Часть 1

      Красное, красное... всё красное... её красная форма... Форма великолепного алого цвета. Богровеет всё сильнее и сильнее. Звуки от выстрелов расходятся эхом в затихшем порту. Некогда сражавшиеся гопники замерли в неверии. Что же это всё значит? Королева Изана умрёт?       — Изана... — Глаза Какучё наполняются слезами. Но они не стекают. Просто затмевают глаза пеленой. Он моргает и позволяет им скатиться по щекам.       Девушка переворачивается на спину и смотрит на небо. Тёмное, ночное небо. Красивое...       — Зачем! Зачем Королева прикрыла слугу! — В отчаянии повышает голос Какучё, словно пытаясь до неё достучаться.       Майки идёт к ней, она видит это на периферии зрения. Он... боится? За неё что ли? Глупец...       — Тело само двигалось... Знаешь... Ведь кроме тебя у меня никого нет. — Почему-то она испытывает радость. Смерть как освобождение? Возможно ли? Невозможно. Смерть никого не будет являться освобождением от чего-либо. Смерть — это гибель человеческого тела. Или как там считает наука? Когда её младший ненавистный? брат подходит к ней, Изана говорит негромко.       — Поднебесье проиграло... — И Какучё моментально реагирует.       — Изана, ладно, я это говорил... Но ты... Ты не говори об этом! — Вот здесь на его глазах рушится всё дорогое ему. Его Королева безвольно умирает в луже собственной крови!       — Майки... Ты что-то говорил о моём спасении? — Хотя бы на смертном одре она сделает всё правильно, без удушающей злобы, без ненависти. Поговорить с ним. Ведь больше возможности не представится.       — Конечно, ты ведь моя сестра... Лучше молчи... Изана. — Но его негромкую просьбу прерывает громкий хриплый смешок пепельноволосой девушки.       — Наклонись. — Просит она, и он не имеет права ослушаться её.       Он поспешно садится на колени и готовится слушать. Лицо Изаны потерянное, хрупкое и почему-то беззащитное. В глазах что-то пустое, заставляющее само нутро дрожать.       — Меня уже не спасти, Майки. Если за ближайшие восемь минут не приедет скорая, я умру. — Голос хриплый, не громкий, но надрывающийся. Болезненный. — И то, то время, о котором я тебе говорю, есть у меня лишь Из-за того что чудом, пули не задели сосуды. Я... умираю.       И что-то в нём замирает. Он ведь только только узнал об существование ещё одного родного для него человека. И вот так просто! Глупо! Несуразно! Потерять его?       — Не говори так, тебе ещё всю жизнь терпеть меня. — У Манжиро предательски дрожит голос, когда он ложит её на свои колени и чувствует, как намокают от крови штаны его формы.       Их разговор не слышал никто, кроме лежащего рядом с ними Какучё, который пытался подавить чрезмерно громкие всхлипы. О чём именно говорят главы двух сильнейших банд, оставалось кровавой тайной. Только обрывки некоторых фраз от их разговора можно доносились до близстоящих.       — Пессимистичный настрой Манжиро... — Губы фиолетовоглазой дрогнули и на лице появилась редкая улыбка. — Боюсь, ты проживёшь больше пяти минут... — Чуть погодя она негромко смеётся и добавляет. — К сожалению.       Смех в подобной ситуации казался абсурдным, особенно для членов Поднебесья, никогда не видевших на лице своего главы счастливую, хоть и маленькую улыбку. Обычно на её лице красовалась злобная, пугающая до костей ухмылка.       — Дура, не время для шуток подобного рода... — Шикает Майки. Его руки сжимают её плечи придерживая на его коленях.       — Я не родная тебе, Майки... И Эмме, тоже. Я — ошибка. Элемент, которого не должно было быть. Ненужная шестерёнка в исправно работающем механизме... — В миг её улыбка становится скорбной, чего-то ожидающей, больной. Она ждёт, что от неё откажутся?       «Я тебе не родная» звучит издёвка, ядовитое издевательство. Его мир рассыпается на множество разноцветных стеклянных шариков в самые разные стороны и углы, и словно бы в обратной съёмке сливается обратно.       — Без разницы. — Его слова потрясают казалось бы не одну Изану, а сразу всех людей в близи от них. — Мы оба любим Шиничиро, у нас есть банды, и мы обожаем дорояки, а ещё ты ведь любишь байки? — И не дождавшись утвердительного кивка, продолжает:       — Видишь, на сколько мы похожи. Разве этого не хватит, чтобы стать родственными душами? Разве родственники — это только про кровь?!       Всё это звучит так нелепо и душевно правдиво, что хочется плакать. Ей холодно, так холодно. Руки мёрзнут. Хочется плакать. Под отчайный писк приближающейся скорой помощи и звука падающих на её щёки горячих слёз Майки.       — Кажется, снег начинается.