Нашествие 2011. День третий.

      Я целую тело, синяки и вены Плечи в веснушках и контур обкусанных губ

Я запомнил сон, где мы вдвоем пытали день, морили ночь Пускали кровь своей мечте, она не сохла на ноже

(Электрофорез — Я ничего не могу с собою сделать)

***

      Третий день «Нашествия» начинался с той обманчивой тишины, которая делает вид, словно всё наконец успокоилось. Но под этой тишиной уже жили звуки: техники включали систему, кто-то уже подтягивал линии баса, а где-то вдалеке раздавались голоса невыспавшихся фанатов. Ещё немного — и фестиваль снова раскроет пасть. Громко, жадно, как будто не ел сутки.       Миша шёл через трейлер-парк. Он был пока что в том редком состоянии свежести, которое на фестивалях длится максимум час. Только похмелье давало о себе знать лёгкой тяжестью в висках и сухостью в горле. Возле громадного чёрного трейлера VOID стояли как всегда люди. Не те, кто прогуливается из праздного любопытства, а те, кто терпеливо караулит. В руках блокноты и толстые маркеры, на лицах напряжённое ожидание. Миша миновал их так, будто вообще не заметил. Его походка была уверенной и ровной, движение пружинящее, хищное в своей простоте. Он знал: если притормозить — начнётся толпа. Обычно был не против поболтать, но сейчас это точно не было в его планах.       Охраник VOID с рацией на плече, глядел на него строго, но но не так, как на фанатов, кружащих вокруг трейлера в надежде на автограф. Миша прошёл мимо него, как будто каждый день входил именно в эту дверь. Как ни в чем не бывало он поднялся по ступенькам и постучал: — Это я! — позвал он. — Миш, входи, я сейчас. — ответили изнутри. Он немного удивленно приподнял брови, но повернул ручку и вошёл.       И сразу попал в другой климат: свечи с ровным, тёплым пламенем. Воздух густой, пахучий — смесь эвкалипта и чего-то дорогого и свежего.       Эрика на коврике, в костюме для йоги цвета угольной пыли, обтягивающем и абсолютно неброском, но подчёркивающем тонкую линию талии, изгибы бёдер, вытянутую шею. Волосы высоко заколоты, лицо без макияжа. Она мягко движется между позами из одной асаны в другую. Тягуче, с полной тишиной внутри. Ладони касаются пола, волосы — почти. Лицо сосредоточено. Спина вытянута, плечи свободны, руки в тонкой работе. Её тело словно вода, без резких движений, с абсолютным контролем.       Он на секунду замирает, как зверь в чаще. Увидел.       И теперь не может оторваться. Не потому что пошло — нет. Он не мальчишка. Просто нечасто видит что-то настолько... другое. Спокойное. Выстроенное. Легкое и сильное одновременно. Её спина, вытянутая в «собаку мордой вниз», кажется ему скульптурой. — Подожди пару минут, я скоро уже заканчиваю. — Миша остаётся у стены. Молчит. Не шевелится. Как будто если сделает шаг, то разрушит всё это равновесие ритуала.       Её лицо спокойно, глаза прикрыты. Она знает, что он наблюдает. Но делает вид, что это неважно.       Плечи, гладкая дуга лопаток, тонкая линия поясницы, когда она уходит в глубокий прогиб. Тишина между дыханием. Музыка из ноутбука — низкий ритм, который будто стелится по полу и цепляется за нервы, затягивает. И с каждой секундой Миша чувствует, как что-то в нём закипает — медленно и глубоко. Не просто желание схватить её и утонуть в этом. А то самое восхищение, которое растёт внутри как надувающийся шар, пока не превращается в голод.       Он сглатывает, отводит взгляд. Потом снова поднимает, и она как раз завершает асану. Медленно поднимается, поворачивается к нему. На лице лёгкий румянец, дыхание учащённое. Миша всё ещё стоит, упершись лопатками в дверцу кухонного шкафчика, руки в карманах джинс — будто пытается спрятать от неё всю ту силу, что сейчас в нём поднималась. Он всё же сделал шаг к ней. Она — второй и гораздо смелее. Теперь между ними меньше ладони. Эрика видит его глаза: тёмные и глубокие.       Она сама потянулась к нему.       Сначала едва касаясь носом шершавой щеки, потом — мягкое прикосновение губ к его. Миша выдохнул резко, будто не ожидал, что ощутит её так остро. Его ладонь тут же легла на её талию уверенно, как будто вернулась на своё место. Вторая рука поднялась до шеи, где линия волос. Кончиками пальцев он прошёлся по коже под ухом. Она прижалась к нему корпусом — осторожно, но смело. И Миша понял: всё, что он держал внутри, уже не спрячешь.       Притянул её к себе так, что между ними не осталось ничего. Его дыхание стало горячим и неровным. Он поцеловал глубже: жадно, настойчиво, будто наконец сорвал пломбу, которую сам же и ставил. Слегка прикусил её нижнюю губу. Затем его рот скользнул ниже — к шее. Он задержался там, чувствуя вкус кожи, соль её пота после тренироки, и тихо, почти сердито выдохнул: — Ты... — слова потерялись в поцелуе, превратились в тяжёлый, голодный звук.       Её ладонь зарылась ему в волосы, чуть сжала у корней. Он лишь крепче обнял талию. Чувствовал, как у неё дрожит дыхание. Как сердце бьётся, почти в такт его собственному. Миша ощутил, как всё внутри рвануло вперёд: слишком быстро. Тело выдало его раньше, чем мысль успела сказать «стоп». Миша чуть сменил хватку, убрал руку с её талии — осторожно, чтобы не выглядело так, будто он отдёргивается. — Эй... — он выдохнул ей в губы. Голос сорвался на шёпот. — Я... слишком.       На её лице ни тени отторжения, только растерянное тепло. Миша видел это, и поэтому становилось только труднее. Он провёл большим пальцем по её щеке — коротко, как извинение. Стоял перед ней, всё ещё горячий и пытался дышать ровно, хотя сердце неистово било в рёбра как кулаком в дверь.       Он удержал себя, хотя каждая клетка его тела рвалась обратно к ней. — Кажется, я это... забыл сказать доброе утро. — Добавил легкости в момент шуткой, аккуратно, не акцентируя, чуть одергивая футболку вниз. — А мне кажется, как раз нет. — Эрика хитро пришурилась. — А Макс? Он ну.. где? — Миша кашлянул, будто сбрасывал последнее напряжение с себя. — Он же... обычно, как твоя тень. — Вспомнил внезапно, что у нас сегодня концерт. — Эрика усмехнулась. — Что-то там на площадке не так отстроили. Улетел исправлять. — Миша хмыкнул, потом приподнял бровь, внимательно глядя на неё. — Значит... ты решила пока, заняться...? — Да. Йогой. — Слушай, — он почесал в затылке, чуть смутившись, — это э-э… ну… классная штука, эта йога получается. Прям... очень. — Он повёл рукой в воздухе, очерчивая её фигуру: неловко, но честно. — Не знаю, как сказать... — усмехнулся. — Ты... ну... отлично выглядишь. Типа секси. — Ну, когда мы с тобой познакомились, на мне была только изолента и прозрачная юбка сеткой. — Эрика вытерла лицо полотенцем. — Но спасибо.       Миша всё наблюдал за ней и пытался понять. Осторожная. Всегда на дистанции.       А сейчас...       Она перекидывается колкостями легко, как будто всю жизнь могла это делать. Смотрит прямо, не уходит в тень. Флиртует, неосознанно или специально — он не знал. Словно кто-то снял мутную плёнку с её света, и он хлынул весь разом. Будто её наконец стало видно. И эта ясность захлёстывала — больше, чем можно было бы вынести это спокойно.       Но так же он всё равно понимал: и пусть сейчас она улыбается — внутри может всё рухнуть разом от одного его неосторожного движения.       Эрика решила вернуть моменту нейтральный тон, хотя в её глазах всё ещё дрожал тот же огонь, что и у него. — Ты будешь кофе? — спросила она, чуть пригладив рукой волосы у виска, словно это могло собрать обратно контроль, который ускользал. Миша кивнул сразу, без паузы: — Ну... да. Буду, спасибо. — сказал он, стараясь звучать просто, а не так, как будто его только что выдернули из поцелуя, где мир закончился на её шее. — Только подожди, я быстро приму душ, хорошо? — сказала она, взяв чистое полотенце. Миша почувствовал, как его ладони — ещё недавно уверенно державшие её, снова становятся бесполезными, не зная, куда деть себя. — Угу. Иди, — выговорил он, — Я... подожду, конечно. — Она кивнула — коротко, и скрылась за дверцей мини-ванной, щёлкнул замок.       Тишина сразу стала слишком громкой.       Миша остался стоять почти посреди её пространства, как что-то большое и неуклюжее в этом хрупком стеклянном ящике. Он медленно выдохнул и сжал челюсть, переводя дыхание. Осмотрелся: идеально сложенные полотенца, будто никто ими ещё не пользовался, рядом лежали её наушники, аккуратно свернутые шнуром по кругу. И, кажется, что каждая вещь говорит: это её территория. Чистая и требующая уважения.       И он, такой весь крупный, горячий, с дрожью под кожей в центре этого идеального порядка.       Ему почему-то стало даже смешно, словно он оказался в ловушке, из которой не хочет бежать. Вода за дверью включилась. И от этой простой бытовой детали у Миши внутри снова всё туго закрутилось. Мысль, не такая уж сложная: она там, за тонкой перегородкой, обнажённая, мокрая, всего в нескольких шагах. Он прикрыл глаза и тихо стукнул затылком о стену, чтобы хоть немного выбить из себя это сладкое безумие. Но образ возвращался ещё чётче, как запретный вкус, от которого только сильнее хочется. Миша тяжело опёрся руками о стол, чтобы не дать телу сделать что-то глупое и слишком честное.       Решил отвлечься и осмотреться. На полке возле зеркала стояла её косметичка — чёрная, минималистичная, и рядом чехол для очков. Те самые, в которых она пряталась от мира. У стены: их с Максом чемоданы, строгие, с аккуратными бирками, а над ними стеклянные баночки с сыворотками и кремами в мрачных, словно аптечных флаконах, деловито выстроенные в один порядок, как команда специалистов. Воздух пах чистотой и чем-то холодным, вроде эвкалипта. За приоткрытой шторкой виднелась её не заправленная кровать. На подушке вмятинка от головы, светлый волос. На простыне едва намеченная линия её тела.       Вода в душе прекратилась. Движение за дверью: лёгкое шуршание полотенца по коже. Миша потер лицо. Он вдохнул поглубже её запах, смешанный с паром. В висках щёлкнуло. И мысль, от которой он хотел сбежать, снова вернулась. Когда она выйдет — нужно будет выглядеть спокойным и нормальным. Уверенным. А не тем, кто секунду назад представлял, как вода скользит по изгибу её спины.       Кажется, это утро собиралось быть самым долгим в его жизни. Но самым правильным несомненно.       Эрика вышла из душа в длинной свободной футболке. Влажные волосы оставляли на ней тёмные пятна. — С легким паром... что ли. — Хмыкнул Миша. — О, спасибо! — Эрика взяла с полоки какую-то стеклянную баночку. Вылила немного прозрачного средства на ладонь, и неторопливо растёрла по коже: вдоль скул, по линии подбородка, вверх к вискам — уверенными, почти медитативными движениями.. — А ты чего, ну... Так рано? — спросила она, взглянув на него в отражении. — Да, я на самом деле проснулся, подумал что ещё делать, решил сразу к тебе. К тому же... — Миша почасал шею слегка смущенно, — У нас сегодня с тобой вместе ну, это... последний день же перед отъездом. И чё время зря терять, да? — Эрика перестала водить пальцами по коже. Она медленно подняла глаза на его отражение, и Миша заметил: её зрачки расширились.              Она думала о том же. — Да, — тихо сказала она, возвращаясь к своему уходу. — Сегодня много всего нужно успеть. — Миша понимал, она вкладывает в "много успеть" не только подготовку к их концерту и само выступление.       Он постоял молча, будто выбирая точку на полу, куда безопаснее смотреть, чтобы не провалиться в неё снова. Но глаза всё равно возвращались к отражению. Вдруг она задела локтем одну из баночек, но быстро поймала её в полёте. — Ого, ты шустрая. — Миша даже не успел понять, как это произошло. — Это всё Макс меня тренирует, — Эрика пожала плечами. — «Будь быстрее, чем гравитация». — со смешком процитировала она.       Некторое время Миша молча за ней наблюдал, но всё-таки задал вопрос, который всё ещё не давал ему покоя со вчерашней ночи: — Слушай… — внутри него было волнение, но он сумел справиться с голосом, — ты… как после ну.. вчера? Нормально? — Вопрос был простым, но под ним лежало то, что они оба помнили: как он не остановился, когда должен был, и позволил моменту решать за него.       Эрика не сразу ответила. Она закончила наносить уход, затем опустила баночку на полку. Пошла к плите и занялась кофеваркой, не спеша. — Всё хорошо, не переживай. — спокойно сказала она. — Эм, ну ок, — отозвался он коротко-грубовато, — Я просто… хотел убедиться. — Ну, как я тебя сегодня встретила, кажется, в этом и есть ответ, нет? — Опять эта тёмная искра в её глазах.       Миша не успел ответить, как входная дверь распахнулась с лёгким скрипом, и на пороге возник взъерошенный Макс. — Скажите мне, — начал сразу он, заходя внутрь и раздраженно скидывая кеды у порога, — почему каждый раз, когда мы приезжаем на любой фестиваль, наши звукорежиссёры уверены, что все само настроится и заработает? Да, конечно. Ещё пусть сцена сама построится и публика сама себе похлопает? Это что, хобби такое испытывать меня? Привет, Миш, — сказал он так ровно и обыденно, будто встретил его тут уже двадцатый раз за сегодня, и пожал ему руку. — Устранили неполадки? — спросила Эрика ровно. В её интонации чувствовалось: подобные сцены уже их привычный быт, где Макс и паника — синонимы. — Да, — Макс тяжело опустился за стол, будто весь этот мир лежал у него на плечах. — Но ценой моей души, пяти нервных клеток и одного ожидаемо покалеченного звукорежиссёра. — Он взял кружку, которую Эрика поставила перед ним, и сразу отпил большущий глоток. — Горячий, мать твою, — прошипел он, но продолжил пить, будто не мог решить: нравится ли ему это или нет. Миша хмыкнул и, чтобы не просто стоять столбом, тоже присел.       Эрика обойдя стол, опустилась на край углового диванчика, рядом с ним. Слишком близко, чтобы это можно было списать на случайность: их колени встретились, и она не отодвинулась. Он тоже. Миша ловил каждую долю сантиметра между ними. Она поставила перед ним чашку, свою обхватила ладонями, медленно вдыхая теплый аромат.       Макс глянул на них, иронично подняв бровь: — А что у нас тут за утренние посиделки? — Просто кофе, — Она закатила глаза. — И, Максим, — сказала уже с лёгким предупреждением в голосе, — пожалуйста, делай вид, что ты не хочешь убить кого-нибудь хотя бы до обеда. Или уволить. — Я? — Макс театрально распахнул глаза, подняв брови в фальшивой невинности. — О святой Лемми , просто… ох, мне иногда хочется уехать в горы. Навсегда. Без людей. Особенно без тех людей, которые путают левый и правый канал третий год подряд.       Миша же пил кофе и с трудом отвлекал свои мысли от того, как хорошо на Эрике сидел этот дьявольский костюм. Напряжение между ними чуть рассеялось, но не исчезло. Оно просто переложилось глубже — в полу-улыбки, их жесты, в то, как он следил боковым зрением за оголённой линей её бедра. — Знаю это чувство, — вдруг сказал Миша, ставя кружку чуть громче, — Когда всё идёт… ну... не так. — Он поискал слова рукой, как будто пытался поймать их. — Ты вроде и отчекал всё, всё проверил, а потом какой-то придурок в последний момент... — он легко стукнул ладонью по столу, — перекладывает провода не туда. Или свет хреново выстроен. И... всё. Хуйня выходит. — Макс посмотрел на него так, словно Миша сказал верный тост: — О! Ты меня понимаешь. Приятно знать, что от таких вещей страдаю не только я. — Ну, — добавил Миша, уже спокойнее, — зато... когда всё срастается. — Он усмехнулся, чуть опустив глаза. — Это лучший кайф. Ради него и... терпишь всё вот это вот безобразие. — Согласен. — Макс отсолютовал ему своей кружкой.       Эрика в это время чуть покачивала ногой под столом, явно обдумывая что-то. — Та-ак... — начала она вслух, уже обращаясь к Мише, — а мы чем с тобой сегодня займемся? — Миша рядом в этот момент сосредоточено размешивал сахар. — Ну-у... — протянул он, — можем, типа это... снова пройтись по площадке. Посмотреть что да как. Потрепаться... — он на секунду запнулся. — Скукотища. И неудобно, — заключила Эрика безжалостно. — И толпа как всегда будет у нас на хвосте. — Она перевела взгляд куда-то на кухонный угол, покусывая губу — мысль уже созрела. Макс поднял голову, чуя беду.       Эрика вдруг щёлкнула пальцами, будто фиксируя решение: — У нас же всё ещё есть забронированный Стэном номер в отеле. — Сказала буднично, как будто в ту же секунду не взрывала реальность в паре сантиметрах от Миши.       Макс застыл с кружкой у губ. Миша чуть не подавился кофе. Чуть. — Этот, который... — он попытался погасить азартную вспышку в глазах. — В котором вы должны были типа... жить изначально? — Угу, — кивнула она. — Пока я не решила жить в трейлере. — Она, не скрывая, бросила нежный взгляд на Мишу, как на причину.       Макс, постукивал пальцами по кружке в одном ритме, явно пересчитывал уже в уме все последствия. А Эрика продолжила, мысли её бежали: — Номер свободен. И там есть все, что нужно: нормальный свет, зеркало, душ. Ассистенты привезут костюм и косметику туда же. Я смогу спокойно подготовиться к концерту.              Она просто говорила про логистику и удобства.       А предложила пространство без свидетелей.       Миша пытался выглядеть флегматичным, но получалось плохо. — Ну... — он почесал бровь, будто это помогало думать. — Звучит... удобно. Вроде. — Макс поставил кружку на стол слишком аккуратно. — Та-а-ак, — протянул он медленно, явно получая удовольствие от происходящего, — вы двое... вместе в... номере? — Эрика посмотрела на него с таким видом, словно просто решала очередной рабочий вопрос: — А что такого? Мы и так будем вместе сегодня весь день. В номере же тише и спокойнее. И людей нет. — Макс задумчиво запустил ладонь в волосы. Потом перевёл внимательный взгляд на Мишу, оценивая его реакцию.       Тот медленно откинулся назад, расслабил плечи: слишком спокойно для того, что происходит в данный момент. — Звучит классно, — сказал он ровным голосом, не выдавая предвкушения. — Ну... это реально, кажется, лучший вариант, на самом деле. — Макс вздохнул, будто смиряясь с судьбой: — Ладно. Я понял. Я всё понял. Только, ради бога, успейте к началу. Если вы двое меня подставите — у меня будет сольный концерт.       Миша посмотрел на Эрику в упор. И понял две вещи одновременно:       Он нервничает. И он хочет этого так сильно, что едва дышит.       Эрика сделала последний глоток кофе, поставила кружку, повернулась к нему — вся в утреннем свете и обычной мятой футболке, еще влажные волосы мягко лежали на её плечах: — Тогда... — она чуть приподняла брови, — Я соберусь и выходим? — Миша кивнул медленно. — Да.       Его мысли были простые и абсолютно не предназначенные для обсуждения. И именно поэтому он не мог отвести от неё взгляд.

***

      Чёрный автомобиль с тонированными стёклами ждал их на выходе из трейлерного городка. Водитель — мужчина в идеально выглаженной рубашке, открыл заднюю: Эрика села первой, Миша за ней. Дверь закрылась с глухим щелчком и отрезала их от внешнего мира. Джип мягко тронулся с места. Внутри прохладный воздух, запах кожи и дорогого освежителя. Снаружи пыль и жара, оставшиеся позади. Пока молчали. Но это было не то неудобное молчание, где слова закончились.       Эрика смотрела в окно, будто проверяла, всё ли под контролем. Но глазами всё время ловила Мишино отражение в стекле.       Почему все же именно так?       Она знала ответ.       Потому что с ним она впервые поняла: близость может не ранить.       Как будто после долгого сбоя её система пришла в себя. Словно эта тяга не угроза, а долгожданное, то самое... исцеление. Ей было страшно признаться даже самой себе: она хотела чувствовать снова. Её не тянуло к какой-то абстрактной близости — её тянуло именно к нему.       Это — новая для неё жажда. Сильная. Опасная именно тем, что не страшная.       И ещё. Завтра они разъедутся. Осло. Питер. Она впервые с болезненной тоской ощутила, что может потерять шанс, который жизнь дала ей слишком поздно...       Миша сидел рядом — ровно. Казалось, ему было абсолютно комфортно: ноги широко, спина расслаблена. Внешне спокойный. Мужчина, который держит ситуацию в руках. Но пальцы были в кулаках, словно он прятал простое желание — дотронуться до неё.       Машина мягко качнулась на ухабе. Эрика едва заметно коснулась его колена. Миша повернул голову к ней: — Всё норм? — Но в голосе больше, чем вопрос. — Да, — сказала тихо. — Просто... думаю. — Он кивнул, не отводя взгляда. — Я тоже, — признался он будто бы между прочим.       Эрика опустила взгляд на свои ладони, сжала пальцы в замок, чтобы скрыть дрожь. И снова посмотрела на него: — Когда мы доедем... — она сделала короткую паузу, не теряя уверенности, — давай не будем... торопиться. Ладно? — Мы и не торопимся, — сказал он. — Мы только начали.       Между ними по коже шёл ток: не больно, но невозможно не чувствовать.

***

      Отель встретил их стандратной провинциальной усталостью: обшарпанная стойка ресепшена, поблёкшие ковры с узором, который уже никто не помнил. Стены были выкрашены в выцветший бежевый, что когда-то, возможно, был кремовым. Лампы в мутных жёлтых плафонах иногда мигали от скачков напряжения. Всё скорее «держится из последних сил». Но для них двоих сейчас — самое то. Без других лиц и взглядов.       Они поднялись по узкой лестнице, потому что лифт здесь застревал чаще, чем ездил. Эрика шла чуть впереди, и Миша видел, как она машинально поправляет выбившиеся волосы — жест, за который она обычно прячется.       Остановилась у двери, достала ключ — простой, чуть поддернутый ржавчиной. На секунду замерла, будто проверяла своё решение ещё раз. Все же вставила в скважину.       Замок щёлкнул.       Дверь открылась.       Номер был обычный, но тут уже ощущался её мир, аккуратно уложенный поверх чужого. Ассистены тут уже успели пройтсь вихрем перед их приездом. У стены двуспальная кровать. Белье пахнет свежестью, застеленное тяжелым кашемировым пледом. На тумбочке как всегда бутылки воды из стекла. На столике орехи и ягоды. Её люди даже заменили пластиковый мусорный пакет на бумажный — VOID этого требовали в каждом райдере. Но всё равно — это был старый фонд и советская геометрия, с которым ни свечи, ни порядок до конца не справятся.       Эрика прошла внутрь первая, поставив свою пухлую дорожную сумку на кресло. Миша закрыл дверь за собой, с интересом осматриваясь. — Ассистенты ещё пришлют остальные вещи к вечеру, — сказала она, скользнув пальцами по столешнице и задержав взгляд на программке с таймингом вечернего выступления. — У меня будет время... собрать себя перед сценой.       Она обернулась, будто проверяя, действительно ли он вошёл. — Здесь лучше, — сказала она. Не про номер и не про удобства. Он всё понял. Миша сделал пару шагов вперёд, но держал расстояние, как и обещал: не спешить. — Эрика, — сказал он тихо, как предупреждение и как просьбу одновременно.       В нём было столько всего, что её обычно пугает: влечение, голая честность и... желание. Но которое не давит. А замирает перед ней, будто спрашивая. Эрика вдохнула глубоко, но тут не было места панике. Как и не было темноты, где она снова превращалась бы в самую девочку, которую никто тогда не защитил... — Я хочу... — она запнулась на полуслове, но не отвела взгляда. — Хочу провести с тобой этот день. Весь... который остался. И.. и ночь. — Миша увидел, что она сама удивилась, как легко это прозвучало.       И как правильно.       Он хотел притянуть её к себе сразу. Но не сделал этого. Вместо этого он кивнул — серьёзно, будто давал ей слово: — Хорошо, — сказал он хрипло. — Я с тобой.       Да. Миша не спешил.       Но он не даст этому шансу пройти мимо.       Он создал безопасность, и дал ей право выбора самой.       И если она выбрала его — он уже никуда не отступит.

***

      Эрика начала расклыдваться. Вытащила из сумки пару вещей первой необходимости, словно строила свой маленький остров порядка посреди старых стен. Миша тем временем потыкался по номеру, осматриваясь. Сходил проведал ванную и туалет. За тем нашёл пульт от телевизора, который ожил, мигнув пару раз, просыпаясь с шипящим трескующимся звуком. На экране появился какой-то утренний выпуск про погоду в Тверской области и рыбачащее население местных озёр. — Ну, хоть работает, — хмыкнул он, бросив пульт ближе к подушкам. Эрика озорно выгнула бровь: — Есть предложения получше? — Ну... — Миша задумчиво провёл ладонью по животу, — если мы собираемся валяться и смотреть телек... — он кивнул на экран, где мужчина в резиновых сапогах рассказывал про лесных клещей, — То... — Он решительно стянул футболку через голову. — Я... э-э... в трусах же могу остаться? Ну... валяться в джинсах в кровати такое себе, а? — он глянул на неё через плечо, будто проверяя реакцию. — Ну, Миш, я тебя уже видела в трусах — на озере в том году. Думаю, переживу повтор. — Со смешком ответила она. — Ладно тогда, — выдохнул он облегченно и расстегнул джинсы.       Бросил их на спинку кресла и нырнул под одеяло на кровать, откинувшись глубоко, и с наслаждением ощущая наконец-то под спиной мягкий матрас, а не жесткую поверхность койки трейлера.       Эрика, подцепив ту самую футблоку, которая ещё хранила тепло его кожи, зашла в ванную — на пару минут, вышла уже в ней: чуть великоватой, но ткань мягко обтягивала тело там, где не должна была, и Миша обратил на это внимание слишком быстро. Он поднял взгляд. И не стал его прятать. Не стал делать вид, что случайно. Смотрел прямо, спокойно, с тем особенным вниманием, в котором не было пошлости — только живая, тихая жажда.       Эрика прошла пару шагов, но всё-таки замерла у кровати. — Ты чего? — спросил он. — Я... — она сделала паузу, будто подбирала слова, — я не знаю, как быть, когда на меня смотрят вот так... — Плечи чуть дрогнули, вздохнула. — Но я... я хочу, чтобы ты смотрел. — Миша чуть усмехнулся: — Слушай, ну… это же нормально, — он сел более прямо, облокотившись на подушку. — Когда нравится человек, ты ж не будешь стоять как статуя, делать вид, что ничего... э-э-э.. не чувствуешь? — Эрика замедленно кивнула. — Ну вот. И это не значит, что я сейчас, там ну... — он махнул рукой, подбирая слова, — сорвусь и кинусь на тебя. У меня между прочим ещё башка есть. — Он снова вытянулся более расслаблено. — Желание — это ж не беда. Беда, когда без головы. Так что это... не парься. Ложись, давай просто полежим, матрас тут кайфовый.       Его простота и незамутнённая искренность убрали весь налёт напряжения. Эрика подошла и спокойно легла рядом, откинувшись на подушки. Протянула руку к пульту, чтобы переключить новости на что-то хотя бы не про клещей. Миша на секунду прикрыл глаза. Похмелье стало как будто мягче, когда она была совсем рядом с ним, на одной кровати. Даже сексуальное напряжение сжалось до совсем небольшого комочка где-то внизу. Он почувствовал, что ему просто хорошо. Вчера он только мечтал быть с ней вдвоем в номере — а сегодня мечта вдруг стала реальностью, пусть и такой осторожной. Но этого момента ему сейчас было более чем достаточно.       Эрика полистала каналы, щёлкая пультом небрежно — стандартная гостиничная подборка: новости, невнятный фильм, который не видел, кажется, никто, кроме самого режиссера, что-то с сильными помехами. И вдруг на экране вспыхнул логотип BRIDGE TV. Не успев даже подумать, Миша вытянул руку: — Стой, стой! Оставь тут. — Эрика опустила руку с пультом. Да, это пожалуй, был лучший из вариантов. — Во, нормальный, блин, канал, наконец-то!       Там как раз играл "Evanescence — Bring Me to Life". Эрика чуть улыбнулась: — О, это было в школе у всех на репите. — Романтичные сопли и страдания на крыше, но в целом пойдет. — Миша уложил скептично руки на груди. Эрика колко глянула на него. — А тебе сложно угодить, да? — Да я это... потяжлее люблю. — сказал Миша, откинув голову на подушку. — А у тебя кстати, что в обычно играет? — Эрика убрала громкость чуть ниже. Миша поднял глаза к потолоку: — Я это.. по британцам больше. Ну эти: Sex Pistols, Misfits... Ну и вся эта старая школа. — А я вот больше за темноту, знаешь? Когда всё рычит, давит, но как будто лечит. — Она наклонила голову. — Type O Negative, Nine Inch Nails, иногда Aphex Twin. — Нормально ты так... Для девчонки. — Миша чуть прищурился. — Ещё люблю Perturbator. И вот этих кстати, — она ткнула пальцем в экран, где теперь шёл клип "The Prodigy — Firestarter". — Это как будто я очищаюсь. Мрак изнутри — мраком снаружи. Вся подобная музыка... — Во, "Продиджи" — уважаю, — оживился он. — У них драйв есть, не эта гребаная синтетика. — Тогда тебе бы Exploited зашли. Или эти... GBH. У них звук как кирпич по башке — зато честно. — Я люблю, когда честно. — Ну, значит, мы не такие уж разные, — сказал он.       На экране вспыхнул новый клип — чёрно-белый, с перекошенными лицами и тяжёлым светом. Мэрилин Мэнсон, карикатурно разрисованный, как ожившая кукла из фильмов ужасов. Миша сразу ощетинился, почти инстинктивно: — Бля, вот этого я не перевариваю, — сказал он, морщась. — Пугало блин. — Эрика не отрывала взгляда от экрана. — А мне нравится. У него крутая и качественная музыка. Он знает, что делает. Просто... вот такой образ у него, не для всех. — Да ну его, мерзкий он всё равно. — отмахнулся Миша. — А ты попробуй отделить образ от творчества, — спокойно сказала она. — Он не обязан всем нравиться, но от этого качество его музыки же ведь страдает? — Она не спорила, но будто говорила очевидные вещи. Миша иронично перевёл на неё взгляд, чуть прищурившись: — А ты, значит, защищаешь чудиков всяких, да? — Я защищаю тех, кто делает достойные вещи. — Просто сказала она — Не люблю, когда путают сцену и жизнь. — Миша перевёл взгляд обратно на экран: — Ладно, может, и есть в этом смысл, — пробормотал он. — но это не отменяет того, что он стрёмный фрик. — Упрямо ответил он. Эрика мягко улыбнулась. То что у Миши крутой и упрямый характер — она видела уже давно.       Телевизор гоорел приглушённым светом, в углу потрескивал пластик старенького кондиционера. Миша лежал на спине, закинув руки за голову, наблюдая за мигающими картинками на экране. Рядом — дыхание. Чужое, ровное и успокаивающее. Время притормозило...       Он повернул голову к ней. Эрика растянулась рядом с ним на боку, футболка слегка задралась, одеяло съехало, обнажив полоску кожи на бедре, вся такая — расслабленная, без брони, без этих её идеально сведённых контуров. Смотрела в экран телевизора, но зрачки замерли. Миша протянул руку... осторожно. Положил ладонь на её живот — тёплый, дышащий ровно. Не притягивал. Просто почувствовать, что она рядом. Она скользнула тут же ближе, буквально на пару сантиметров. Но эти сантиметры, как прыжок. — Так нормально? — спросил он хрипловато. — Да, — сказала она, взглянув ему в лицо. — Слушай, я это... ну, стараюсь, — говорит он. — Что именно? — Не делать того, чего, может, ты не хочешь... — Она медлит. Смотрит в его глаза. — Может, я как раз этого и хочу. Просто не умею сказать...       Он подтянулся на локте, чтобы быть ещё ближе. Почувствовал, как её нога коснулась его — тёплая и гладкая. Эрика наклонилась к нему и поцеловала сама. Медленно и очень намеренно. Он ответил ей мгновенно, всё больше нависая над ней. Она скользнула рукой вниз, от груди — к животу. Просто машинально провела, изучая. Но Миша немного дёрнулся и поймал её запястье: — Ещё раз так — и я забуду, что обещал вести себя прилично... — Он сказал это почти шёпотом, но так, что слова легли ей прямо под кожу. Опасно, но будоражуще.       Они продолжили целоваться, и это было совсем иначе, чем утром — они растягивали каждый миг. Уже не нужно было никуда друг от друга спешить. Его язык скользнул вдоль её нижней губы. Она позволила, открылась, ощутила его вкус — кофе, вчерашний алкоголь, и что-то неуловимо мужское — всё это томительно плавилось и стекало вниз. Она провела ладонью по плечу, чуть притягивая к себе, наслаждаясь его горячей гладкой кожей. Мишина рука перешла с её талии на спину под футболку. Он чувствовал под пальцами каждый её позвонок, каждую впадинку. Весь мир сузился до точки соприкосновения: до жара его тела над ней, до её ноги, все еще касающейся его голени и до тонкой ткани, отделявшей их друг от друга.       Миша перенес ладонь со спины под футболкой и остановился у рёбер — на той самой границе. Он поднял глаза, встречая её взгляд на расстоянии дыхания: — Можно? — тихо, сухим голосом, который ему стоило усилий удержать ровным. — Я... хочу... потрогать тебя, ну... здесь. — Он указал взглядом выше — ей на грудь. Эрика замерла на секунду, не пряча ни малейшей эмоции: желания и доверия. — Да, — сказала она тихо, но абсолютно уверенно. — Можешь. — Миша выдохнул, почти с облегчением. И двинулся медленно наверх. — Если что-то... не так, — произнёс он, — это... тормозни меня тогда. — Он улыбнулся краем губ — опасно, красиво, так, что у неё внутри всё сжалось приятным страхом. — Да, — ответила она сразу.       Она не только разрешала.       Она хотела.       Его ладонь обхватила мягкую небольшую округлость, и большой палец нежно, буд-то случайно, задел её сосок. Эрика тут же чуть дернулась от слишком острого удовольствия. Воздух в её лёгких застрял, она закусила губу. Миша невольно улыбнулся, замечая, как она откликнулась на его прикосновение: — Тебе... нравится, да? — Низко, с довольной ухмылкой, словно поймал её на честности тела. Вместо ответа ощутил, как её ногти вонзились ему в плечо. — Я понял. — Миша фыркнул и снова наклонился за поцелуем, продолжая ласкать её грудь.       Он чувствовал, как её тело движется ему на встречу. Его ладонь под её футболкой знала, куда идти, потому что она сама подсказывала — дыханием, лёгким стоном, тем как цеплялась за него сильнее с каждой секундой. Он на мгновение оторвался, чтобы увидеть её глаза: широко смотрящие на него, потемневшие и блестящие. — Если тебе так хорошо от моих рук… — он провёл пальцами по особенно нежному месту, снова ловя её реакцию, — интересно, какой ты будешь, когда я всерьёз возьмусь за дело, м? — Без понятия, но... Ты ведь поможешь узнать? — Она сказала это тихо, но абсолютно серьезно. Эта фраза ударила в него сильно. Миша почувствовал, как в нём поднимается этой знакомой сносящей волной внутренний огонь — тот, что обычно он тратил на сцене.       И в постели.       Эрика снова ощущает его руки — настойчивые, но не грубые. Он словно проверяет, где именно она откликнется первой. Ткань футболки постепенно поддаётся под его ладонью, поднимается выше, и прохладный воздух наконец касается открытой кожи. Она не сразу поняла, что теперь почти обнажена перед ним, и этот миг уязвимости заставил сердце заколотиться совсем где-то в горле. Миша же замер и отстранился чуть-чуть, настолько, чтобы увидеть. Провёл большим пальцем по линии её ребра, потом обнял грудь ладонью, медленно, почти благоговейно: — Вот же.. чёрт.. — Рыкнул он, снова наклоняясь. И теперь там, где только что были его шершавые пальцы — теперь губы.       Он целовал обнаженную нежную кожу, словно пробуя её на вкус, а его влажное дыхание прожигало её насквозь. Эрика не прикрылась. Она выгнулась навстречу — и это было самым искренним «ещё», которое только могло быть.       В один из таких моментов Миша поймал себя на том, что уже слишком ощущает её. Слишком близко, слишком давно хотел и слишком много фантазировал о том, какой она будет рядом с ним. Тело предательски выдавало возбуждение, и не хотелось, чтобы она это почувствовала раньше времени. Тонкая ткань трусов уже точно не могла скрыть того, что творилось с ним внутри. — Эрика... — хриплый голос сорвался, чуть тише обычного. — Я сейчас... могу потерять себя, правда. — Она провела ладонью по его щеке. — Но, мы можем, пробо... — прошептала она. — Ты не понимаешь, — Перебил её и закрыл глаза на секунду, почти зло выдохнул — от желания, от того, как она позволяла себе хотеть так свободно рядом с ним. — Если я пущу всё на самотёк... Блин, я могу ну... сделать шаг дальше, чем ты готова сейчас, понимаешь, да? — Она прикусила губу от попытки собрать себя в кучу.       Она хотела много.       Но это «много» всё ещё было пугающе новым.       Миша расслабил хватку совсем чуть-чуть, перенёс ладонь с её груди обратно на талию, мягко опустил ей футболку вниз.       Сильная рука.       И контроль. Но не над ней, а над собой. — Я никуда не спешу, — сказал он уже ровнее, но всё ещё с тем низким слегка придушенным тоном, от которого у неё бежали мурашки. — У нас ещё целый день. И ночь, если ты захочешь. — Она вдохнула глубже. Положила руку ему на грудь — туда, где анархия, и где бешено сейчас билось его сердце ей в ладонь. — Спасибо, — тихо. Миша провел рукой по её волосам, пальцы задержались на шее. — Ты просто такая, ну... очень прям.. понимаешь? — Он коротко втянул воздух, сжал челюсть. — Мне не всё равно. Но блин... если я сорвусь сейчас — потом себе не прощу.       Эрика видела в его глазах сокрушающее желание и не понимала, как он смог себя остановить.       Он расслаблено вытянулся рядом, не отдаляясь, просто давая ей пространство внутри его рук. На экране без звука продолжали идти клипы. Они лежали укутанные этим тихим теплом. Эрика почувствовала, как его дыхание всё больше успокаиватеся и выравнивается. С каждой секундой — тише и тише.       Миша устал.       В этом не было слабости, просто как факт. Он пережил только за это утро и лёгкий шок, и яркое желание, быстрое сближение и напряженный контроль — и всё это было через чур. Теперь его тело брало своё. Сон накрыл его неожиданно, но крепко.       Она слушала, как в нём живёт жизнь: ровное дыхание, слабый храп, сердцебиение — теперь уже спокойное. И думала о том, как странно: человек, от которого она в самом начале ожидала опасности, в том самом первом ядовитом диалоге, оказался самым безопасным местом. Она смотрела на него и впервые в жизни подумала: "А вдруг это и есть то самое правильное «много», которого она всегда боялась?"       Эрика осторожно сменила положение, — и, чуть приподнявшись на локте, медленно пододвинулась ближе к нему. Миша, уже погружённый в сонную глубину, почти не отреагировал. Она устроилась так, чтобы её голова легла прямо на его плечо. Его рука, тяжёлая и надёжная, автоматически чуть сильнее прижала её к себе, даже сквозь сон. Словно его тело охраняло то, что уже признало своим.       Прикрыла глаза — не чтобы спать, а чтобы впитать этот момент до конца. Тут, на этих скрипучих отельных простынях и в этом спокойствии рядом с ним, она словно нащупала новую себя.       Или ту старую, до того как её поломали.       Она лежала, вслушиваясь в его ровный сон, и мысли медленно возвращали её туда — в утро, в трейлер, в то странное и неловко-волнительное чувство. Миша деликатно оставил её собирать вещи — и тем самым дал пространство отдышаться. Тогда у неё наконец появилась возможность поговорить с Максом.       Не успели ни ночью — он отрубился раньше, чем она пришла назад. Ни утром — он унесся спасать звукорежиссёров от самих себя.       Она собирала вещи, кидая в свою любимую сумку. Это была большая дорожная сумка Louis Vuitton с широкими ручкам, чтобы уверенно и комфортно носить её в руке. Уже старая, с парой заметных царапин от бесконечных переездов. Эрика любила её за эти шрамы, за память маршрутов, что не купишь заново.       Закинула простое и нужное, без её обычного порядка. Чёрные кашемировые носки — новые, без единой ворсинки, на случай прохладного вечера. Маленький чехол с зубной щёткой и миниатюрным флаконом мятного ополаскивателя. Увлажняющий бальзам для губ и сменное белье. Зарядка быстро и небрежно скрученная. На последнем шаге она чуть присотановилась: положила в сумку шёлковую маску для сна. Это было похоже на признание — она хочет там спать, с ним. Эрика аккуратно уложила её сверху, словно ставя последнюю точку в решении и закрыла молнию. Если что-то забудет — ассистенты довезут.       Выдержала немного паузу, а потом просто сказала: — Мы с Мишей вчера… первый раз целовались. — Макс, который в это время валялся в своём "скворечнике", уверенный, что этот мир больше не посмеет его будить, тут же встрепенулся: — И как? — спросил он моментально. Эрика фыркнула, закатив глаза: — А тебя какие подробности интересуют? Запах изо рта или количество слюней? — Всё! — ослепительная честность Макса всегда была её любимым и самым раздражающим качеством одновременно. Эрика задумалась ровно на секунду, а потом, тщательно выстраивая интонацию, произнесла: — Ну-у... пахло спиртом так, что сшибло бы и лошадь. В остальном — всё идеально. — Макс засмеялся громко, неуместно, но искренне. И от этого смеха ей стало легче.       Иногда ей казалось, что они перебарщивают. Слишком открыты друг перед другом — настолько, что между ними не оставалось ничего личного, ни намёка на тайну. Но по-другому они просто уже не умели: за долгие годы сотканные вместе, кристальная честность стала их рефлексом. И нормой.       Макс посерьёзнел почти мгновенно, как только смех ушёл с его губ: — Ты правда думаешь, что это... про исцеление? — спросил он тихо, словно проверяя почву. Эрика отвела взгляд на секунду, затем снова подняла на него глаза: — Я не знаю, Максим. Пока не знаю. — Она провела пальцем по краю стола, будто выравнивая мысли внутри. — Мы ещё не дошли до... того самого шага. Я не представляю, что будет с моей головой и психикой, когда... — голос чуть дрогнул, и она оборвала фразу, не позволяя себе увидеть дальше.              Макс ждал и не торопил. — И я всё ещё на таблетках, — произнесла она уже ровнее, но тише. — Я всё ещё не уверена, что могу доверять... себе. — Она сказала это почти равнодушно. Болезнь давно стала частью её, как браслет, который уже по привычке никогда не снимают, но просто перестают замечать...       ...Теперь, в отеле, лежа у Миши на плече, она вспомнила про этот разговор. Она взглянула на его лицо — спокойное, почти детское во сне. И впервые подумала: "Может быть, именно в руках того, кто сам разбит и собран заново, я смогу научиться не бояться быть живой?"       И всё-таки тело... Её тело говорило с ней громче мыслей. Эрика чувствовала, как её кожа всё ещё помнит его прикосновения — как будто под футболкой сохранился отпечаток его ладони. Рука Миши на её груди, там, где когда-то чужие оставили след боли и паники. Куда она не пускала никого после того, как от неё хотели забрать себе больше, чем имели право. Именно его пальцы подарили спокойствие и желание...       Эрика снова закрыла глаза, вспоминая этот момент. Она почувствовала возбуждение не как предупреждение опасности, а как желание остаться. Вниз по животу стекало чувство — но не тревога, а обещание. Новый язык тела: «это хорошо», «это правильно», «можно ещё». Она осторожно пошевелилась рядом с ним — её бедро коснулась его, и даже от этого простого движения внутри опять вспыхнуло. Эрика почувствовала, как приятно крутит внутри, и как тело хочет продолжения.       С ним.       От него ждёшь силы, а получаешь осторожность, почти трепет. Её всегда учили опасаться тех, кто говорит громко, любит ярко, живет дерзко. А оказалось всё наоборот: самые громкие — это самые бережные, когда дело касается тех, кто им действительно дорог.

***

      Миша очнулся от тепла рядом. Он медленно вдохнул. Запах кожи, шампуня и чего-то очень её, привычно-еле уловимого. Он чуть повернул голову — и увидел её у себя на плече. Чувство в груди отозвалось глухой, но хорошей болью: "Она здесь. По-настоящему".       Эрика лежала на боку, почти полностью прижавшись к нему, и только теперь он понял, что его рука всё это время держала её талию — бережно, будто даже во сне он боялся отпустить. Он ещё даже не успел открыть глаза полностью, но уже улыбнулся. — Ты уже проснулась? — пробормотал он сипло, голос всё ещё из сна. — Я не особо спала, так, дремала, — шепнула она.       Эрика повернула к нему лицо — медленно, и их губы опять встретились. По-утреннему, хоть уже и не утро: тёпло, лениво, без огня, но с таким мягким количеством нежности, что внутри всё становилось светлее. Она улыбнулась в поцелуе — и эта улыбка щекотнула ему губы. — Ты всегда такой... нежный после сна, м? — спросила она тихо, не отстраняясь. — Нет, — Миша усмехнулся, — Это эксклюзив, только для избранных. Это... Никому ток не рассказывай, ладно? — Мне нравится быть избранной, — сказала она почти неслышно.       Он обнял её крепче, впуская к себе полностью: рука скользнула под футболкой выше по спине — туда, где ей точно было хорошо. Прочертил кончиками пальцев вдоль позвоночника, медленно, словно подбирал правильную мелодию. — С тобой так спокойно. И хорошо... — Прошептала она ему куда-то под ухо. Он глянул на неё с чуть удивлённой мягкостью, потом усмехнулся: — Ну, значит, я всё это... не зря делаю, получается. — Ладонью чуть сильнее провёл по её спине, будто закрепляя это «спокойно».       Она прижалась к нему щекой, спряталась под его подбородком, как в безопасной нише. Его запах был рядом, обволакивающий и тёплый. Миша ещё плотнее уложил себя рядом с ней: — Так бы и не выпускал, — сказал негромко, почти себе. — Так и не нужно, — тут же откликнулась она. — А, скоро же придётся. Концерт этот ваш... — выскользнуло из него, будто между прочим. Эрика чуть повернулась к нему: — Уже скучаешь по тишине? — По тебе, — он не сразу понял, что сказал это вслух. — Ты, кажется, ревнуешь, — сказала она, но не с издёвкой, скорее с интересом. Миша перевёл взгляд на потолок, сделал вид, что не слышал, но потом всё же ответил: — Да будут опять на тебя пялиться, эти там... всякие. — Буркнул он. Сказал это вроде небрежно, но будто в горле застряло что-то, чего он не хотел признавать. — Ну, это часть моей жизни, сам знаешь. — ответила она спокойно. — Как будто на тебя не пялятся. Ты вообще видел, что с людьми происходит, когда ты внезапно решаешь расстегнуться по среди выступления? — Миша против воли самодовольно заулыбался, но тут же попытался собраться. — Я это я. Бабы ко мне это... не пытаются руками хватать. А вот мужики наоборот, редко бывают блин целомудрены, понимаешь, да? — Миш, у меня в охране самый страшный менеджер на планете и самый язвительный из зануд. Я под присмотром и под сарказмом одновременно. Так что можешь не переживать. — Эрика лениво вытянулась рядом, а Миша коснулся губами её скулы, ещё крепче вжимая в себя. — Я у тебя есть. И никто уже нахрен не нужен. — Он снова увлёк её губы своими.       Их поцелуй перестал быть чередой отдельных прикосновений — он стал единым, непрерывным действом, в котором тонуло время, и их дыхание не поспевало за ним. Они словно выныривали с глубины, делали короткий вдох и вновь погружались в жар и близость, забывая, где заканчиваются они и начинается остальной мир.       Миша снова первый притормозил момент. Он поднял голову чуть выше, чтобы посмотреть на неё. Её губы были припухшие, глаза прикрыты, а дыхание сбивалось. Он провёл большим пальцем по её щеке, задержался у подбородка и тихо выдохнул, будто сбрасывал остаток напряжения: — Всё, — сказал он едва слышно. — Хватит пока. — Эрика чуть нахмурилась, задумчиво провела пальцем по его ключице. — Я тебя, наверное, измотала уже за сегодня, да? — слегка виновато спросила она, внимательно следя за его реакцией. — Измотала, — иронично повторил он. — Может быть... но не там, где ты думаешь. — Пожал плечом. — Эрика, блин, ну ты чё, это же не то, чтобы втягость. Это... Ну, вот ты такая рядом лежишь и... — Миша наклонился ближе, провёл рукой по её бедру: медленно, почти мучительно. Её кожа под его ладонью тут же стала горячее. — Я хочу тебя, да. Сильно. Очень. — Эрика внутри тут же вся сжалась. Потому что услышать такое от него было все ещё страшновато... но и до невозможности приятно.       Он же отвернулся на секунду, будто нужно было собрать себя обратно. — Но, чёрт... Я держу себя, потому что... — он выдохнул, — Потому что ты мне, ну... важнее этого «дальше» вот и всё. И я не хочу переть вперед, если ты сама хоть на секунду не уверена. — Он взял её за подбородок большим и указательным пальцами. — Тем более, это... У тебя уже рот красный кстати. Я утром брился, но все равно тебе натёр по ходу. — Миша фыркнул, а Эрика прижала ладонь к губам. — Да ну? — Глаза её смешно расширились. Миша засмеялся. — Ну, не так, чтобы сильно.. просто легкое раздражение. Замажешь своими мазалками перед концертом, делов то. — Но Эрика уже сорвалась с кровати к зеркалу. — Господи, Миша, — она выдохнула с таким видом, будто нашла доказательство преступления. — Это называется «утром побрился»?       Он смотрел, как она, озадачено сжав губы, разглядывает своё отражение — прикусывает нижнюю, трогает подбородок, будто проверяет масштаб ущерба. Ему стало почти смешно от того, насколько серьёзно она это делает, словно разбирает место происшествия.       Миша чуть приподняла на локтях. Глянул на неё невинно: — Это ж не я, это щетина. — Щетина, ага. — Прищурилась, — Будто по мне наждачкой прошёлся. — Она полезла в свою косметичку за каким-то кремом. — Да ладно уж. Ну, это типа... напоминание тебе на весь день, как нам тут было хорошо, разве нет? — Миша многозначительно выгнул брови. Эрика коротко обернулась через плечо на него. — Ты невозможный. — Тебе это нравится. — Уверенно. И откинулся на подушки.       Она не ответила — просто вернулась к зеркалу, мазнула по коже лёгким движением, стараясь не смотреть на него. Миша наблюдал, как она делает это: собранно, точно, будто не просто скрывает следы, а возвращает себе привычное лицо. Публичное. Миша почувствовал странное, почти ревнивое осознание того, что в ней живут две — та, что рядом с ним сейчас, теплая, растрёпанная, и та, которую потом будут снимать камеры, бликующую и отстранённую.       Он встал с кровати и прошёл в туалет. Она поймала его взгляд в зеркале — коротко, на секунду — и всё равно сердце сбилось с ритма. Широкие плечи, обнажённая спина, длинные ноги. Свет падал так, что каждая линия его тела казалась выточенной.       Когда дверь за ним закрылась, Эрика осталась стоять, глядя на отражение. Она посмотрела на себя — на опухшие губы, на шею, на красноту на своей коже от его щетины. И вдруг где-то глубоко кольнуло: это же с этим мужчиной она просто провалялась весь день в одеяле и простынях. Он — грубый, немного нелепый, с этим своим смешным «блин», и при этом красивый до какого-то абсурда. В груди скребло — немного от нежности, немного от чего-то, что уже начинало медленно закипать.       Через пару минут дверь щёлкнула и Миша вышел. Волосы немного влажные, по груди и шее бегут капли воды. В нём сейчас было то спокойствие, за которым прячется сила: будто всё решается без слов, одним взглядом или жестом. Она не успела даже отступить от зеркала, как он прошёл к ней, спокойно и невозмутимо. Его руки обхватили её талию, и прежде чем она поняла, что происходит, Миша уже легко потянул её за собой, будто ничего другого и не могло быть. — Эй, — успела вскрикнуть она, но он только хмыкнул и, не меняя выражения лица, утянул её обратно в кровать. Как зверь, возвращающий добычу в свою берлогу. — Совсем с ума сошёл, — сказала она сквозь смех, упираясь руками в его грудь. — Ага, — кивнул он, обнимая крепче. — Иди уже сюда, не сопротивляйся. Тут тепло.       Она позволила и почувствовала, как в животе снова ощущается жар, где нежность и возбуждение идут рядом, не различая границ. Он не пытался ничего больше. Просто держал её рядом с собой, пока их дыхание выравнивалось. Эрика чуть подтянулась и поцеловала — сначала легко, почти мимо, потом глубже. Миша ответил сразу, не сдерживаясь… и снова скользнул по её подбородку, собрав весь её увлажняющий крем, которым она пыталась хоть как-то спасти ситуацию. Она рассмеялась в поцелуе, выдохнула прямо ему в губы: — Если так пойдет дальше, у Макса действительно будет сольный концерт. — Он вывезет. — выдохнул Миша, чуть прикусывая ей шею. — А ты — никуда от меня. — Его пальцы скользнули в её волосы почти собственнически.       Они снова упали друг в друга, в надежде остановить время.

***

      На кровати между ними стоял не просто поднос. Пять минут назад в дверь осторожно постучали: ассистентка в чёрном худи из мерча VOID просунулась ровно на полкорпуса, поставила большой бумажный пакет на тумбочку, шепнула «всё тёплое, свежее, как вы просили» — и исчезла так же быстро. У VOID была своя выездная кухня для команды — два повара, продукты в ящиках. Так было проще жить между перелётами. И сейчас это ощущалось по-своему уютно: как будто часть её мира вошла в этот старый номер, расставила всё по местам и дала им немного порядка.        Эрика сидела по-турецки на кровати. Большая Михина футболка на ней чуть съехала, открывая острое плечо. Ела вилкой из стеклянного контейнера рис со спаржей, зеленью и креветками, политый цитрусовым маслом. Пар поднимался тонкой струйкой и исчезал где-то у её шеи. На тумбочке стояла её вода в высоком стакане — холодная, с колечком лимона, которое прилипло к стенке. Рядом его бутылка пива с испариной на стекле.       Миша сидел напротив неё, облокатившись на подушки и выгрызался в бургер. Жареное мясо, тёплый хлеб, соус, чуть подгоревший сыр. Соку было так много, что он стекал по пальцам, и Миша с аппетитом его слизывал. Жевал с тем удовольствием как тот, кто прожил первую половину дня в плотном телесном аду с девушкой и теперь был рад любой калории. — У меня так то вообще всё плохо с питанием, — сказала она, не поднимая глаз от еды. — Обычно когда тревога или побочки от таблеток: аппетит просто… ну, исчезает. Если бы не Макс или Стэн, я бы, наверное, забывала есть совсем. — Миша хмыкнул, взял бутылку с тумбочки, глотнул пиво и покачал головой: — Мне бы твою проблему. Хотел бы я это... меньше жрать. Всю жизнь за этим слежу блин. — Это дерьмовая проблема, Миш, — мрачно отозвалась Эрика. — Когда еда перестаёт быть радостью, а становится чем-то вроде расписания и тупо выживания, чтобы организм в самый неожиданный момент не отключился. — Ну, это да. Но... еда как соблазн тоже же херово. Был у меня в жизни как-то период... — Миша поморщился и хлопнул себя по животу. — Такой мамон отрастил, прикинь! Не хочу так больше.. Всё. — Эрика чуть усмехнулась, но без веселья: — Ну, хоть кто-то из нас получает удовольствие. — Миша вдруг отвел взгляд, но челюсть чуть дернулась. — Что? — уточнила Эрика. Вилка с овощами зависла у её рта. — Того. Я буду теперь. Ну, это. Следить... Чё ты там ешь или не ешь. — Эрика моргнула. В этом было чуть удивления и... что-то ещё. — С каких это пор ты отвечаешь за мой рацион? — Вот ща как раз и начал, — сказал он, выразительно глянув на её тарелку — Всё, жуй. — А ты уверенный, да? — она приподняла бровь.       Миша минуту молчал. Откинулся на подушки, сделал вид, что занят бургером: — Ты сама ж блин сказала — забываешь. Значит, кто-то должен напоминать. Вот и всё. — Эрика опустила глаза в тарелку — и, незаметно улыбнувшись, взяла новую вилку риса. — Спасибо, Миш. — Просто ответила она. Спорить с ним ей показалось даже... как-то странным. Миша же только кивнул. Вроде небрежно, но с крайне довольной искрой в глазах.       Эрика ела медленно и немного рассеяно, потому что взгляд всё время возвращался к нему. Миша сидел, откинувшись на подушки, одеяло сползло до пояса. Его грудь поднималась и опускалась тяжело, ровно. Плечи широкие, как дверной проём, будто созданные для того, чтобы обнимать и закрывать собой. Небольшой животик, мягкий и тёплый — тот, который так и тянет потрогать ладонью.       ...Но взгляд постоянно царапали шрамы от подшивок, будто чужие запятые, поставленные на его теле без согласия. — Миш... — она выбрала момент, когда он отхлебнул пива и выглядел более расслабленным. — Можно я кое-что спрошу? — Ну да, — Он кинул на неё насторожившийся взгляд. Эрика вдохнула — аккуратно, будто ступила на тонкий лёд: — Скажи... как у тебя... с тем. — Она не произнесла слово, только кивнула на его шрамы на животе. — С другим твоим соблазном. Ты... держишься?       Миша сразу отвёл взгляд. Помолчал, но всё равно ответил. — Я в завязке. — Уверено кивнул подбородоком. — И возвращаться... — он мотнул головой. — Нет. Не хочу. Не полезу туда больше короче. — Я не ради допроса спросила, Миш. — Эрика молча смотрела пару секунд на него. Потом тихо произнесла, — Спасибо, что сказал. — Чё спасибо-то... — пробормотал он. — Просто... правда. — Он неопределённо махнул рукой, — У меня сейчас полно всего ж: музыка моя. «Тодд». Группа. Голова, ну.. занята всем. И... — он замолчал, поджал нижнюю губу, будто решался. — И ты. — Снова отвёл глаза, чтобы не смотреть на её реакцию.       Но она смотрела. С теплотой и нежностью. Что в этом «хорошем» теперь нашлось место и ей.       Миша доел бургер, запил пивом. Какое-то время молчал. Лежал, глядя в потолок, будто там можно было разглядеть ответ, которого он боялся услышать. Потом всё-таки повернулся к ней — медленно, с этой его нерешительностью, которая в нём выглядела даже немного трогательно. — Слушай... это — начал он тихо, с напряжением, — Ты же... почти десять лет, блин, в роке, в музыке... Среди людей всяких там... И мужиков. Талантливых и тоже ну, эм.. харизматичных... — он махнул рукой, уклончиво, но с чувством. — И что, ни один... ну... — он наморщил нос, подбирая слова. — Короче, никто не пытался что ли? Понимаешь, да, о чём я?       Она удивилась — не вопросу, а тому, как он его задал. — Ты про отношения? — уточнила она. — Ну... да. — Миша потер шею ладонью. — Просто такая, как ты. Я думал... — он снова замялся, моргнул, — Что у тебя там должна быть очередь из желающих, ё-маё. Или... ну, или хоть кто-то хотя бы, — Она смотрела на него долго. Потом вздохнула: — Потому что я ведь же даже не пыталась, Миш. — Эрика сказала это ровно, без трагедии. — Я... и не подпускала никого. Стэн выстроил вокруг меня преграду. Идеальную и непробиваемую. Это было удобно. Хочешь поговорить со мной — проходишь через него, через ассистентов, через расписание и фильтры. Я жила в этом, как в крепости. И мне так было... просто безопасно. Привычно. — А до этого? — спросил он. — До этого я сама поставила стену. Из-за... — она не договорила, но он всё понял. — Сам понимаешь, у меня и мыслей не было о том, чтобы кого-то снова подпускать ближе. Я привыкла быть одна. Настолько, что смирилась и решила однажды: ну, значит, так и будет. Музыка, сцена, дом, Макс... и всё. Меня устраивало. — Миша слушал так внимательно, словно медленно распаковывал коробку с порохом. — И никто... вообще никто? — он чуть подался вперёд, нахмурив брови. Эрика коротко усмехнулась: — Никто. Стэн их гасил на подлёте. Да и я не была против. Мне не хотелось. Не к кому. Я... была затворницей. По собственной воле. — Он смотрел на неё так, будто в его голове что-то складывалось в одну картинку. — А этот значит... — он многозначительно, с легкой хитринкой во взгляде, мотнул на неё подбородком, — ураган, да? — спросил он уже мягче. Эрика подняла глаза, встретилась с его взглядом. Никуда больше не отвела. — Ты. — Что — я? — переспросил он. — Вот этот ураган — это был ты, Миша. — Она сказала это так, что у него пошли мурашки. — Ты ворвался... не спрашивая. Просто случился. И все мои стены — даже те, что я считала вечными пошли трещинами.       Миша замер. Он хотел что-то сказать — и не нашёл слов. — Поэтому ты первый. Единственный, кто прошёл туда, куда я никого не пускала.

***

      В номере стало темнее — солнце уползло за панельные квадраты гостиницы, оставив в воздухе мягкий жёлтый свет от торшера. Где-то там на улице уже бушевало — гул, толпа, выступления групп. Но здесь пока было тихо. Ассистенты уже приходили и ушли: на кресле аккуратно разложен концертный костюм. На столе запасные «уши», пачка тонких чёрных резинок и свежая вода.       Эрика стояла у зеркала, босиком, в минималистично чёрном белье: чёткие линии, без кружева, простая и удобная функциональность. Делала стрелку длинным движением кисти, и между мазками успевала одной рукой подтянуть к себе салат из крафтовой коробочки — без соуса и хлеба, просто зелень, пару кусочков курицы и авокадо. Она брала вилкой небольшой кусочек, жевала сосредоточенно, будто и еда была частью ритуала подготовки перед сценой.       Миша лежал на кровати распластанно, одной рукой держал пульт, лениво переключая каналы, пока не попадал на что-то путное. Но смотреть на Эрику всё таки было занятием куда интереснее телепередач. Вообще-то ему тоже уже пора было встать: хотя бы умыться и привести волосы в порядок. Но она... была слишком красивой, чтобы отводить взгляд. Его глаза время от времени задерживались на её голых плечах, на том, как напрягаются мышцы спины, когда она тянется за очередной кистью. Её позвоночник тонко проступал под кожей, когда она наклонялась за чем-то на столе. И особенно приятно было смотреть, как двигается её зад — круглый и упругий, когда Эрика металась туда-сюда, от столика с кистями и макияжем до сумки со своими вещами. Он знал, что не должен так смотреть, но не смотреть было невозможно. — Нервничаешь? — спросил он, как будто между делом. — Всегда, — коротко. — Это... плохое «нервничаю» или хорошее? — Это — традиция.       Она в этот момент попыталась приклеить микрофонный кабель к основанию шеи тонкой бежевой лентой и раздражённо выдохнула — скотч взялся неровно. Миша, не поднимаясь с подушки, лишь протянул руку к ней с ленивым жестом «дай сюда». Хмыкнула, подошла к нему, дала кончик ленты, и он ловко приклеил её ровно, без складок. Миша не упустил момент: слегка приподнялся, положил ладони ей на талию и развернул к себе лицом — мягко притянул к себе, чтобы поцеловать тугой белый живот, помеченный темными родинками. Эрика тихо, почти удивлённо выдохнула и автоматически запустила пальцы ему в волосы.       Захотелось остановить время, но она вспомнила, что стоит всё ещё в одном белье, с одним накрашенным глазом и таймером до начала концерта в голове. Встряхнула плечами, будто возвращая себе рабочее дыхание в рёбра: — Миш... я пытаюсь собраться, — сказала она негромко, но с тем смешным раздражением, которое никогда не бывает настоящим. — Ты меня сбиваешь. — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза снизу вверх. В его взгляде не было ни грамма виноватости, только откровенность: — Удержаться от тебя сложно. — И сказал он это так просто, будто констатировал факт. Эрика перевела дыхание, сжала его волосы чуть сильнее, а потом аккуратно, почти неохотно, убрала пальцы: — Дай мне хотя бы двадцать минут профессионализма, ладно? А потом можешь сбивать меня, сколько захочешь.       Миша всё же отпустил её, растянулся на постели, снова взял пульт, но пальцем не нажал — смотрел, как она снова становится той Эрикой, которую сегодня будут ждать тысячи.       Она подошла к столику, взяла маленький футляр с тенями и, глядя в зеркало, сказала буднично, но с тёплой усмешкой в голосе: — Знаешь... это ведь моя цена. За то, что я захотела провести здесь только с тобой всё это время, которое у нас есть до концерта. Без чужих глаз и без наставлений Марты: «повернись-не шевелись». И без снующих ассистенов, клеющих ко мне провода.       Миша приподнял брови, нахально усмехнувшись: — Я тебе дорого обхожусь, да? — Ты даже не представляешь как, Горшенёв. — хмыкнула она, очень аккуратно растушёвывая уголок глаза. — В начале же у нас не было всего этого: Март, ассистентов, продюсеров. Были только мы с Максом, два идиота на гастролях. Знаешь, Макс красил даже лучше, чем я умела пить. — Губы расплылись в улыбке сами собой. — Но не приписывай себе слишком много, — пробормотал она с напускной строгостью, нанося последние штрихи макияжа. — Поздно, — Миша победно на неё глянул. — Я уже всё приписал. — Она усмехнулась.       Эрика села на край кровати, чтобы натянуть тонкие чёрные носки, аккуратно расправила их на щиколотках, чтобы не было складок под ботинками. Потом снова взяла вилку, потыкала салат машинально, словно проверяла его на живучесть. — Доедай, — сказал Миша без нажима, но так, что спорить не хотелось. — Ты ж потом точно не поешь уже. — Эрика закатила глаза, но всё-таки подцепила вилкой последний кусочек курицы и отправила в рот. — Просто не люблю есть перед сценой, волнение. — пробурчала она, жуя. — Не люблю — не значит, не надо, — буркнул Миша. Она фыркнула, но подчинилась. И это, кажется, удивило обоих.       Миша всё-таки поднялся с кровати, поняв, что оттягивать момент уже невозможно и поплёлся в ванную. Вернулся минут через пять. Кожа чуть розовая от холодных брызг, волосы приглажены ладонью. Оделся лениво. Сильно не старался, лишь поставил челку наверх одним из гелей, что лежали на столике у зеркала, среди других непонятных мужскому взгляду тюбиков и кремов.       Взгляд Эрики был уже немного отстранённым — как будто она мысленно уже вышла на сцену, а тело всё ещё было здесь, в мягком свете номера. Она поправила лямку белья, потом потянулась к костюму: плотным тяжёлым брюкам. Корсет жесткий, цепи холодные на ощупь. Её ботинки стояли уже ждали у двери — массивные, с металлическими вставками, как маленькие скульптуры. Когда она подняла руки, чтобы надеть корсет, Миша подошёл и застегнул его сам — словно помогал ей надевать доспехи перед боем. — Не туго? — спросил Миша, затягивая последнюю пряжку. — В самый раз. — Эрика кивнула, поправляя волосы, чтобы ничего не зацепилось.       Он стоял за её спиной, глядя на их отражение в зеркале. В нём она снова становилась сценической — уже не та, что лежала с ним под простынями весь день, в его футболке, растрепанная и тающая от ласки. А та, на которую будут смотреть сотни глаз. Миша внимательно смотря в отражение, отодвинул пряди уже залаченных волос с её шеи, слегка нагнулся и приник поцелуем к той самой венке, которая уже подрагивала от подступающего концертного предвкушения. Его руки обвили её талию, прижимая плотно к себе.       Эрика наконец увидела, как они выглядят со стороны, в этой новой близости, и это было волнительно, но... красиво.       Миша отровался от шеи, и снова всмотрелся в её лицо в отражении, будто хотел запомнить до мельчайших деталей. Как напряжена её острая линия скул. Как блестят глаза от предстоящего выступления и чего-то ещё, более личного и важного... — Эрика, — тихо выдохнул он, — я уже хочу, чтобы мы остались... одни. — После. — прошептала она. — Заберёшь меня и спрячешь. — Обещаю, — хрипло отозвался он.       Они ещё немного постояли вот так — двое перед зеркалом, с дыханием в унисон. И лишь когда за дверью послышались шаги и стук, Эрика аккуратно отстранилась.       Из коридора донёсся голос ассистента: — One minute, guys. We’re waiting by the elevator!       Они оба знали: сейчас они выйдут отсюда совсем другими. Потому что весь этот день принадлежали только друг другу.       А теперь должны будут отдать себя толпе.

***

      К вечеру воздух над фестивалем стал гуще — не просто тёплым, а плотным, вибрирующим. От басов звенели перила ограждений, под ногами будто дрожал грунт, а в груди это ощущалось как чужое сердцебиение, в котором билась вся толпа разом. С самого утра на поляне висело то самое предвкушение:       VOID. Сегодня. Наконец-то.       Эти три дня уже сменились десятком артистов, но ожидание не растворилось. Оно только скопилось ещё больше: под шорохом пакетов с чипсами, под пивными крышками, под пьяный смех, под скандирования песен. Фанаты заняли фан-зону у сцены VOID ещё до обеда. Кому-то становилось плохо от солнца, кого-то вытаскивали охранники, но никто не уходил. Каждый жаждал увидеть их первым, когда погаснет свет перед тем, как падёт занавес.       Минивэн вырулил из-за поворота и остановился у зоны артистов. Дверь со стороны Эрики открыли первой — вспышки полетели сразу: арессивно. Жадно. Как будто её появление было сигналом к охоте. Люди толкались и спорили, кому повезёт сделать лучший кадр. И в ту же секунду рядом оказался Миша.       Он первым вылез, обошёл машину и подал ей руку, но не галантно. Просто, чтобы она не оступилась в своих громадных ботинках на неровных из плотной резины матах, под которыми были спрятаны технические кабели, что делали поверхность ещё более неустойчивой. Фотографы сразу взорвались ещё ярче, слухи взволнованного шепота заискрили в вечернем воздухе. Миша поймал это краем уха и усмехнулся. И хрен там он собирался сегодня делать вид, что он с ней рядом случайно.       Эрика — огонь против ночного неба. В открытом костюме, который на сцене будет выглядеть невероятно, а сейчас... сейчас он просто холодил ей плечи. Тяжёлый макияж, от которого её глаза становились только ярче. Шаги уверенные. Она знала, что на неё смотрят. Миша — простая футболка и джинсы. Только какая-то спокойная сила внутри, что люди невольно оглядывались именно на него.       Он машинально обнял её за талию одной рукой, вторая оставалась свободной для того, чтобы отодвинуть любой барьер, если потребуется. Эрика едва заметно улыбнулась — достаточно, чтобы Миша почувствовал: ей нравится.       Толпа гудела. Кто-то кричал её имя. Кто-то показывал плакаты, кто-то снимал на телефоны и цифровики. И тут в хаосе вспышек и криков появился Стэн. Он возник как обычно из ниоткуда, но ровно вовремя. Чёрная форменная рубашка, на лице следы пяти часов сна за эти три дня, и тревога, которая не отпустит, пока не стихнут последние апплодисметы толпы. — Erika, let’s go, — коротко. — Даже «пожалуйста» здесь было лишним. Время сжималось. За ним охрана: двое здоровяков с наушниками, и ещё пара техников, прокладывающих путь. Перед ними расступился отцепленный коридор, натянутые ленты, охранники руками удерживают толпу. Проход узкий. Шум от людей по краям давит словно стены. Миша шагнул вместе с Эрикой, не отпуская её талию ни на секунду. Они прошли, по этому проходу, как по внутрифестивальной подземной реке. Миша успел перехватить пару взглядов — завистливых, восторженных, подозрительных... Он лишь сильнее притянул её к себе.       За сценой было почти темно — только полосы света, бьющие от прожекторов, и шум — густой, как воздух перед грозой. Всё вокруг вибрировало от низких басов, которые прогоняли через систему, проверяя уровни. Макс уже был там. Размахивал руками так, будто дережировал катастрофой. Он проходил мимо людей быстро, почти бегом, и все знали: лучше не трогать. Ассистенты сновали вокруг, боясь задержать на себе его взгляд дольше секунды.       На нём чёрная тонкая жилетка на голое тело, едва держалась на двух ремешках. Открытые ключицы, широкие брюки и винтажные кроссовки. Волосы растрёпанны так, словно тревога ему невероятно идёт. Лёгкие тени под глазами, тот самый синеватый след недосыпа, который других делает словно больными, а Макса — опасно красивым.       Он остановился, вслушиваясь в наушник, выдохнул и щёлкнул пальцами: — Верните мне метроном в уши. Немедленно! — Техник исчез с места как подстреленный, а Макс на секунду прикрыл глаза, утыкая пальцы в переносицу. Собирал себя обратно. И в этот момент он заметил Эрику. Паника в глазах тут же сменилась хлёсткой, тихой гордостью. Но слишком быстро, чтобы кто-то, кроме него, успел это заметить.       Они подошли ближе, но Миша остался чуть в стороне, чтобы не мешать рабочему процессу. Эрика о чём-то быстро заговорила с Максом, оборачиваясь через плечо, кивала кому-то из звукорежиссёров. Потом подошла Марта, начала водить кистью по щеке Эрики, потом по шее, растушёвывая бронзер. Технарь параллельно с Мартой в тоже время проверял блок ушного микрофона у неё на поясе. Эрика стояла спокойно, позволяла себя поправлять, и только изредка водила лопатками от вчернего сквозняка. Сегодняшний вечер для лета оказался внезапно прохладным.       Миша стоял у колонки, наблюдая. В его пальцах тлела сигарета. Парень в чёрной футболке с логотипом VOID вынырнул из общей суматохи как из вспышки света — в руках планшет, на груди бейдж "staff", лицо взмыленное, словно бегал от сцены к парковке уже двадцать раз. Он что-то выпалил на английском, перекрикивая гул сабвуферов, и жестом показал на технический коридор. Миша автоматически кивнул, не поняв ни слова. Тот сунул ему в руки пропуск — жёлтый пластиковый прямоугольник на чёрной ленте. Миша взял его машинально, но не надел — просто покрутил за шнурок. Он усмехнулся сам себе. Эти бейджи, правила... всё это не про него. Он и так знал, почему здесь.       Миша медленно выдохнул дым, глядя на Эрику. Она смеялась над чем-то, что сказала Марта, поправляя ремень на своих высоких брюках. Свет софитов, отражённый от металлических конструкций, ложился на кожу неровными бликами и делал её будто нереальной.       И вдруг все погасло. На секунду стало так тихо. Только один щёлк. Это Макс нажал что-то на пульте, проверяя звук.       Толпа втянула воздух перед тем как разорваться.       Макс обернулся на Эрику — короткий кивок. Без улыбки, без слов.              Всё. Пора.       Пошёл обратный отсчёт у всех в мониторах: низкий гул, будто кто-то заводил исполинский мотор.       Макс уже был на своём месте. Пальцы лежали на клавишах, тело чуть подалось вперёд: он напоминал стрелу в натянутом луке. Звуковик махнул рукой, и всё — зал взорвался светом, занавес упал. Эрика подтянула ремень гитары и вышла на сцену не торопясь. Толпа взревела так, что под ногами задрожало. Вся команда VOID двигалась синхронно и точно.       Миша стоял у края кулис, где свет уже резал глаза, но не хотел уходить. Он видел, как она поправила чуть удобнее микрофон на стойке, как её волосы двинулись от дуновения ветра. Он сейчас был весь там, в девушке, которая разрывала эти тысячи лиц.       И в том, какой она была сегодня днём именно в его руках.       И какой ещё будет...       Позже. Когда свет погаснет.

***

      Закулисье гудело, словно под сценой всё ещё продолжался концерт. Фанаты ревели где-то снаружи, отдавая остатки взрывов эмоций, а VOID уже стояли тут, среди пультов, ящиков с оборудованием и людей, которые все разом говорили слишком громко. Адреналин после выступления пока что еще никого не отпустил.       Эрика находилась посреди этой живой машины, будто точка, вокруг которой всё продолжало вращаться. В глазах искры, которые не успели еще погаснуть после сцены. Макс рядом, нервно оттянул ворот жилетки, отпивая из стакана, в котором, судя по выражению его более расслабленного лица, явно был не сок. — Ну че, — выдохнул он, — прожили. Вроде. — Не просто прожили, — хмыкнул Стэн, — вы сделали весь фестиваль. Видел реакцию в штабе? — Эрика на это только усмехнулась, отводя взгляд. На её виске блестел пот, под светом прожектора, как капля ртути.       Миша стоял с ней, обняв сзади руками. Его ладони лежали на талии так, что смысл этого жеста считывался остальными без слов. Эрика расслабленно опиралась о его грудь лопатками, даже не замечая — или не желая замечать — как на них косились технари и помощники. Для их crew это было сенсацией: она, всегда отстранённая, собранная и неприступная, вдруг позволяла кому-то стоять так близко. И не просто кому-то — ему.       Миша будто бы не замечал излишнего внимания. Или умело делал вид, что не замечает. Только иногда оглядывался через плечо — чуть даже резковато — словно кого-то искал в толпе. Он почему-то был уверен, что его ребята подтянутся на общую тусовку после концерта. Хоть ненадолго.       Но их не было.       И это странно резануло внутри — несильно, но ощутимо, как будто что-то привычное не случилось в нужный момент. — Слушайте… — сказал Миша, — А вы это.. уже думали о том, чтобы снова ну.. вернуться на Нашествие в следующем году?       Эрика просто перевела взгляд на Макса — тот всегда отвечал первым, когда речь шла о планах группы. Макс отпил из стакана, щурясь от алкоголя и прожектора, который бил прямо в глаза. — Мы? — протянул он, изгибая губы в хищной ухмылке. — Это Нашествию надо решить, готово ли оно пережить нас ещё раз. — Все коротко рассмеялись.       Эрика чуть откинула голову назад — волосы скользнули по Мишиному предплечью, — сделала маленький глоток минералки из своего прозрачного стакана и дополнила: — У нас ещё пара европейских фестов в этом году, — сказала она, глядя куда-то мимо Макса, будто мысленно прокладывала маршрут. — Нидерланды, Гданьск… Может, ещё Стокгольм, если даты совпадут. — Макс кивнул, подтверждая. — Потом, — продолжила она, — мы допишем альбом. Осталось не так много. И если всё пойдёт как надо... в следующем году начнётся уже тур в его поддержку. Так что... — Эрика чуть пожала плечами, почти извиняюще, — скорее всего в этот раз нам будет не до Нашествия. — Ну... — ответил Миша, — у меня тоже так-то дел хватает. «Тодд» же, — продолжил он, — репетиции и прочее. Театр... это, блин, будет как вторая работа, прикиньте. Сам еще не предствляю, как это всё... — Он усмехнулся. — Я там теперь по графику буду ходить, ко времени и всё такое. Не привычно даже...       Макс, который уже наполовину опирался на стойку части каркаса сцены и выглядел так, будто мог заснуть стоя, вскинул на него тёмный взгляд и протянул: — Ми-иш, знаешь, режим он... Режим делает из человека делает ещё более человека. — Не, ну это да. Безусловно. — Миша даже не стал спорить.       Стэн вдруг глянул на телефон, за тем поднял голову и сказал что-то по-английски: быстро и сухо. Звучало это так, как будто речь была об обычной рутине, но которую нужно закрыть прямо сейчас. Макс поморщился и перевёл Мише: — Нам тут это.. надо отойти к вашим оргам. Они хотят зафиналить какие-то технические моменты по завтрашнему выезду. Там что-то с графиком разборки нашей площадки и всё такое. — Он покрутил неопределенно рукой в воздухе. — Короче фигня, как и всегда. — Стэн кивнул коротко, уже ожидая. Макс поставил небрежно свой стакан на ближайший кейс и посмотрел на Эрику: — Ты оставайся. Мы сами.       Они растроворились в суете.       Миша же по-прежнему стоял за её спиной. Он не отстранялся. Его руки всё ещё держали её за талию, ей в затылок било тепло его дыхания. Он наклонился ближе, прижался губами к её виску. — Хочу, чтобы ты сейчас была только со мной, — сказал он негромко. — Без этих вот... всех вокруг. — Эрика чуть дернулась, как от острого тока внутри. Повернулась к нему лицом, обняла за талию, доверчиво прижавшись. Заглянула в глаза. И Миша в них увидел ответ: это и просьба, и волнение... Он наклонился и нежно поцеловал её, запуская полностью всю ладонь ей в волосы. Проходящие мимо посмотрели на них так, словно они прошлись колесом, а потом вспорхнули на луну. — Тогда, Миш, пошли уже в номер. — Прошептала она ему в губы.       

***

      Замок щёлкнул. Номер открылся и они вошли.       И вот тут — всё будничное закончилось.       Никто не заглянул в ванную, не включил свет — он уже горел приглушённо, от лампы у кровати. Миша подошёл к ней близко — так близко, что её волосы едва заметно коснулись его подбородка, когда она обернулась. Больше не нужно было ждать. Его ладони легли на её талию — крепко, но так, будто он спрашивал разрешения каждым пальцем. Она дала это разрешение тем, как прижалась своими бёдрами к его. Их поцелуй случился быстро, как замыкание контакта. Горячий, и полный остаточного адреналина, который еще жил в их телах после коцерта.       Миша повернул её к себе спиной — медленно. Его пальцы прошли вдоль её позвоночника. Он видел, как дрожат лопатки. И, не спеша, расстегнул первую пряжку на корсете.       Металл тихо звякнул — звук был почти интимным.       Потом вторую.       Потом третью.       Эрика выгнула спину на вдохе, как будто сама двинулась ему навстречу.       Он потянул шнуровку на её брюках. И костюм, по частям соскользнул — плавно, неторопливо, будто ткань сама хотела упасть к её ступням. Эрика осталась в белье — чёрном и очень личном. Повернулась к нему медленно и без смущения.       Поймала его взгляд.       И увидела то самое — не похоть, а восхищение, от которого у неё внутри всё опустилось ниже и стало горячее.       Она провела ладонью по его груди, сначала поверх футболки. Потом медленно, глядя ему в глаза с какой-то нежной хищностью, потянула ткань вверх. Он помог ей: скинул ткань через плечо, и его тело под светом лампы словно стало еще ближе.       Миша стоял перед ней, заполняя пространство не намеренно — просто своим присутствием. Крупный, ладно сложенный, с широкими плечами и тяжёлой, уверенной посадкой тела. Он не позировал, и именно это делало его невыносимо красивым. В нём сочетались грубая телесность и редкая внутренняя чистота — то, что невозможно сыграть. И яростный огонь внутри, который не кричал о себе, но был в нём всегда. С каждым его вздохом. Хотелось прикоснуться даже не из желания, а из необходимости убедиться, что он вон такой... перед ней.       И он — реальный.       Не спуская с неё напряженного взгляда, Миша потянулся к своему ремню. Пряжка тихо щёлкнула. Расстегнул одной рукой. Пальцы мендленно прошлись по пуговице джинсов. Ещё одно короткое движение, и ткань мягко подалась. Он стянул пояс вниз, шагнул из джинсов, не торопясь, будто проверяя её реакцию в каждом миллиметре.       И всё это время — ни разу не отвёл от неё широкие потемневшие зрачки.       Эрика сглотнула, а Миша уже снова наклонился к ней. Поцеловал её в плечо тепло и мягко. Скользнул ниже к ключице. Ещё ниже — туда, где кожа становилась особенно чувствительной. Она выгнулась навстречу, ведь это действительно были правильные руки. И правильный человек. Рядом.       Он уложил её на кровать — осторожно, одной ладонью под затылок, другой вдоль её позвоночника, удерживая её так, будто укладывал не тело, а доверие, которое она ему отдавала сейчас без остатка.       Её волосы молочной рекой разлились по простыни.       Его широкая тень легла на неё сверху.       Руки Миши были везде — то шершаво-уверенные, то нежные до безумия. Он знал, куда дотронуться. Знал, как заставить её сжаться или прикусить губу. И делал это не спеша, с наслаждением. Будто читал её заново, по каждой из её мурашек. Эрика не узнавала себя. Она, привыкшая всё контролировать — теперь таяла в чьих-то объятьях. Но именно в этих — она позволяла.       Только в них.       Она протянула к нему руку — не торопясь, с почти ленивым удовольствием провела ладонью по крепкому плечу, почувствовала тёплую кожу под пальцами. На мгновение задержалась на его груди, обвела татуировку пальцами, будто проверяла: всё ли это правда — эта сила и этот человек рядом. Эрика поменяла траекторию — скользнула ладонью по его боку, по животу, чуть ниже... но остановилась у резинки трусов, где темная дорожка волос и шрамы от подшивок. Миша от прикосновения там чуть вздрогнул, но на этот раз позволил ей изучать его так долго, как она хотела. Он просто смотрел на неё сверху вниз — в его взгляде было столько огня и нежности, что её удивляло, как эти чувства не съедают друг друга.       Она действительно любовалась им: его плечами, линией рук, тем, как плавно работают под кожей мышцы, когда он двигается. Он был самым безопасным и в то же время самым опасным мужчиной в её жизни — и в этот момент это сочетание казалось идеальным.       Миша завёл пальцы за лямки бюстгальтера, глядя ей в глаза — смотрел не для разрешения, а чтобы она видела, что он всё ещё держит контроль. Освободил её грудь медленно, будто каждый крючок был отдельной гранью доверия. Бельё соскользнуло с неё, бесшумно, как будто не смело вмешиваться в сам момент. Он медленно опустился туда губами, и Эрика сразу ответила телом. Её спина выгнулась по дуге, пальцы сжали простыню, а дыхание сорвалось. Он не сменил темпа — продолжал так же мягко и уверенно, как будто знал, где ей хорошо, даже прежде, чем она это чувствовала. — Чёрт... — шепнул, словно сдерживался от большего. — Ты... даже не представляешь... — Она чуть улыбнулась, не отрывая глаз от него. — Представляю...       Его щетина колола кожу в тех местах, о которых она раньше боялась даже думать. Она провела пальцами по линии его затылка, слегка надавив — не требуя, а приглашая. Миша поднял голову, уловил её распалившийся взгляд и прошептал хрипло: — Ты же сама сейчас меня тянешь...       Он провёл ладонью по её спине, вниз, и дальше по пояснице, чувствуя, как под кожей отзывается каждый его жест, и в этом движении было всё, что он не позволял себе до этого момента — желание, осторожность и невозможность остановиться. Пальцы скользнули ещё ниже, где начинается мягкость, которая заставляет терять самообладание. Эрика не отстранилась — только выдохнула. Миша сжал сильнее, и в этом движении не было грубости: только голая честность тела, когда оно впервые получает то, чего слишком долго ждало.       Они нашли ту самую частоту, где обоим хорошо. Просто естественный ритм двух людей, которые хотят друг друга. Она тоже прижималась к Мише всей собой. Чувствовала, как тело её наполняется приятным, сильным теплом, которое раньше всегда обрывалось страхом.       Эрика впервые ощутила, что её ноги сами тянутся, чтобы обвить его бёдра ближе к себе...       ...И именно в этот момент его тело ответило. Прямолинейно. И он уже не стал прятать.       Миша оказался ближе к ней, чем секунду назад. Там, где она была наиболее уязвима... и где теперь так хотела его прикосновения. Движение таза, инстинктивное и неосознанное. Она почувствовала его очевидное и плотное возубждение. Он ничего не сделал не так — наоборот, всё было естественно. И на одну долю секунды это было приятно: вот он, мужчина, который её хочет...       ...А затем — резкий переключатель.       Необъяснимый. Неконтролируемый.       Зрачки расширились, как у зверя в капкане. Дыхание сорвалось. Мышцы мгновенно стали каменными. Её тело вспомнило чужие руки — и страх ударил быстрее мысли. Она хотела остаться, но адреналин наотмашь пробил ей виски.       Эрика вцепилась побелевшими пальцами в его плечи, как будто могла остановить своё сердце руками. "Всё-всё нормально, — убеждала себя, — Всё нормально… всё…".       Паника — она подлая. Она ждёт именно счастья, чтобы ударить больнее.       В груди что-то щёлкнуло... и ужас хлынул, как ледяная вода.       Миша замер мгновенно — он почувствовал её напряжение сразу, но ещё не понимал, почему. — Эри...       Она с силой вгрызалась зубами себе в руку, чтобы привести разум в чувство. — Эй! Эй ты чего!? — Миша не успевал за её паникой.       Эрика резко сорвалась с кровати, так, что чуть не упала на пол. Запуталась ногами в простыне, но вырвалась с такой яростью, словно это была схватка за саму жизнь. Схватилась за плед, укуталась, будто он мог бы стать стеной между ней и всем возможным «дальше». Пальцы дрожали. Подбежала к креслу, рванула молнию своей сумки. Начали вылетать вещи: зарядка, помада, футболка — ей было всё равно. Она лихорадочно искала упаковку с таблетками. Миша сидел на кровати ошарашенный, не решаясь встать и подойти: на нём всё ещё было её прикосновение, а лицо словно с отпечатком плети от стыда. Он теперь прикрывал одеялом то, что стало для неё триггером...       Блистер дрожал в пальцах. Она выдавила вторую, хотя ей хватило бы и одной. Миша дернулся было к ней: — Эрика... не надо блин, сразу глотать всё, что под руку... — Надо. — Голос у неё был хриплым, злым. — Моё тело — оно тупое! Я... я как сломанная сигнализация, которую никто не может отключить! — Блять! Это я идиот! Надо было... — Рыкнул он, подаваясь вперёд. — Что? — она резко обернулась. — С тобой то всё как раз в порядке! — Она запила таблетки водой. Рука дрожала так, что половина стакана выплеснулась на пол. — Я.. Я не уверена, что тебе стоит тратить время на такую... — Он ответил на это сразу, словно рубанул по воздуху: — Эй! На тебя есть смысл тратить время, понятно? Бля, даже если ты этого не видишь — я вижу! — Эрика сглотнула, ком встал поперёк горла: — А если я никогда...? — Тогда я всё равно рядом. — быстро, твердо.       Но в его глазах она увидела: он боится, что она права.       Эрика вцепилась пальцами в край пледа и вдруг практически выплюнула: — Миша, да брось! Ну, на кой чёрт тебе всё это? Поцелуи, объятия... Боже, ты же не пацан! Тебе не шестнадцать, чтобы довольствоваться только прелюдиями! — В её голосе была ярость только к себе самой.       Миша не выдержал — вскочил. Потому что сидеть и слушать это было хуже боли. — А ты меня спрашивала, что мне надо, а!? — Глаза сверкнули обидой, — Ты решила за меня, да? Типа, я такой: «Только потрахаться и свалить»? Я взрослый мужик, да. И именно поэтому у меня блять есть мозг держать себя в руках! И я делал это, если ты не заметила! — Она сжалась ещё сильнее, глаза блестели: — Я... я не могу быть нормальной. Тебе нужен кто-то... не такой, как я. — Прекрати. — Миша решительно к ней шагнул, — Ты за меня не решай... кто там мне нужен или не нужен. И уж точно не твоей этой... травме. — Он скривился, как будто слово царапнуло горло. Эрика вскинула голову, глаза прямо в него: — Миша, ну ты же всё понимаешь! Ничего не выйдет. Нам надо было понять это ещё тогда, на озере!       Он шумно выдохнул, чтобы не сорваться. С трудом замедлил речь: — Слушай... Виноват тут я больше.. — Она моргнула, не понимая, к чему он. Миша провёл рукой по затылку, нервно, но продолжал смотреть прямо в неё — Ты же только учишься вот... не бояться, да? А я уже ... полез. Ну потому что ты такая ну...Ох! Невозможная, слишком... И... меня усносит, совсем короче... — Он шагнул чуть ближе, — Мне же нельзя было, понимаешь, да? Нельзя. А я увидел, что ты вроде, ну, можешь. И.. попёрся за этим твоим «может», ё-маё! Как полный, сука, придурок! Ты же блин ещё девочка, которая решила, что сможет это... потрогать голыми руками огонь... А я ещё и наклонился, чтобы.. подкинуть дров. Просто пиздец!       Смеха в голосе не было — только боль. — Хотел сделать хорошо... тебе. А получилось, как всегда через жопу. Я должен был думать башкой, блин, своей. Я! А я... Я просто... просто пошёл на поводу у себя.. — Ты не при чём. Тебе не нужен такой человек, — Эрика прервала его. — Ты этого не понимаешь сейчас, но поймёшь потом. Тебе нужна нормальная... — она запнулась, — нормальная жизнь. С нормальной девушкой. Не такой, которая рассыпается от... от прикосновения. — Стой! Хватит, слышишь? — голос его снова сорвался. — Это правда! — выкрикнула она. — Ты заслуживаешь простого. Чтоб тебя любили без.. вот этого всего! Чтоб было спокойно. Счастливо. — Это я наломал. Я. Не ты. — Миша обреченно склонил голову. Уже даже не злой, а опустошенный. — Мне не надо «нормальной». Поняла? Мне надо тебя. Вот эту. Настоящую!       Эрика отшатнулась от его слов будто это было уже слишком: — Ты говоришь так сейчас... потому что тебе кажется, что ты всё выдержишь. Но это не так, Миш. Такие люди, как ты... — она сглотнула, — не остаются с такими людьми, как я. — Он резко вскинул голову, прищурился: — С какими это, Эрика? Ну! Назови ка!       Тишина перехватила ей голос. — Какими... вот какими... — Она показала на свои дрожащие руки. — Паника. Таблетки. Эта.. долбаная дрожь в костях. Тебе это не надо. У тебя и так было достаточно дерьма в жизни. За чем тебе новые проблемы? — Он коротко фыркнул, словно не хотел её слышать: — Проблема... не в тебе. Проблема — во мне. — Конечно. — Эрика повернулась к окну, чтобы он не видел слёзы. — Да. Всё в тебе. — Она криво усмехнулась. — Блять! — Миша провёл руками по лицу. — Да я уже всё понял. — Его взгляд лёг на неё с такой тяжестью, что она невольно вжала голову в плечи. — Что я не потяну тебя тогда, когда тебе хуже всего. — голос сдавшийся, сиплый, — И что уже сегодня... уже, блядь, сегодня.. я сделал хуже. Потому что просто захотел. Тебя. Вот и всё. — Эрика только покачала головой: — Нет, Миша.. это я сломалась. Не ты. — Да какая разница, кто! — Мишин голос взлетел к потолку. — Конец один. Мы оба.. — он махнул рукой в сторону кровати, рассыпанных таблеток, — не справились. Вот и всё.       Эта фраза оказалась последним ударом.              Тишина врезалась между ними, как закрытая дверь. Комната словно отодвинула стены, чтобы развести их по разным углам.       Эрика вздохнула сквозь слезы. Оберечённо и рвано.       Миша больше ничего не сказал. Оделся быстро. Рывком натянул на себя футболку и джинсы. Он даже не смотрел на неё — не потому, что не хотел, а потому что не мог. Эрика стояла всё у стены, укутанная в плед, в тени от лампы, будто пыталась исчезнуть в ней совсем.       Когда Миша взялся за ручку двери, он на секунду остановился. Плечи дрогнули. Но он не обернулся — он знал, что если увидит её, рухнет окончательно.       Даже задержал дыхание.       И вышел.       Дверь закрылась тихо. Страшно тихо. И в комнате стало так пусто, будто из неё забрали воздух.

***

      Миша уходил из номера так, будто дверь за ним могла взорваться. Шаги широкие и резкие, плечи напряжённые, кулаки крепко сжаты. Во рту — вкус её кожи и губ. В груди — кипит злость, от которой хочется ломать всё подряд. Не на неё.       На себя.       На то, что поверил, будто может быть по-настоящему. И по-другому.       На улице тёплый воздух и хрип фестиваля издалека. Люди окликали его, что-то спрашивали. Он не слышал. Мир сжался до одной мысли: напиться, пока не останется ничего.       Вообще.       Попутка от её отеля — старый бус волонтёра, пахнущий бензином и сигаретами. — До шатров подкинешь? — Тот только кивнул.       Дорога короткая. Молчание гудело в ушах громче мотора. Фестиваль, конечно, ещё не спал. Музыка, смех, тела и огни. Он свернул туда, где ещё тусили свои: музыканты, технари, кто-то из оргов. — Опа, Мишаня! Ты где пропадал? — Посыпалось со всех сторон. — А ты чё один? Где твоя дива? — В номере, отдыхает. — Миша ответил им с таким звериным лицом, что все последующие вопросы мгновенно заглохли.       Он сразу схватил стакан с водкой. Потом без перыва второй. Напиток жёг глотку, но был слабее, чем пламя внутри. Он хотел забыть.                    Не Эрику, а себя рядом с ней.       Алкоголь шёл легко, без вкуса и даже без сока. Каждый глоток, как попытка стереть память о том, как пол часа назад его рука скользила по её коже. И как она хотела так же сильно, как он её. А потом — просто всё провалилось в страх, и он остался с виной, которая пахла её теплом на ладонях. Он смеялся без причины, неровно и неуместно. Что-то отвечал кому-то рядом, не слыша, что ему говорят. Главное сейчас — не думать.       Не вспоминать.       Через время водка начала помогать. Всё мягко поплыло: люди вокруг, разговоры и лица. Он не искал никого. Просто пил, слушал, как кто-то рядом спорит о чём-то бессмысленном. Всё это было фоном, пыльным шумом, в котором он хотел сейчас раствориться.       Девушки смеялись, переглядывались, подходили ближе. В ярком макияже и коротких шортах, их глаза светятся от алкоголя и желания быть там, где он — легенда. Те, которые давно мечтали оказаться рядом с ним, которые не зададут ни одного неудобного вопроса, не дрогнут в поцелуе и не остановят движение его руки. Он чувствовал их взгляды — липкие и настойчивые, с такием обожанием, которое утомляет.       Но одна задержалась рядом дольше. Блондинка, с пирсингом в носу и яркими зелеными глазами. На шее бейдж с проходкой, явно с чужого плеча. Миша таких видел десятки. И знал очень хорошо — зачем они ходят за кулисы фестивалей. Она сидел рядом и постоянно стреляла глазами в него. Открыто, даже немного нахально. Миша сперва никак на неё не реагировал: взгляд скользил по людям вокруг, а мысли его всё так же были далеко — на третьем этаже отеля, в номере, где всё было совсем другим... Но когда она бросила для него фразу «Ты, кстати, круто вчера выступил», он всё же повернулся к ней. Её глаза тут же вспыхнули, что она наконец-то получила его толику внимания. — Привет, Миш. Я тут заметила... ты какой-то мрачный, — она наклонилась вперед так, что грудь упёрлась ему в руку. Её волосы пахли сладким коктейлем, глаза искрились тем самым желанием, которое не знает никакого стеснения. — Да я нормальный я, — он усмехнулся, в голосе протянулось что-то усталое. — Просто... день длинный. — День? — она улыбнулась шире. — Три дня же, Миш. — Он кивнул, снова глотнул из стакана, поморщился. — Ну да. — Отсранённо согласился он. — Устал, да — она склонила голову, смотря прямо ему в глаза. — Да, кто тут не устал, — хмыкнул он. — Всё одно и то же, шум этот... — Если хочешь, можем... уйти куда потише. — Мурлыкнула она.       Он видел по её глазам желание. Представил, как ведет в темноту за шатром, где не будет вопросов и пауз. И нужды держаться бережно. И эта её готовность и лёгкость…       Рядом с этой — он мог быть кем угодно. — Потише.. — повторил он, и на мгновение в голосе мелькнула боль, которую он тут же спрятал под хриплый смешок. — Да, наверное, потише будет правильно. — Внутри что-то дрогнуло, но он с силой задавил это в себе. Поздно догнала мысль, что даже забыл спросить её имя...       Они какое-то время сидели ещё в толпе. Девушка что-то шептала ему в ухо, смеялась, а он кивал — не потому что слушал, а потому что нужно было создавать видимость, что он ещё реагирует на окружающий мир, а не на ад внутри себя. Наконец, Миша допил остатки из стакана, медленно встал. Она сразу поднялась следом, не спрашивая. Всё было ясно.              Настолько просто, что даже неестественно. — Пойдём, — сказал он. Сухо. Как будто это был приказ самому себе, не ей.       За палатками начиналось совсем другое пространство — глухое, затенённое, будто вывернутое наизнанку. От сцены сюда долетал только бас, слова песен растворялись, оставляя одно пульсирующее "бум". Плечи шатров надежно скрыли от чужих глаз — только блики прожекторов выхватывали их силуэты на секунду. Здесь были лишь сложенные ящики, покосившийся стол, заваленный раскисшими от влаги уже не нужными таймингами. И никого из людей.       Заминки почти не было. Миша подался вперёд первым — быстро, решительно, будто впроголодь. Его ладонь сжала её талию, а губы уже нашли — резко, без предупреждения. Поцелуй ударил в них с металлическим привкусом на языке от прикушенной губы. Она не отстранилась. Наоборот, её пальцы сразу метнулись к его поясу, туда, где мужчины обычно начинают думать хуже.       Он и не думал.       Он желал перестать думать.       И Миша позволил — даже помог справиться с ширинкой, грубо, одним движением, будто хотел доказать себе, что способен отключить голову до конца. Она тут же скользнула узкой ладонью ему под бельё. Его руки уже под её топиком — тёплая кожа, чужая, не требующая разрешения. Приятная грудь почти идеального третьего размера легла в ладонь без вопросов. Девушка сама выгнулась навстречу. Её заводила его грубость, и это было проще — не лавировать между мурашками и триггерами, ничего не спрашивать и не контролировать себя.       Только тело.       Только импульс.       Не успела она опомниться, как Миша повернул её к себе спиной, потому что смотреть в глаза не мог — там было слишком много чужого. И лёгкость, с которой она подчинилась, ударила его сильнее, чем алкоголь. На мгновение выныривает из своего безумия. Он же не совсем ублюдок. Проверить её состояние и не происходит ли всё для неё слишком быстро. Но она ответила первой: прогибается перед ним как кошка. Трется о его пах бёдрами, обтянутыми короткой джинсовой юбкой в сладком нетерпении. И это сбивает с него последние остатки самоконтроля.       Обычно, осознавая свои размеры, Миша подступал к девушкам аккуратнее, но тут он вошел сразу, без подготовки и защиты. Она тут же ахнула, но он не остановился. Миша начал двигаться в ней механически, направляя рукой её бёдра на себя. Будто каждый рывок — удар по собственной вине. Ни ласки, ни нежности, только необходимость разрушить в себе то, что мгновения назад было слишком настоящим и ценным...       Каждое её движение отзывалось в нём не возбуждением, а болью. Только дыхание и глухой стук тел друг о друга. Он не был с ней груб. Но в каждом движении было столько ярости к самому себе, что нежности просто не осталось.       Она же получала от его ярости удовольствие, он — расплату.       Секс не принес ему ни облегчения, ни разрядки. Только пустоту. Будто внутри всё выгорело дочерна. Когда всё закончилось, Миша стоял, опершись о стол, и дышал тяжело, как после драки. Девушка же ещё приходила в себя у ящиков. Ноги её дрожали, а рука была вся искусана, от попыток заглушить стоны. Она что-то сбивчиво пробормотала ему — про то, как было классно, почти с удивлением, будто сама не ожидала. А он только кивнул, желая поскорее скрыться от её глаз. Сказал неискренне что-то нежное, погладил липкое плечо и ушёл...       Ушёл поскорее напиться так, чтобы вообще не помнить, кто он.

***

      Таблетки сделали свою работу не сразу — будто им нужно было пару минут постоять в дверях ее сознания и спросить разрешения войти, — но когда они начали действовать, Эрика наконец смогла глубоко вдохнуть без того, чтобы между ребрами не вставал металлический обруч паники. Она все так же лежала на кровати, обернувшись в одеяло.       Телевизор работал без звука, мелькающие кадры клипов казались чужим праздником жизни, где всем было весело и просто, и никто не знал, как это — когда твоё собственное тело становится тебе же врагом. Она смотрела в экран, не видя ничего толком, потому что глаза всё время возвращались к тому месту на кровати, где минуту назад лежал Миша, тёплый, уверенный, сильный, уже ставший таким родным... и где она впервые за долгое время почувствовала себя живой, а не просто функционирующей.       Она вспоминала его руки на своей коже — такие большие, но нежные. Его губы на её груди — так аккуратно, как будто он боялся дышать, чтобы не разрушить её хрупкость. И это было настолько... приятно. Слишком приятно.       Она медленно перевернулась на спину, уставившись в потолок — там, где пожелтевшие квадраты старого потолка казались абсолютно равнодушными ко всему происходящему внизу. Она положила ладонь на свой живот — туда, была его рука. На секунду ей стало тепло. Но внутри теплее не стало.       Снаружи слышались далёкие басы. Прошедший концерт VOID всё ещё гудел в воздухе фестиваля, публика пела, ревела, жила, а она — умирала своей маленькой смертью надежды, что у неё может хоть что-то когда-то получиться без боли...       Эрика закрыла глаза: лучше видеть темноту, чем пустоту. Она всё представляла его рядом, его дыхание у уха, его смех и его запах — когда казалось, что всё возможно. Представляла, что сейчас он откроет дверь обратно, скажет: «я всё равно пришёл. к тебе».       Но дверь не открывалась.       И с каждой минутой внутри нее всё громче звучало: «Ты всё испортила. Опять...»       Она перевернулась снова на бок, его запах всё ещё держался на подушке — и от этого хотелось кричать. Но голос не выходил. Только тихий, едва слышный шёпот: — Ну почему же... почему, когда я так хочу... я не могу?       И это было самое страшное: не то, что он ушёл. А то, что она отпустила его первой.       И теперь ему, возможно, гораздо легче уйти навсегда...       Таблетки наконец погасили всё лишнее — и страх, и надежду, оставив только выпотрошенную усталость. Эрика натянула одеяло выше, закрыла глаза и сделала единственное, что могла — перестать чувствовать, хотя бы на пару часов...

***

      Утро навалилось на Мишу без спроса, без права на сон и без шанса сбежать от себя. Проснулся у себя в трейлере, кое как умылся и сразу пошел.       Туда, к отелю.       К ней.       Миша ещё не решил, что скажет. Перебирал фразы по дороге, но что бы он ни выбрал — всё казалось оправданием. А он не хотел оправдываться. Он просто не мог не прийти. Не увидеть. Не убедиться, как она там, что с ней после всего произошедшего...       А фестиваль вокруг уже дышал в агонии своего финала. Вокруг носились в суматохе, что-то кричали, пытались найти или найтись... В центре же этого хаоса стоял её отель. Возле входа уже суетились ассистенты и охрана VOID. Поддерживали её мир, который был построен на порядке и контроле, в отличие от его собственных руин.       Миша остановился в тени забора. Не сразу вышел вперёд. Затянулся сигаретой, хотя она была лишняя, уже пятая подряд.       Горечь во рту — от никотина или от воспоминаний?       И тут вышла Эрика. Собранная. Выпрямленная.       Тонкие брюки, идеально сидящая рубашка. На лице — крупные чёрные очки, которые прятали любую слабость. Волосы гладкие, каждое движение отточено, экономное: она не упадёт, не дрогнет и не раскрошится на глазах у всего мира. И ни следа той, что ночью дышала ему в шею...       Рядом у её плеча уже Стэн — как бетонная защита, у глянцевого джипа ждет Макс с ленивой показной отстранненостью. Эрика выглядела так, будто ночь не касалась её вовсе. И Мишу передёрнуло: она всё выдержала.       А он — нет.       Миша хотел крикнуть: «Эрика!» Хотел пойти к ней: «давай поговорим». Но потом он увидел её плечи слишком прямые и уверенные. И рядом — двое людей, которые умеют держать её.       Он видел: она справилась. Выжила. Собралась. И он не имел никакого права снова ломать это.       Он не мог быть тем, кто теперь снова напомнит ей, как глубоко она упала тогда. Потому что упала — с ним.       «Ты ей не нужен здесь, — прошипело внутри. — Не такой.»       Он сделал шаг назад. Потом еще. Потом просто развернулся и пошёл назад.              Назад — до того, как её встретил...

***

      ...Стэн сказал: «Поехали». Макс уже сел рядом, хлопнув дверь. Машина мягко дёрнулась вперёд. Эрика опустила взгляд в свои ладони, на пальцы, которые не дрожали — таблетки работали хорошо.       И вдруг будто кто-то дёрнул её за сердце.       Она подняла глаза. И успела увидеть его спину. Ту самую — сильную, широкую, болезненно-знакомую.       Секунда — и внутри что-то неистово взвыло:       Крикни ему. Позови. Выйди. Исправь.       ...Но ей мешала правда. Правда, которую она наконец смогла произнести сама себе:       "Ему будет легче без меня." Лучше. Правильно. Не сегодня, не через месяц, — но дальше. Дальше точно.       Точно будет.       Эрика с силой сжала пальцы на колене, так, что ей стало больно.       Миша ушёл. А машина поехала дальше.       Она ощутила, как в груди появляется пустота, та, что уже не заполняется.       Никогда.       Эрика закрыла глаза.       Ей было больно — от выбора. Который был уже сделан.       И позволила машине увезти её прочь.

***

Важна лишь степень искренности,

Я говорю тебе мысленное прости.

Нам в этой близости,

Такой опасной близости,

Не вырасти, не вырасти.

Важна лишь степень искренности,

Я говорю тебе мысленное немыслимое-немыслимое прости,

Не бойся, отпусти...

меня...

(Badaa Boo — Искренности)