой и грозя снести стаканы.       Марго слушала их внимательно, ковыряя вилкой салат. Ей явно нравилось быть частью этого — рядом с ним, внутри его круга. Миша то сжимал ей плечо, то находил под столом её колено, задерживаясь там. Ему словно всё время требовалось убедиться, что она рядом.       И всё равно — как будто не хватало.

***

      Ближе к одиннадцати парни начали расходиться один за другим. Дома их ждали жены и та спокойная, размеренная жизнь, которая сейчас казалась Мише чем-то абсолютно не досягяемым. Саня Леонтьев уходил последним. Он молча кивнул, бросил долгий внимательный взгляд на Марго и вышел в весеннюю сырость. У них всех были свои якоря. У Миши — только этот стол, пустые бутылки и рыжая девушка в его косухе. — Пошли, — он не стал объяснять, просто потянул Марго за собой.       Они поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Здесь было тише: приглушённый свет, вдали от общей суматохи, грохот музыки с танцпола уже не так мешал слышать свои мысли и друг друга. Мишу узнали сразу. Только кивнули и без лишних слов показали на свободный столик и кожаный диванчик. — Вина ей... красного. И мне повтори, — бросил он подошедшему официанту, даже не глядя в карту. — Я сейчас, малыш.       Он чмокнул её в губы и пошёл в туалет. Ему нужно было ещё немного «белой помощи». Когда он вернулся, походка стала еще более пружинистой. Официант как раз расставлял бокалы, но Миша перехватил его руку с бутылкой прямо в воздухе. — Слышь, постой, это... — голос Миши скакал. Он сам был весь как на шарнирах. — Давай еще сет шотов. Шесть... нет, стоп, давай восемь!       Официант на секунду замялся, но кивнул и ушел к бару. Миша с наслаждением рухнул в мягкое сиденье и сразу потянулся за виски. Рубашка натянулась на спине, обрисовывая рельеф мышц. — Ты не устал? — спросила Марго несколько обеспокоенно. — Я? — он усмехнулся слишком быстро. — Ты что, малыш, вечер только начинается.       Миша не просто коснулся её — он сразу обозначил территорию. Его ладонь легла на колено, тяжелая и горячая, а затем пальцы медленно, с тягучей уверенностью двинулись выше по внутренней стороне бедра. Марго всё ещё сжимала бокал, и тонкая ножка стекла едва заметно задрожала, когда большой палец Миши начал вычерчивать круги, поднимаясь к самому краю белья. Снаружи для всех остальных они были просто красивой парой, отдыхающей в випе. Но под столом разворачивался совсем другой сценарий...       Пальцы Миши без колебаний скользнули под край кружева. Марго тут же застыла. Он не смотрел на неё — продолжал иронично щуриться на танцпол внизу, но хватка на бедре стала жёстче. Он чувствовал, как она начинает медленно плавиться и как её тело постепенно предательски откликается на каждое движение.       Он подался чуть ближе, якобы чтобы лучше слышать музыку, и его плечо прижалось к её. Марго закусила губу, впиваясь пальцами в край кожаного сиденья. В её глазах вспыхнуло что-то среднее между паникой и диким, неуправляемым восторгом. Она хотела его остановить — или, наоборот, притянуть ближе; она сама уже не понимала, теряясь в ощущениях.       Миша чуть усмехнулся. Кокаин делал его желание невыносимым. Публичность, толпа, вспышки света и этот абсолютно интимный контакт, о котором знали только они двое. Миша не просто ласкал её — он присваивал её здесь и сейчас. Себе. В самом эпицентре питерской ночи.       В этот момент к столу снова подошёл официант с подносом. Миша даже не вздрогнул и не убрал руку. Напротив, он чуть глубже погрузил пальцы, продолжая удерживать её на самом краю обрыва, пока парень расставлял шоты. Марго казалось, что она сейчас взорвётся от этого дикого контраста: шум танцпола, гомон за соседними столиками, лицо официанта в полуметре от них — и это невыносимое, влажное пекло под столом, где пальцы Миши абсолютно лишали её воли.       Когда официант отошёл, Миша усилил нажим. Он чувствовал её ответный импульс, ощущал, как она уже не в силах сдерживаться — сама подаётся навстречу его руке. Он усмехнулся — недобро, с собственническим превосходством, — и в этот момент сделал решающее движение. Дрожь прошла по её телу, бедра с силой сжали его руку в попытке удержать ощущение. Марго отвернулась ото всех, уткнувшись ему в плечо с глухим, тихим стоном. — Вот так, — бросил он, вытирая руку салфеткой как ни в чём не бывало, пока она восстанавливала дыхание и незаметно поправляла подол платья.       Марго это удивило. Миша почти всегда был страстным, хаотичным, живущим на импульсе — в нём всего всегда было много, иногда даже с перебором. Но то, что произошло сейчас, было за гранью даже для него. Она смотрела на него чуть дольше обычного, будто пыталась понять, где он сейчас: здесь, с ней, или где-то в другом месте.       Миша в это время молча выпил. Снаружи он всё тот же: расслабленный, чуть развалившийся, с ленивой, наглой полуулыбкой. Он всё смотрел на танцпол, но зрачки оставались неподвижными. Миша медленно провёл ладонью по лицу, задержался на переносице, сильно сдавливая кожу пальцами, будто пытался протереть глаза изнутри. — Ты чего? — спросила Марго. — Ничего, — коротко отрезал он.       Он повернулся к ней, притянул ближе. Уткнулся в её волосы, но не вдохнул — просто прислонился. — «...Сетка другая. Вопрос закрыт...»       На этих словах он словно умер окончательно.

***

      Номер Миши пах старым ковром и сигаретным дымом. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный. Было только начало лета, а оно уже набирало обороты. Кондиционер справлялся слабо. Марго ждала его. Сидела на кровати, подтянув колени, и слушала, как в коридоре за дверью кто-то постоянно проходит — шаги, голоса, потом снова тишина.       Миша пришёл позже обычного. Она наблюдала, как он молча разделся до пояса и включил ноутбук. Экран осветил его лицо, подчеркивая глубокие тени под глазами и залёгшую между бровей жесткую складку. Налил себе рюмку крепкого. Даже не посмотрел в её сторону.       Просто... уже не было сил.       Когда она заговорила, голос прозвучал непривычно тихо: — Я не хочу больше быть… промежуточной станцией. — Он не отреагировал сразу. Только налил ещё. — Не хочу ждать, когда ты устанешь. От всего. От одиночества, от боли… Я не хочу быть местом, куда возвращаются не потому, что любят, а потому, что больше некуда.       Тишина. Он наконец повернулся. Взгляд в упор. — Это из-за неё? — Его голос был слишком ровным. — Нет, Миш. Из-за меня.       Он глубоко вздохнул, отпил ещё, потёр лоб. — Ты хорошая... — наконец выдавил он. — А я не хочу быть просто «хорошей», — она попыталась улыбнуться. — Марго, ты для меня… — он запнулся, подбирая слова. — Я знаю. И это тоже было. Не нужно объяснений.       Марго встала, подошла к нему и коснулась плеча. Кожа под пальцами была горячей и напряженной: — Просто… не разрушь себя совсем. Хорошо?       Миша кивнул. Он всё понимал, и это было самое неприятное. Он стоял потерянный, но уже без единой попытки что-то исправить. — Прости, — сказал он. — Не за что, — ответила она. — Иногда ты не выбираешь, кого любишь. — Марго сжала его пальцы. — Ты был мой, хоть немного... И это уже всё не зря. И, Миш, я останусь сегодня. Хорошо? Просто чтобы побыть рядом в последний раз. А завтра поеду. У меня кастинг в Питере, всё равно надо было собираться...       На это он не смог ничего ответить. Лишь сжал её ладонь. Марго была слишком доброй к нему — к человеку, который уже давно разделил своё сердце на «до» и «после».       ...Эту ночь они распяли на двоих. Миша взял её в этот последний раз с каким-то пугающим надрывом. В его движениях сквозила тяжелая, глухая отчаянность. Это был не секс, а акт долгого, мучительного прощания...       Они уснули, тесно прижавшись друг к другу, слипшиеся, как два обломка после кораблекрушения, которые волна случайно вынесла на один берег. И только под раннее утро, когда бледный рассвет ещё даже не отразился в окне, Марго, стараясь не скрипеть старым паркетом, тихо собралась и аккуратно вышла из номера...       Он проснулся оттого, что в комнате стало слишком светло. Солнечный луч, нагло пробившийся сквозь щель в шторах, пыльным столбом разрезал номер пополам. Миша инстинктивно повел рукой в сторону, ища привычное тепло, но пальцы наткнулись лишь на пустоту.       Один. Было тихо, но тишина была другой.       Марго не было. Как и её вещей. Только маленькая заколка на тумбочке — пластиковая и бессмысленная, оставленная случайно. Или нет.       Он тяжело поднялся, дошел до ванной. В зеркале смотрел человек с провалившимися глазами и серым лицом. Миша плеснул в лицо ледяной водой, долго держал руки под струей, пытаясь осмыслить новую реальность... Вытер лицо ладонями, опёрся о раковину, постоял так несколько секунд. Потом вернулся в комнату.       Тишина никуда не делась.       Он сел на край кровати, на секунду завис, будто пропустил шаг в голове. Рука сама потянулась к телефону на прикроватной тумбочке. Экран загорелся.       Номер он не искал — пальцы набрали его сразу: быстро и точно.       Как будто он не забывался никогда.

***

      Год в Осло пролетел как затяжной стоп-кадр. После того как обломки её гитары разлетелись по сцене Роскилле, всё не развалилось — хотя по всем правилам должно было. Скандал закрыли быстро и жёстко: Стэн разрулил всё деньгами и звонками. Прессу просто придушили. Он выжал для Эрики эту информационную тишину до сухого остатка всей силой юридической машины, которая была в его руках. И хотя видео разлетелось по сети, массового мирового резонанса не случилось.       «Это последний раз, Эрика», — сказал Стэн тогда спокойно, и именно поэтому фраза прозвучала как окончательный приговор. Она кивнула — спорить было не с чем. Позже, уже без посторонних, они сидели втроём: она, Стэн и Макс. Ей пришлось рассказать всё как есть. Как всё закончилось с Мишей. Как её накрыло в тот самый момент и как они оба не смогли с этим справиться.       Макс молчал дольше обычного, Стэн не перебивал — только один раз кивнул, когда она сбилась. Никто не делал из этого трагедию, но никто и не притворялся, что это «пройдёт само». В тур просто добавили врачей, а график не смягчили — наоборот, сделали ещё плотнее, будто внешняя структура могла удержать её вместо неё самой.       Она доездила то лето. Сама не поняла как. Европа шла кусками: лучшие площадки, комфортные гримёрки, одинаковые бутылки воды, теплые влажные полотенца после сета. Она выходила на сцену и делала работу. Иногда на автомате, иногда на злости, а иногда на упрямстве, которое не давало просто лечь и исчезнуть.       Эрика перестала читать. Вообще. Никаких новостей и интервью, никаких случайных упоминаний — она отлично помнила, чем это заканчивается. Поставила себе железный закон. В этот раз она не оставила лазеек: ни «просто посмотреть», ни «одним глазком». Это стало правилом, таким же жёстким и ультимативным, как расписание. Больше не проверять. Не искать.       Не возвращаться.       Потому что ещё раз — она бы уже не выдержала.       Дома терапия заняла место гастролей: те же чёткие часы, только вместо сцены — экран ноутбука и голос в наушниках, который мягко, но упрямо пытался вернуть ей смысл. Жизнь выстроилась в сплошную предсказуемость. Дни складывались один в другой, как аккуратно сложенные вещи. Всё было под контролем. Система, отлаженная годами, работала без помех.              Но ночью контроль рассыпался.       Стоило Эрике закрыть глаза, как железный купол, который она так тщательно выстраивала каждый день, рушился в пыль.       Ей снился отель. Тот самый, на «Нашествии». Но во сне всё шло иначе. Там не было паники и криков, её дрожащих ладоней и Мишиного стыда. Там она переступала черту легко, позволяя его тяжелым, горячим рукам забирать себя полностью.       Во сне Миша был невыносимо реальным: она чувствовала кожей жесткую щетину на его щеках, ощущала горький вкус сигарет на губах. Слышала его неровное, хриплое дыхание прямо у своего уха. Он брал её с той самой первобытной, сокрушительной страстью, которой она так боялась наяву. И Эрика во сне плавилась, вжимаясь в него всей собой...       Она просыпалась резко, как от удара. В комнате царили прохлада и полуночная тишина, но простыни под ней были влажными и скомканными, а тело — наэлектризованным и ноющим от неслучившейся разрядки. Сердце колотилось в горле, выбивая ритм, который не имел ничего общего с дневной стабильностью. Приходилось доводить себя до конца самой. И в эти моменты она уже не могла до конца понять — злится ли на это или просто перестаёт сопротивляться, потому что это единственное, что даёт хоть короткое ощущение… не пустоты.       Эти сны стали её персональным адом и единственным раем. Она ненавидела себя за эту слабость, за то, что подсознание предательски дорисовывало сцены, которых никогда не было. Которые так и не смогли случиться в реальности... Но каждое утро, заваривая свой идеальный чай, она ловила себя на мысли, что с нетерпением ждёт новой темноты.       Пока Осло спал — её память вершила своё собственное, жестокое правосудие.

***

      Эрика стояла у кухонного острова, наблюдая, как в чашке медленно оседает темная заварка. В квартире царила разреженная тишина. Скандинавское летнее утро за окном было ровным, словно мир за стеклом затянули матовым серым шелком. На ней была только свободная футболка, открывающая острые ключицы. И редкое состояние душевного покоя, который был для неё теперь роскошью, а не привычкой.       Через пять минут должна была начаться очередная сессия с доктором Ларсен. Ноутбук уже стоял здесь же, на краю кухонного острова. Эрика привыкла проводить именно эти часы на кухне. Тут хорошо падал свет, а холодный камень столешницы под ладонями помогал собрать себя после очередной рваной ночи.       Макс стал приходить все реже, и все реже занимать гостевую спальню. Это случилось не само собой — Эрике пришлось приложить усилия. Когда она поняла, что в его жизни наконец-то появился другой, ещё кто-то важный — она силой вытолкнула его из своего кокона. Ей стоило больших трудов убедить его, что ей больше не нужен круглосуточный надзор. Эрика чувствовала, как эта их многолетняя, болезненная сцепка постепенно разжимается. Она бы не смогла вынести, если бы он похоронил свою жизнь, пытаясь склеить её собственную.       И Эрика теперь училась принимать эту свою новую пустоту — как признак выздоровления.       Она поправила камеру ноутбука, проверяя, чтобы в кадр не попало ничего лишнего. Вдруг экран её телефона вспыхнул. Стэн. Она приняла вызов, не меняя позы. Просто прижала трубку к уху, продолжая смотреть, как пар поднимается над фарфором. — Да, привет. — Эрика, — голос ровный. Слишком. — Звонил Андрей.       Она замерла в момент. Ложка в её руке не звякнула, она просто застыла в миллиметре от дна чашки. Если Андрей, это значит, что...       Горло сковал знакомый, смертельный холод. — Передозировка. Реанимация в Склифе. Состояние крайне тяжелое, — голос Стэна звучал глухо, будто он говорил из-под воды. — Я узнал от.. неважно, им передал Князев. Со мной связлись тут же.       Эрика медленно закрыла глаза. На секунду ей показалось, что та самая невидимая нить между лопатками наконец лопнула, хлестнув по живому мясу. Темнота накрыла, но лишь на мгновение. Мир вокруг не взорвался. Он просто мгновенно покрылся коркой льда. Жидкий азот от резко скакнувшего адреналина в венах выжег всё лишнее — страх и панику.              Невыносимую боль вытеснила ледяная, прозрачная ясность.       Ради него. — Слушай меня внимательно, — голос Эрики был ровным, без единой лишней эмоции. — Связывайся с доктором Торссоном. Прямо сейчас. — Торссон? Но это… — Стэн осекся. — Да. Исландия. Тот самый госпиталь.       В трубке воцарилась тишина. Стэн слишком хорошо помнил тот год, когда Исландия стала для Эрики с Максом единственной точкой на карте, где время остановилось. Там самая больница в горах. И лучшие врачи в мире, которые умели возвращать людей с того берега. — Эрика, перевозка в таком состоянии — это безумие. Частный борт, реанимационная бригада, ввоз пациента в коме… Это будет стоить… И он может не проснуться. Ты понимаешь все это? — Деньги — это отсутствие решений, Стэн. — Она все таки сделала глоток чая. Горько. Почти невыносимо. — И ещё, — Эрика чуть прикрыла глаза, — С ним полетит Карѝн. Пусть не отходит от него ни на шаг. Скажи ей… — Эрика на секунду сжала пальцами край столешницы. — Скажи, что теперь для неё Миша — это я. Понимаешь? Она должна контролировать каждый вдох, каждую капельницу. — Понимаю, — глухо отозвался Стэн. — Я всё сделаю.       Эрика отключилась, не дожидаясь подтверждения. — Миш... только попробуй не проснуться, — прошептала она.       Кружка в дребезги разбилась о стену.

***

      Аэродром встретил их низкими, давящими облаками, напитанными влагой летних дождей и запахом керосина, который на пустой взлетной полосе казался особенно едким. Частный борт с неброской ливреей застыл у края терминала, окруженный машинами реанимации.       Миша лежал на каталке, обложенный датчиками и трубками. Лицо его, обычно подвижное и хищное, сейчас напоминало гипсовую маску — серое, осунувшееся, с тенями, провалившимися в самые кости. Он пришел в себя два дня назад, но это было еще сложно назвать возвращением. Он смотрел сквозь людей и почти не говорил.       Доктор Торссон был непреклонен. Его голос в трубке звучал сухо и без малейшего зазора для любого маневра. Он не принимал «трупы», он принимал пациентов, у которых был хотя бы призрачный шанс выдержать перелет над океаном. Эрика ждала двое суток почти без сна, не выпуская телефон из рук, пока из Москвы не пришла короткая сводка от Карѝн: показатели стабилизировались до «тяжелого удовлетворительного». Это было зыбкое, пограничное состояние, но Торссон дал добро.       Родители стояли чуть в стороне. Татьяна Ивановна кутала плечи в цветастый платок, хотя на улице стоял июнь. Она не сводила мокрых и красных глаз с сына. Юрий Михайлович казался неподвижным, почти спокойным, но локоть жены сжимал так, что костяшки пальцев побелели. Рядом замер Лёша, пряча руки в карманы брюк. Вся их скорбь была какой-то тихой, домашней, совершенно не подходящей этому собранному деловому пространству.       Семья Горшеневых не сразу приняла эту стальную, почти лишенную эмоций девушку. Для Татьяны Ивановны Карѝн выглядела как вестник из другого, пугающего измерения — слишком безупречная и тихая, с холодными глазами человека, который привык распоряжаться чужими жизнями по графику.       Карѝн говорила по-русски не идеально, с жестким северным акцентом, но её слова имели вес свинца. Она не пыталась сочувствовать, — она знала, что фальшивое тепло сейчас только навредит. Когда в больничном коридоре встал вопрос о подписях на документах о праве перевозить Мишу, Юрий Михайлович долго профессиональным взглядом всматривался в её лицо, пытаясь найти там хоть каплю ложной уверенности. — Вы гарантируете, что он выживет? — спросил он тогда, глядя прямо и твердо. — Нет, — честно ответила она, и этот холодный ответ подействовал на него сильнее любого банального «всё будет хорошо». — Но в Москве его будут лечить по протоколу, — сказала она тогда, чеканя каждое слово. — А в Исландии его будут спасать. Доктор Торссон — лучший в мире. Я буду там. Я не отойду от него.       Это был не уговор, а предложение сделки, где на кону стояла жизнь. И родители Миши вдруг почувствовали: за её спиной стоит сила, которая способна выкупить их сына у смерти. Юрий Михайлович тяжело вздохну, но подписал бумаги.       Группа сбилась в кучу у трапа. Поручик нервно курил, стряхивая пепел прямо на бетон, Яша, Захар и Паша молчали, глядя на то, как фельдшеры проверяют крепления каталки. Леонтьев стоял чуть поодаль, его лицо было абсолютно непроницаемым — он единственный из всех, кажется, до конца понимал масштаб этой «эвакуации» в Исландию.       Андрей подошел к каталке последним. Он наклонился к Мише, всматриваясь в его пустые, едва сфокусированные зрачки. — Давай, Мих, — негромко сказал он. — Там… там тебя починят. Слышишь? И это... Не вздумай фокусы выкидывать.       Миша едва заметно кивнул, сил хватило только на это. Его взгляд на секунду зацепился за лицо Андрея — в нем уже нет привычной ярости или обиды. Только бесконечная, смертельная усталость.       У трапа их ждала Карѝн в лаконичном строгом платье. Никаких лишних эмоций и суеты. Она коротко кивнула врачам и перевела взгляд на Мишу. Для неё сейчас не существовало «легенды русского рока» Михаила Горшенёва. Для неё это был объект, который Эрика доверила ей со словами, ставшими для Карѝн единственным на текущий момент законом. — Пора, — отдала приказ она, разворачиваясь.       Каталку начали медленно поднимать по пандусу. Родители Миши синхронно шагнули вперед, но замерли, понимая, что невидимая черта уже проведена. Карѝн зашла внутрь последней, и тяжелый люк самолета отрезал их мир от того, куда сейчас улетал Миша.       Эрика не прилетела провожать. Все понимали — без слов, на уровне инстинкта — что её появление сейчас станет детонатором. Его сердце, только что запущенное заново, могло просто не выдержать...       Андрей смотрел, как самолет выруливает на полосу. Он чувствовал, что Мишу увозят не просто в больницу, а в какую-то другую реальность, где нет их песен, их историй... И их вечных ссор... Двигатели взревели, заглушая шум аэродрома. Самолет начал разон, за тем резко рванул вперед и через мгновение растворился в низкой облачности, оставив за собой лишь инверсионный след, быстро тающий в сером небе.       Поручик бросил окурок и раздавил его подошвой: — Ну всё, — тихо сказал он. — Улетел наш Суини Тодд.