Глава четвёртая: Смерть Героя

      Он вперился в панорамное окно, через стёкла которого Солнце попеременно то ослепляло бликами, то погружало зрение во тьму от перепадов света. Облака и тучи быстро шли по небосводу, скрывая и являя утреннее светило, ознаменуя скорые перемены.       Как поэтично. Как поэтично сознание искало связь, там, где не надо, всё больше расшатывая и загоняя его в клетку паранойи, пока мельтешащим взглядом тот искал, за то, что можно ухватиться. Точнее, за кого.       Едва завидев характерное конвоирование осуждённого прочь с глаз долой по внутреннему дворику дворца, что открывался видом из тронного зала, он не сдержался и произнёс крутящуюся на языке мысль:       — Бред, — он попросту отказывался поверить в происходящее. — Нет, ну бред же! Посмотри, — вытянул он в экспрессии руку вперёд, — его ведут, его реально ведут, блять, на плаху!       — Освальд, — глухо попросил мужчина не выражаться.       — Вот он, — взамен исполнения замечания Освальд силой притянул себе мужчину, указывая на пленника.       Сопровождение мелькало между кронами деревьев, то прячась от взора наблюдающих, то являясь снова. Как Солнце сквозь тучи.       Как поэтично.       — Это пиздец.       Призванный маг не мог сдержаться ни на секунду от распирающих эмоций. Созданный аффект от произошедшего только начал доходить до Тахомы и он, поддавшись настроению, не был в состоянии проглотить мерзость и закрыть глаза на прецедент.       — Ты прекрасно видел и понимаешь заслуженность. За злодеяния соответствующая плата. Посчитать себя неприкасаемым от людского права из-за своего статуса сверх меры кощунство. Как бы ни было сейчас ответным кощунством говорить такое, — понизил Суж голос до еле слышимого шёпота, — но хорошо, что они выявили себя сейчас, ибо…       — Смерть. Смерть! Ёбаный рот этого судейства, ты, нахуй, слышишь, что говоришь?! — возгласив ближайшему, Тахома обратился к остальной публике. — Вы осознаете, какой пиздец только что подписался из-за нас?! Они мертвы. Их всех убили! Их убило конкретное лицо, — он вперился на восседающего человека в короне.       В мгновении тишины, в котором слышались одни только рыдания, Тахома ощутил себя новой строчкой в списке неугодных, но взрывной характер затмевал возможные последствия. Поистине испугать его могло только безразличие и неучастие, словно так и следовало было поступить.       В первую очередь он пугался увидеть от себя лично кровожадное безразличие. Он желал убежать, как от погибели, от этого склизкого, ужасающего своей тьмой чувства причастности.       Он вернулся в памяти на несколько часов назад, вспоминая, как всё могло дойти до такого состояния. Состояния, когда они собственными руками убили двух человек, а за ними ещё больше.

***

      То самое «потом», на которое лень и сам Тахома откладывали все сложные мыслительные процессы, не думало наступать. Но, кажется, вместимость момента под названием «потом» переполнилось до краёв и сейчас ему не отвертеться от возвращения за школьную скамью, за которой он проводил свои самые нудные и бесполезные часы, дни и года. Сидя сейчас за карикатурно схожей партой, он вспомнил, почему детские года запечатлелись именно так и никак иначе.       Суж был непреклонен и начал насаждать нужные и требуемые знания с вечера вчерашнего дня, сразу как позволили приличия. Естественно, не самостоятельно – те же самые приличия или чувство собственного достоинства взяли над ним верх, – но через посредника-дворецкого, с которым Тахома медленно, нудно, сквозь скрежет зубов всё-таки смог расшифровать для себя сначала алфавит местного языка, затем письменность, попутно привыкая к перьевым ручкам, оставляя напоминанием кляксы и чернильные разводы. Под ночь он смог внять смысл написанных каракуль. Проходящий мимо дворянин мельком вглядывался в процесс постижения письма, или вгрызания в гранит науки с попутным дроблением зубов, – тут как посмотреть, – и по его осуждающему и жалостливому виду Тахома понимал всё несказанное. И это его бесило ещё больше.       Ему плохо давались новые языки, а знание английского и современные технологии в кармане штанов перечёркивали фактическую надобность изучения чего-то кроме родного языка. Здесь же, на Нортейрионе, ситуация усугублялась, как ни странно, из-за помощи Посоха в общении с местными: Орудие мистически переводило желаемую речь или, быть точней, мысль на родной язык собеседника. То есть, хотел он озвучить сформулированную на английском языке желаемое, но на выходе произносил на мелромаркском, при этом не зная его вовсе и, главное, не запоминая озвученное. Он понимал из раза в раз, что говорил неосознанно на другом, неизвестном языке, но Орудие будто блокировало сознание или неким образом заставляло пропускать шаг понимания что именно, какие слова, звуки и как он их произнёс. И так было постоянно.       Удобство и простота метода общения создавали дополнительный барьер в изучении даже самых первых основ.       Он мог намеренно перейти на английский, сосредоточенно коммуницировать только на своём родном, напрягая каждый участвующий мускул, и то приносило плоды. Орудие работало в обе стороны и общайся хоть на каком языке, собеседник понимал сказанное и даже переходил на английский, как было с Робертом. Или не было и Посох переводил для Тахомы на английский всё сказанное, отчего понять на каком языке общается собеседник понять было невозможно. Или Посох вовсе не переводил ни на какой язык, а формулировал мысль, идею сказанного, которую мозг интерпретировал как нужно. Мистика на то и мистична, что не поддаётся внятному, полному и доступному объяснению.       Голова Тахомы гудела от далеко идущих предположений, которые он вряд ли сможет подтвердить или опровергнуть из-за ограничений, что наставил сам Посох. Факт оставался фактом – автопереводчик приносил больше вреда, чем пользы, когда дело заходило об ортодоксальном методе обучения языкам. Речь, письмо и запоминание были краеугольными и созависимыми пунктами, а в его случае первый пункт летел в бездну вслед за списком из запоминаний произнесённого. Оставалось лишь письмо, на основе которого старый Уолтер пытался заменить и подкорректировать устои из-за непутёвого ученика.       Получалось со скрипом. Для себя Тахома охарактеризовал мелромаркское письмо словно монструозно длинные немецкие слова решили писать на французский манер, вмешивая в довесок подобие восточных иероглифов в эльфийские закорючки, что присыпаны странностями и архаичностью традиций письменности, свойственных ввиду недоступности и ненужности оной широким массам. Проще говоря, застой. Порядок слов в предложениях, заковыристость и постоянная изменяемость отдельных букв и даже словосочетаний из-за контекста, артикулы и «ложные алфавитные друзья», когда знакомая по прошлому миру написанная буква вмещает в себя совершенно другой звук – всё это складывалось и умножалось в и так переусложнённом случае Тахомы.       Однако упорство и решимость, неотвратимость и желание покончить наконец со всем этим дало плоды и худо-бедно на сегодняшнее утро у иномирца получалось через раз различать подобие смысла в каллиграфических пируэтах чернил, а в половине случаев даже правильный. Небольшой список пробных предложений дал тому понять базовые основы грамматики, классический вычурный порядок слов в предложениях и вид букв на бумаге. Можно сказать, случилась маленькая победа над большим и страшным зверем, что открывает серию из себе подобных, дай только ещё немного времени и усилий, но…       — Одевайся, нас вызвали к трону, — ворвавшись в кабинет, заявил Роберт с порога.       Он был обеспокоен, Тахома впервые увидел на его лице тревогу. Видимо, сейчас и сегодня не до маленьких победоносных.       — Ладно. По какой причине? — встал Герой Посоха.       — Очень надеюсь, что я расслышал и понял донесение неправильно, — честно заявил Суж.       — Не томи, — накидывая пальто, произнёс собеседник, — королю что-то надо?       — … Он вызвал всех Героев, — Роберт с трудом выдавил из себя слова. — Совершено преступление. Созван суд, и вы будете свидетелями.       — Это-о… — протянул Тахома, — традиция такая, чтобы Герои были судом присяжных? Я вроде «в тени», не?       — Суд будет над Геройской командой, — с хрипом провозгласил Суж.       Они вошли в тронный зал третьими. По пути к мужчинам присоединилась Анн в строгой городской одежде из кашемира, которую Тахома днём ранее мог соотнести с мужской, но, насмотревшись вдоволь на местное разнообразное, перестал как-либо оценивать и судить по обложке кто в чём одет и чем занимается – прошлый опыт чаще предлагал медвежью услугу, нежели реальную помощь. Тем более судить сейчас придётся не ему.       В зале уже присутствовали Мотоясу и Ицуки со своими компаньонами прямо перед двумя тронами. Олткрей Мелромарк хмуро восседал на одном из них, погруженный в свои мысли, что не заметил прибытия новых лиц. Тахома не собирался выяснять произошедшее напрямую у последнего – ему хватило Роберта, что не мог дать внятного ответа, потому он переключился на гражданских. У Мотоясу на руках плакала красноволосая девушка, которую ту запомнил со вчерашней аудиенции как раз за характерный цвет волос. Со второго этажа и тайком было проблематично разглядеть всех распределённых, но расслышать ярко различимые, спасибо Посоху, возгласы японцев можно было особенно хорошо. Проведя взглядом по блондину, успокаивающего красотку, и невербально поприветствовав того, едва он завидел Тахому. Маг сделал ответный жест и подошёл к лучнику, через которого оставалась надежда разузнать хоть что-нибудь.       — Утро, Тахома-сан, — сдержанно поприветствовал Ицуки.       — Даров, — подойдя широким шагом, ответил он.       На секунду Тахома застыл, запечатлев в последний раз окружение перед вопросом. Роберт подошёл к, как позже выяснилось по делу, королевскому адвокату, что поодаль стоял с бумагами. Анн остановилась на полпути, отойдя в сторону, скрестила руки и опёрлась спиной о колонну. Остальные спутники плотной группкой стояли за своими Героями, тихо переговариваясь о своём.       — Что происходит? — легонько развёл Тахома руками, в одной из которой он всё держал незакреплённые ножны с Посохом.       Ицуки заострил на мгновение внимание на оные, на длинную рукоятку, что на деле являлась продолжением древка Посоха, и на яблоко, что было драгоценным камнем Орудия ониксового цвета с блестящими вкраплениями звёздного неба.       — Кажется, — понизил он голос, переведя взор на Тахому, — Наофуми и его подельник… надругались над своей спутницей, над авантюристкой Майн, — лучник указал кошением глаз в сторону парочки из блондина и красноволосой.       — Ч-то?       — … Изнасиловали…       — Что?! — спёрто воскликнул маг. На возглас отреагировал девушка в истерике, что начала новую волну.       — Я сам нахожусь в шоке.       — Так, Ицуки, — он наклонился к японцу и намеренно перешёл на английский. Со стороны казалось, что маг сгорбился, сорвав спину. — Я тебя правильно понял и эти штуки в руках всё достоверно перевели? — приглушённо переспросил Освальд. Ему с трудом удавалось сохранять подобие спокойствия.       — Да, я сам не поверил в начале, но всё намекает на это, — Кавасуми повернул голову на пару градусов, чтобы скосить взгляд обратно на парочку.       В зал поспешно вошёл Рен со своей группой. То же знакомство, те же вопросы, тот же возглас, от которого, словно отлаженный механизм, начался новый порыв эмоций у жертвы. Мотоясу злобно зыркнул на Героев. Ему удавалось почти успокоить девушки несколько раз, но именно что «почти». Было видно, как он с трудом удерживается, чтобы не высказать пару ласковых за неуёмность от новости.       Тахома находился в оцепенении. Не мог он верить услышанному. Не мог он верить видимому. Вот он пересёкся с четвёркой, познакомились друг с другом, успели сколько-то сойтись на почве общего жребия, а спустя день один из них вовлёкся в совершенно другую жеребьёвку, явив свою личину.       «Нет. Быть того не может».       Не мог он принять действительность, когда преступников втащили в зал. Их вид не вселял ничего кроме как знакомого желания проигнорировать, отвести взгляд от прокажённых, грязных, бедных, коими полнились родные кварталы Лондона до прихода врат. Одетые только в нижнее белье двое босых мужчин не вызывали ничего кроме как усиления негативного очерка, что был трижды озвучен Героем Лука. Помятые сном и хмелем розоватые лица выражали схожие эмоции, что были и на лицах «по ту сторону»: недопонимание и скрытый страх. Но на лицах не было третьей экспрессии, которой заполнялись лица всех вокруг Тахомы – презрения.       В глубине разума и он выражал в том числе последнее, однако нежданно поселившийся страх в голове вымещал любые другие мысли и соображения. Тревога билась в такт сердцебиения, причину возникновения которой призванный не мог понять. Чего он страшится?       Заключённых в конвой приволокли на ковёр и силой усадили на колени. Теперь он мог явственно разглядеть осуждённых. Это всё, что он мог делать – стоять и таращиться в неверии на происходящее.       — Подсудимые конвоированы, — отчитался рыцарь.       — Подсудимые?! Что случилось, какой суд? Нас усыпили каким-то порошком и обокрали! Все вещи и деньг…       — Молчать.       Адвокат отсёк речевой понос обвиняемого, обратив жёстким приказом на себя внимание. Он вышел вперёд, являя пасмурному утреннему свету парик «бинет» на голове и наряд, вышедшим со страниц галантного века.       — Н-но…       — Господин Наофуми, пожалуйста, — прошипел напарник «Героя», что распластался на ковре рядом.       — Огласите обвинения, — хмуро произнёс король.       — Обвинения?! — вновь воскликнул Наофуми. — Какие обв-ааргх…       За что поплатился ударом от стражника по рёбрам. Тот поморщился от боли, как и Рен в сочувствии. Стоящий подле него Ицуки скривил гримасу отличающуюся, он будто злорадствовал от ответного удара на ужасное деяние. Его глаза сверкали, а уголки рта приподнялись в маниакальной улыбке. Он наслаждался насильной победой над преступником.       Тем временем адвокат взял у слуги полупрозрачную сферу, что перекрасилась в солнечно-оранжевый, и подбросил вверх. В наивысшей точке она замерла в воздухе неизвестным для призванных способом.       — Мне болезненно просить тебя, дитя, рассказать по новой. То нужно для записи, — наставнически приказал восседающий на троне.       Потерпевшая несчастья девушка отцепилась от крепкого плеча, подошла к сфере и начала свой рассказ. Распухшие от слёз глаза бегали по полу, будто там найдётся помощь или спасение в такой ситуации.       — Г-герой Щита, — голос красноволосой был тонок и сиплым, что на каждом произнесённом слове норовил обрубиться от кома в горле, — и его спутник праздно отмечали вчерашний день. О-он предлагал разный хмель и вино в постоялом дворе, буянили до тёмной ночи, а… а-а… — она с трудом выдавливала из себя слова. — П-поздней ночью я слышала крики и шум, доносившиеся с обеденной, н-но… не обратила внимание… И-их прогнали с обеденной, и они ворвались в мои покои и… и-и…       Девушка замолкла и только гулкие всхлипы разносились от неё.       — Что произошло дальше? — чётко и громогласно спросил адвокат. Тому было всё равно на слёзы и тяжесть слов, ему важно получить картину произошедшего. — Продолжайте, что произошло после того, как…       — Она выбежала прочь в поисках помощи, — ответил за девушку Мотоясу усталым голосом. — Комната была в главном здании, и она выбежала через внутренний двор, стучалась во все двери. Я отходил ко сну, как всё это произошло и впустил её.       — Что произошло в комнате? — не унимался спрашивающий. — Кто был пособником преступления?       — Зачем допытывать её? — прошипел Герой Копья. — И так ясно, что те двое пытались сделать, а вы!.. — он звучно сделал пару вдохов. — Вы ещё хотите, чтобы она всё это вспоминала и рассказывала на публику.       — В акте документации должна быть засвидетельствована история произошедшего от лица потерпевшей. Всё остальное подготовлено.       — История рассказана. Полностью, — выплюнул Китамура.       В зале воцарилась тишина от речей, и только чувство гнёта распростёрлось туманом среди колонн зала и внутри грудных клеток людей. Адвокат набрал воздух в грудь для продолжения тирады, но был остановлен жестом короля. К нему же тот и подошёл с разговором, отголоски которого не доходили ни до кого. Гнёт возобновил своё царствование. Судебные приставы Короны сосредоточились на официальных письменах, а Герои с их спутниками перемежались с ноги на ногу от неуюта сцены. Наофуми склонился головой в апатии и только один человек распылился, не желая молчать:       — Ваше Величество Олткрей Мелромарк! — спутник Щита, несмотря на усмиряющих стражников, являл свой голос всем присутствующим. — Внемлите к ясному! Это что ни на есть чистой воды клевета и вы знаете, что это так!       Король продолжал переговариваться с адвокатом и не реагировал на окружающий мир, до него будто не доходили слова преступника.       — Совершаемое сейчас неприемлемо кодексам жития, и я требую созвать суд Владык к этой девке, как то надлеж…       — Уймись уже, падаль, — потерявший терпение стражник с отличительным шлемом нанёс последний удар кулаком по рёбрам и приказал заткнуть рот преступника тряпкой.       — У Короны имеются не только словесные доказательства, но и подтверждения очевидцев, Героя Копья и обнаруженные улики от криминалистов с постоялого двора, — вклинился в паузу один из приставов. — Очевидцы допрашиваются и их слова подтверждаются перекрёстно, место преступления исследуется. Вы привнесли в Мелромарк чересчур много насилия за одну ночь, так проявите терпение и не заставляйте выплёскивать ещё больше насилия. Даже если оно правосудное. Встретьте молча приговор, достойный вашим преступлениям.       Тирада была тверда на намерения и не давала шанса чужому голосу, – будь он со стороны осужденных или со стороны публики, – оказаться в потоке речи даже после произнесённого: дознавателю преподнесли документ, а вместе с ним в залу вошло ещё больше человек с открытыми ларцами, в которых покоились шары, навроде парящей до сих пор сферы. Быстро пробежавшись взглядом по документу, мужчина обернулся к королю и адвокату. Получив от тех молчаливое одобрение, он начал зачитывать в залу содержание:       — От сего года, Геласийского 916-го, и от сего дня, шестого эвлиния, провозглашаю сие указ под взором королевского венца и под Волей Божьей через его Орудия: обвинить двое мужчин в преступлениях, что совершили накануне в ночь. Спутник Героя Щита развратил разум Героя тёмными помыслами и в хмеле двое мужчин учинили пьяный погром и дебош, во время которого убили работника дворничевого и покусились лишить жизнь самого дворничевого, но отступились в неуёмном порыве как можно скорей вкусить плотской любви с девой Мелромарка. Хмель окончательно донял насильников в преддверии этого третьего и последнего тяжкого преступления против кодексов и догм жития славного королевства Мелромарка…       Пристав продолжал зачитывать длинный список обвинений с сухими уточнениями и подробностями, пока принесённые сферы показывали куда объёмней и подробней произошедшее. Воспарив в воздухе, первые сферы зажглись трёхмерной голограммой в показе разгромленной обеденной с отличительными запёкшимися кляксами на полу и опрокинутом сервировочном столом. На второй голограмме высветилась скупо обставленная жилая комната, из убранства в которой была кровать да столик небольшого размера со стулом таких же габаритов. Кровать была сдвинута от стены наискосок, перина и одеяла разбросаны и порезаны до середин. В дальнем углу блестел клинок. Третий снимок показывал найденные в комнате личные вещи, сначала мужские, когда четвёртый – явно женские. Нательное и нижнее белье было скомканное, грязное, в выделениях.       Дальше следовала схематичная карта постоялого двора, территория которого делилась надвое. Она была вытянута и постройки располагались по обоим концам. Главное здание, обеденная, конюшня и часть жилых комнат располагались в одном конце, когда остальные жилые помещения и купальни в другом. Между ними расположился сад. Путь красноволосой лежал от главного здания наискосок сквозь сад, в котором она потерялась из виду насильников, и они в свою очередь потеряли интерес к сбежавшей. Но не её вещам.       Глядя на карту, Ицуки медленно покивал головой, соглашаясь с зачитывающим постановление монологом, о чём-то перешёптываясь с Реном, который указывал на расположение комнаты Мотоясу и дальше влево. О чём была речь, Тахома не слышал. Он и пристава мог с трудом слушать от нарастающей тревоги, что и не думала останавливаться. Ему было откровенно плохо и он не мог найти конкретную причину.       Сферы в следующем ларце запечатлели пострадавших: персонал двора в лице трёх человек. И одного трупа, что показывался только зарисовкой лица из-за местных религиозных устоев запрета показа настоящих лиц покойников. Парень на картинке был молод, был ровесником самых младших из Героев. Наофуми, смотрящий на голограммы в неверии, сломался при виде чёрно-белой картинки, опустив голову в пол. Со стороны казалось, что он, как и убитый, больше не дышал.       Побои персонала разной степени тяжести были занесены в малые преступления, равно как погром в постоялом дворе и сопротивление при аресте.       — … по праву кодекса жития осуждённые обязуются выплатить двенадцать златых монет семье убитого за неполовозрелого юнца, выплатить пять златых монет дворническому хозяину за нанесённые увечья и открытые раны железом; выплатить две златые монеты деве, что работала в дворничестве, за нанесённые побои; выплатить двадцать златых монет деве, которую хотели взять силой; заплатить дворническому делу за учинённый ущерб. По праву кодекса жития осуждённые совершили одну высшую государственную измену и две малые государственные измены, потому приговорены к квалифицированной казни через повешение и дальнейшее четвертование, а тела сожжены. Указ составлен и провозглашён судом королевской скамьи по общим традициям и канонам судебного права королевства Мелромарк.       К концу монолога у пристава начало скрипеть и хрипеть в горле, что приукрасило вердикт.       — Это ложь, провокация! Клевета! — визжал сопартиец Щита, чудом сняв кляп. — Вы не можете казнить дворянина без суда Владык мирских! Не можете казнить аристократа чужой страны!       Он истошно сопротивлялся страже в отказе подчиниться. Видя беснование садиста, королевский адвокат отдал приказ увести того в темницу.       — Я не совершал ничего из перечисленного! Клянусь честью своего рода, Тремя Ружиями! — Крики преступника слышались всё громче, чем дальше того уводили от трона. — Клеймите меня! Олткрей, клейми меня! Я скажу правд…       Надрывные крики, бьющие по ушам, слышались гнетуще долго. Каждая новая волна, проносящаяся в залу, вызывала дрожь по спине Наофуми. Ему было чрезвычайно больно слышать страдания подельника.       — … Зачем? — глухо спросил щитовик.       Ответа не последовало.       — Зачем всё это?.. — продолжал он, стоя на коленях. — Что я сделал такого, чтобы обвинить в… таком? Я не был пьян вчера, я ушёл к себе рано вечером, я нехорошо себя чувствовал. Я не… — он запнулся, — н-не убивал никого. Йа-а не убийца! Я не дрался ни с кем в городе, и с людьми тоже. Ни… никогда в жизни… Мобов только, шаров этих вместе с Андрашем и Майн, я и поду…       — Как ты только смеешь произносить её имя, ублюдок?! — взорвался Мотоясу. — Тоже мне «герой», напал на беззащитных, когда должен их защи…       — Что ты сказал?! В моём бокале был осадок и от него мне стало плохо! Проспал я всю ночь с болями, а на утро я увидел, что нас обокрали. Не только меня! Как я мог убить кого-то щитом?!       — Идёшь в отказ, когда загнали в угол? Да ты ничтожество полное. Наплети ещё бредней побольше, закопай себя поглубже.       — Ч-то? Может, это ты позарился на деньги и убил их, а? Пытался подговорить и, когда они отказались, убил их, чтобы не проболтались, да?!       — Что он несёт… — протянул Рен.       — Да?! — не унимался преступный Герой. — Щит – лузер, щит – отстой. С самого начала вы смотрели на меня свысока, все смотрели на меня свысока, будто я – ничто, а когда подвернулся случай, повесили хуету, — начал он вставать на ноги и напор стражи не мог с ним справиться. — Раз вам настолько не угодна моя персона, так отправьте меня обратно домой, призовите щитовичка получше!       — Да ты ещё мразотней, чем я думал, — убийственно провозгласил Рен.       — Совершил злодеяние и хочешь избежать правосудия? Такой как ты не достоин зваться Героем. Вали отсюда, — высказался в продолжении Ицуки.       У Мотоясу не хватало сил сказать что-либо вдогонку, он еле сдерживался, чтобы не казнить Наофуми на месте.       — Как бы мне не хотелось выкинуть тебя туда, где таким как ты самое место, вернуть тебя ничтожного назад невозможно, — послышался глубокий голос доселе молчаливого короля. Взор и тон выражали смесь скорби с холодным гневом. — Наши сильнейшие маги не способны вернуть никого из Героев в родной мир.       — Что вы с-сказали?.. — промямлил Рен, а на лицах остальных призванных застыл схожий вопрос на мимике лица.       — И как бы мне ни хотелось самолично казнить тебя за совершенное, ты слишком ценен. Дарованной мне властью освобождаю Героя Щита от смертной казни, — вытянув руку вперёд, провозгласил король. — Ты лишаешься всякого жалования и привилегий в уплату и в наказание. Твоё имя запятнано преступлениями и, куда бы ты ни пошёл, всюду будешь встречать презрение и гонения, как подобает всякому находящемуся вне закона.       — Вернуться не могу, хуйню навесили… — гневно прошипел Герой Щита. — Не еби мозги! Сколько ещё будете меня держать?!       Едва удерживаемый стражей он сделал шаг вперёд, что последние расценили однозначно: нападение.       — Стой, где стоишь, преступное отродье! — первый стражник попытался заломить руку японца.       — Не рыпайся, — второй занёс меч в ударе.       Иватани, несмотря на хилость и тощесть тела, рывком поставил Щит вперёд, от которого меч отлетел резиновым мячиком в яркой вспышке, что ослепила присутствующих. У стражника словно окаменела кисть и клинок со звоном ударился о мраморный пол, от захвата сзади Герой освободился ударом Щита по болевой точке. Разобравшись с окружением, он не стал идти дальше, лишь стоял на своих двоих, излучал ответную ненависть в мир и злостно переводил взгляд с короля на Героев, на их спутников, на Майн, адвоката и обратно.       — Срази Волны и в конце тебе дастся шанс вернуться, — произнёс Его Величество. Ответ служил не только Наофуми, но всем призванным, указывая, о чём те должны заботиться. Указывая, для чего были призваны.       — Надо же, какая подачка. Разрешите идти, ваша милость? — съязвил тот. — Мне, видите ли, время дорого.       — Не надейся на быстрые ноги. Молва о ночных подвигах разнесётся быстрей, — закончил король разговор и произнёс команду страже: — отпустите его.       Половина из восьми стражников, что осталась после увода Андраша, расступилась перед Героем. Он пошёл обычным, неспешным шагом босыми ногами. Подавленный и смурной. Публика уже думала запомнить его в последний раз именно таким, но в массивных створчатых дверях он остановился и развернулся в желании сказать нечто пакостное напоследок:       — Больно бедно, Мотоясу, выглядишь. Ты этого хотел? — пошарившись за рукояткой Щита, он достал несколько серебряных монет. — Держи, — раскинул он те по полу. — На бисер для своих свиней. Подавись ими.       После перфоманса Иватани ушёл восвояси, оставив Китамуру одного в словесной ссоре.       Выйдя из тронного зала, Щит согласился с обвинениями. Выйдя из тронного зала, Щит вышел на землю вне закона.       Вот и кончилась позитивная мелодия о пятерых призванных, так не успев начаться.       Освальд не заметил, как стража и приставы покинули зал, а Геройские команды бурнее обсуждали произошедшее в узких компаниях. Не заметил он как Суж и Бекю оказались рядом с ним, деля хмурость и немногословие между собой. Тахома растерянно смотрел на окружающих и находился в прострации, до сих пор неверяще отказываясь признавать прошлое реальным. Он развернулся и на негнущихся ногах побрёл к панорамному окну, откуда, как на зло, пробивалась переменчивая погода и солнечный свет переливался бликами. Облака и тучи, подгоняемые быстрыми ветрами, то загораживали светило, то открывали снова, ознаменуя скорые перемены.       Перемены, которые вот-вот снизойдут до Освальда. До всех них, призванных. Перемены, которые вдарят по всем молотом по наковальне, резко и убойно. Но…       «Почему?»       Почему у него это мерзкое предчувствие, откуда оно? Почему только он ощущает его, почему гражданские настолько спокойно перенесли случившееся? Ведь… Он отмёл дальнейшие домыслы. Его тошнило углубляться в тревогу и паранойю. Он хотел сбежать от неё и мельтешащим взглядом искал, за что ухватиться в побеге. Точнее, за кого.       Случай подвернулся, и он заприметил конвоирование осуждённого, что утаскивали в последний путь. Происходящий в голове отказ от реальности случившегося, наконец, сломался и он произнёс единственную крутящуюся на языке мысль:       — Бред. Нет, ну бред же! Посмотри, — сказал маг барьеров подошедшему напарнику, — его ведут, его реально ведут, блять, на плаху!       — Освальд, — глухо попросил мужчина не выражаться.       Суж сам был не прочь перемыть косточки в приватной обстановке, потому что такое случается первый и последний раз за всю жизнь. Он сам сдерживался кое-как, чтобы не посквернословить от понимания, куда такое приведёт, однако он дворянин, и ведёт себя должно статусу. Роберт имел голову на плечах и не позволял эмоциям взять верх, когда юнец перед ним имел обратную картину.       — Вот он, — притянула рывком Сужа эта юная детина, указывая рукой на пленника. — Это пиздец.       Оценив быстрым взглядом переменчивое, как сегодняшняя погода, настроение и мимику Героя, Роберт решил остудить пыл паренька. Тахома принял всё близко к сердцу, даже слишком близко, и он чувствовал, что ещё немного и он взорвётся тирадой непонятно какого толка. Комбинатор был честен с собой – он не до конца понимал человека перед собой. Он поистине иномирец, который за недолгое совместное время слишком хорошо имитировал нортейрионца. Мимик. Неидеальный мимик, которого комбинатор не может просчитать до конца.       Которого нужно остудить прямо сейчас, что он и начал делать, но не успев дело начаться, как…       — Смерть. Смерть! Ёбаный рот этого судейства, ты, нахуй, слышишь, что говоришь?! — … как тому снесло голову окончательно и юнец побежал изливать остальным Героям своё личное-важное: — Вы осознаете, какой пиздец только что подписался из-за нас?! Они мертвы! Их всех убили нахуй! Их убило конкретное лицо, — он вперился на восседающего Олткрея Мелромарка.       Суж не справился с задачей. Освальд, несмотря на возраст и зрелость, по сравнению с Легендарными Героями, был очень экспрессивен и горяч на высказывание. По словам старшей родни таким же был Олткрей Мелромарк в года войны против Шильтвельта, с которым у него были личные счёты. После войны его ярость утихла, но больше десятилетия назад вспыхнула в последний раз, оставив от короля лишь холодный пепел себя былого.       — Что за цирк, — то ли утверждал, то ли спрашивал Герой Посоха у публики, что замерла в недоумении от продолжения сцены.       — После всех доказательств будешь ещё огрызаться и защищать этого подонка? — вмешался Герой Копья.       — Защищать этого подонка, защищать этого подон… ЗАЩИЩАТЬ этого подонка?! — повторял тот со всё ускоряющимся темпом. — Ты сам понял, что сказанул?       — Уж получше твоего. Ты так взъелся, потому что тоже вчера с утра раннего схожим заним…       — Я тебе ебло разобью, — рыком заткнул блондина Освальд. Было заметно, что сравнение его с Наофуми крайне оскорбило Освальда. — Предъявы он мне тут будет кидать, — он перевёл дыхание и продолжил на пониженных тонах. — Я был на совещании, пока вы ворковали друг с дружком ровно сутки назад здесь. Может, мне кинуть ответку, что ты якшался с двумя утырками, гори они оба синем пламенем? Пускай горят эти два урода в аду. Заслужили. Но за каким хером с ними должны остальные сгорать дотла?       — Уж лучше бы вам, Тахома-сан, объясниться, иначе…       — Иначе что? — вперился он в мальчугана на миг и сделал несколько шагов вперёд.       Краткое время дало ему шанс успокоиться, и он продолжил внятней и рассудительней доносить мысль:       — Было пять, — показал он наглядно ладонью, — стало четыре, — загнул он палец. — На двадцать процентов меньше. Мне глубоко насрать на судьбинушку этой мрази раско… зеленоглазой, но у него блядский Щит. У него хреновина для Волн, которые выкашивают в нулину живых. Слаб ли он, силён ли Щит, какая разница – он заточен на уничтожение Волн, а со смертью Наофуми не будет Щита, а он уже подох и Щита больше нет.       — Он был слабаком и ничтожеством, — встал вперёд Мотоясу, заслоняя красноволосую пострадавшую. — Мы, Герои, и без него справимся. Мы спасём мир.       — Ты вообще нихрена не въехал, — с каменным лицом ответил Тахома, — и в арифметику банальную не можешь. Меньше Героев на Волну – дольше времени на закрытие разлома, больше монстров вылезет. Меньше Героев – больше на каждого монстров, выше вероятность упустить каждого отдельного, а он сожрёт всю живность, нассыт на урожай, сожжёт сараи и перегрызёт деревню и город. Плевать мне, насколько этот Наофуми мелочен, а Щит – хилый. Если он хотя бы один удар сдержит от вожака и сдохнет после, уже пользы принесёт. Он сдохнет, а не деревня. Или город. Или страна вся. А щас он сдох. И за ним подохнут от Волн все те, которых он мог защитить своей тушкой.       — С чего бы он мёртв? — скептично спросил Рен.       — С чего бы насильнику и убийце вне закона быть живым? Его в первой же подворотне зарежут и будут правы. Останутся ненаказанными – он же вне закона. Его казнь просто оттянули на некоторое время, да и её же передали в чужие руки, чтобы свои не замарать, — вернул Освальд голову к королю, — не так ли?       — Следи за языком, юноша, — размеренно осадил Олткрей Тахому. — Мелромаркский народ не устроит самосуд над Героем.       — Народ – нет, маргиналы – да. Достаточно избить толпой, чтобы в ночь окочуриться. Или той же ночью застудить почки и подохнуть тогда же в собственном поносе. Или он просто вздёрнется на верёвке – вообще плевать как, но он уже мёртв. Что будете делать, Ваше Величество? Призывать нового и нравоучать покорёженным трупом прошлого?       Король глубоко вздохнул, что было заметно, как поднялся и опустился венец на его голове.       — Существует закон: когда Избраны все Герои и один из них погибает, Избрать замену будет невозможно, пока живы остальные. Только со смертью всех дастся возможность провести ритуал Избрания вновь, — замолчал Олткрей, выжидая паузу.       Героев торкнуло от новости. У Освальда, который, итак, был на взводе, появился тик на веке, что попытался унять, но не смог. У него в голове запечатлелась одна-единственная мысль: его обманули, подали ложь за правду. Но кто из них, король или канцлер? Или они оба обманывают? Тахома распознал в своём сердце укол ущемлённости – именно это чувство скрывалось за другими с самого начала суда. Его ущемили. И продолжают ущемлять, ведь будь он на месте…       — Будь возможность Избрать, я не был бы столь великодушным с преступником, — низкий мужской бас заполонял помещение тронного зала. — Законный или преступный – Щит нужен стране и всему миру. Подними, Освальд, своё мнение о людях на стандарт нортейрионцев. Твоя озабоченность Героями имеет почву для прорастания, но каждый из них самостоятельно озаботится, как стать сильней, как прокормиться, самому защититься от напастей и так же, как защитить народы от напасти разломов и остального. Щит показал своё дьявольское нутро и будет идти своей дорогой. Каким отвратительным он ни был бы человеком, он вынужден защищать людей от Волн Бедствий. Такова его участь.       — Его ли? — бросил Герой Посоха. — Преступников приобщают к общественному труду, а не бросают на улицы.       С разочарованным видом он побрёл к выходу.       — И ты так просто уходишь? — спросил вдогонку Герой Копья.       — Толку дальше собачиться. Чтобы из зала вышло двое преступных? — беззлобно спросил охотник вопросом на вопрос в свойственной тому манере. — Нет уж, увольте.       И он покинул зал, оставив присутствующим чувство дежавю, погрузив зал в кричащую тишину. Если спутники Героев, как и они сами, лишь хлопали глазами, ощущая максимальный дискомфорт от серии откровений и переворотов судьбы с ног на голову и обратно ещё пару раз, то на Роберта Сужа, стоявшего всё это время в стороне на месте, упал тяжёлый взгляд, пронзённый льдом. Король Олткрей Мелромарк находился в холодном гневе с самого начала, как гонцы донесли весть, и к концу утра у него стало заканчиваться терпение, начиная изменяться в гнев горячий, отчего эмоция просочилась в мир в виде инея и изморози, коими покрылся трон по правую руку вместе со стеной и панорамой прямо до того места, где стоял комбинатор.       Разница мощи эмоций короля-мага и мага барьеров, нынешнего Звёздного Героя Посоха, была на лицо. Рассказы старших были правдивыми, что ощутил комбинатор на собственном опыте. Королевское лицо смягчилось, когда король закрыл глаза на мгновенье, а лёд отступил. Немым жестом он отправил Сужа за своим Героем, оставляя напутственные заботы для остальных юнцов-Героев на себя.