Начала конца. Знакомство.

Порт Йокогамы медленно растворялся в утренней дымке за спиной. Ролики монотонно стучали по стыкам плит, отбивая такт его быстрого перемещения по пустынным улицам. Вывески магазинов молчали, окна были темны. Редкие прохожие, попав в поле зрения, тут же исчезали в боковых переулках. По мере приближения к центру редкие фигуры стали сливаться в группы, а группы — в неторопливую утреннюю толпу. Наали замедлил ход, ловко лавируя между людьми и высматривая свободную скамейку. — Да блядь, — выдохнул он себе под нос, сворачивая к обочине и тормозя. Схватившись за спинку ближайшей лавочки, он плюхнулся на неё, снял насадку с трёх колёс и зацепил её за ремень сумки. Быстро вскочив, перекинул рюкзак через плечо, сверился с картой на телефоне и начал пробиваться сквозь людской поток. Спустя пару кварталов он свернул в небольшую чайную на углу — с виду непримечательную, как десятки других. Стеклянный колокольчик с бело-голубой ленточкой звякнул, извещая о его входе. Воздух внутри был густым и тёплым, пах сушёными травами, древесиной и свежезаваренным чаем. В светлом, уютном помещении сидели двое-трое посетителей, неспешно беседующих о своём. Никто не обратил на него внимания. Наали, не задерживаясь в проходе, подошёл к стойке, за которой стоял пожилой японец. Наклонившись вперёд, он тихо, в полтона, произнёс пароль: — Ваташиташи ва курауами но нака ни хикари о мотарасу моно десу. (Мы те, кто несёт свет во тьму). Старик едва заметно улыбнулся и так же тихо ответил: — Хикари ва аната то томо ни. (Свет с тобой). Кивнув, он вышел из-за стойки и, не говоря ни слова, двинулся вглубь заведения, давая знак следовать за собой. Они прошли по короткому коридору и остановились у двери с табличкой «Только для персонала» на японском и английском. Старик достал связку ключей, отпер дверь и жестом пригласил Наали войти первым. Комната оказалась обычной подсобкой. Пройдя вглубь, Наали зашёл за высокий шкаф — и вот она, ещё одна, почти невидимая дверь. Едва он начал её открывать, сзади щёлкнул замок основной двери. — Весело попрощались, — буркнул Наали, оглядываясь на закрытую дверь. Он развернулся и начал спускаться по узкой, почти скрытой лестнице вниз. Влажный запах плесени, пыли и старого бетона ударил в ноздри. Лестница вывела в полуподвальное помещение, заставленное ящиками и коробками. Пройдя между ними, Наали упёрся в очередную дверь. За ней начинался широкий яйцевидный тоннель, уходящий влево метров через сорок. Дальше путь шёл по металлическим мосткам, прикрученным к стенам. Судя по толстому слою ила и плесени внизу, тоннель периодически затапливало. Редкие светодиодные лампы мигали, едва разгоняя мрак. Воздух гудел — глухой, низкий гул, исходящий откуда-то из толщи стен. Минут через пятнадцать ходьбы тоннель вывел в огромное подземное пространство. Йокогамское подполье. Оно представляло собой гигантский рыночный зал, кишащий людьми. Десятки лотков и прилавков, заставленных не фруктами и овощами, а оружием, странными механизмами и частями тел тех самых тварей. Воздух гудел от торга, приглушённых разговоров и скрежета металла. Жизнь здесь била ключом, и, казалось, не важно, три часа ночи на поверхности или семь утра. Наали, не задерживаясь, двинулся сквозь толпу, к высокому переходу, ведущему в жилой сектор. Комплекс из трёх десятков каморок-клетушек для приезжих хантеров вроде них. Поскрипывая под ногами, железный мостик привёл его к двери с номером двадцать семь. Ключ щёлкнул в замке. Едва Наали переступил порог, из глубины послышалось сдавленное ругательство и звон бьющегося стекла. — Да, блять! — кто-то яростно шипел. Наали прошёл вглубь, в единственную комнату, служившую и кухней, и лабораторией, и спальней. Одан, склонившись над полом, в перчатках собирал осколки разбившейся пробирки и вытирал тряпкой какую-то вонючую, бурую жидкость. — И этот человек говорит мне не материться, — с наигранной обидой произнёс Наали, скидывая куртку и ролики на стул. Одан лишь закатил глаза, не отрываясь от уборки. — У тебя через слово мат. И не разнеси тут всё, эту конуру ещё сдавать. — Ага, — Наали снял с плеча портупею с катаной и аккуратно прислонил её к стене. — Я спать. Разбуди к двум, ладно? Он обошёл стол, заваленный хитроумной аппаратурой, напоминающей самогонный аппарат, и рухнул на свою узкую койку лицом в подушку. — Ну и свинота, — вздохнул Одан, смотря на спящего друга. *** — Вставай. Хорош дрыхнуть. Ответом ему было лишь ровное дыхание. Одан покачал головой, отошёл к столу и взял пульверизатор для цветов. — Либо сейчас встаёшь, либо будет хуже, — предупредил он, возвращаясь к кровати. Наали не шелохнулся. Одан нажал на распылитель. Холодные капли брызнули в лицо спящему. Тот резко подскочил, с широко раскрытыми глазами, и тут же зашипел, вытирая лицо рукавом. — Ай, блядь! Холодно же! Взгляд Одана выражал глубочайшее самодовольство. — Сам сказал разбудить. Я разбудил. Не говоря больше ни слова, он развернулся и ушёл к своему лабораторному столу. Наали, всё ещё хмурый, сонно поднялся и побрёл к столу, тяжело опускаясь на стул. Одан стоял у плиты, нагревая над горелкой очередную пробирку с мутной жижей, ритмично покачивая её. От нагрева жидкость пузырилась и начинала пахнуть ещё резче и химичнее. Наали поморщился. — Ода, поставь чайник, а? По-братски. — Сам поставь, руки заняты, — не отвлёкшись от пробирки, ответил Одан. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь шипением горелки и бульканьем жидкости. Наали молча наблюдал, как Одан аккуратно перенёс пробирку в стойку, потом налил воды в чайник и поставил его на огонь. Наконец он обернулся. — Ну? — спросил он, уставясь на Наали спокойным, изучающим взглядом. — Что «ну»? — Если чай хочешь — значит, идея есть. Обычно так. — А, — Наали лениво махнул рукой. — Да вот думаю, пора на «родину-мать» возвращаться. — Он сделал пальцами воздушные кавычки. — Кого-то серьёзного тут давно не наблюдалось. Оставаться смысла не вижу. — Угу, — Одан взял другую пробирку и начал вливать в неё какую-то прозрачную жидкость. — А, чёрт! Жидкость в колбе вдруг забурлила и стала быстро пениться, переливаясь через край. Одан резко швырнул пробирку в раковину и выключил чайник. — Надо ещё катану кузнецу отнести, — продолжил Наали, — а то её в прошлый раз так искромсали, что… — Умник, тряпку дай, — перебил его Одан, указывая взглядом на тряпку на соседнем стуле. Наали подал тряпку. Одан принялся вытирать лужу с пола. — Ну так что? — не унимался Наали. — Когда пойдём к кузнецу? Одан замер и поднял на него взгляд. — В смысле «мы»? Наали лукаво ухмыльнулся. — Ты идёшь со мной. А то сидишь тут, как плесень, вся побледнел. Ода, а может, ты тварь, которая света боится? Как в тех… как их… — он притворно задумался, постучав себя по лбу. — Точно, «Меч, режущий демонов»! Он залился хриплым смехом, сгибаясь пополам. Одан с невозмутимым видом отвесил ему подзатыльник, от которого Наали чуть не впечатался в стол. Это только подхлестнуло новый приступ хохота. — Ай! Больно! — взвизгнул он с фальшивой обидой. — Ну почему ты такой злой?! Одан упёрся руками в стол, опустил голову и шумно выдохнул. — Господи, дай мне сил… — Ода, ты же в бога не веришь, — тут же парировал Наали, всё ещё хихикая. Одан ничего не ответил. Он развернулся, взял со стола две кружки, налил в них кипятка и молча поставил одну перед Наали. — Спасибо, — Наали приподнял кружку в тост. — Тебе ягодный? — уточнил Одан, заваривая себе пакетик карамельного чая. — Ага. — Наали сделал глоток. — Значит, так: сейчас собираемся, идём к кузнецу, потом сдаём конуру и летим в Питер? — Верно, — кивнул Одан. — Правильно мыслишь, симпапусик. Он медленно помешал ложечкой сахар в своей кружке, а потом вдруг протянул руку и забрал кружку у Наали. — Эй! — возмутился тот. — Молчи. Я тебе сделаю, а то опять три ложки сахара насыплешь, — буркнул Одан, насыпая в кружку Наали разумное, по его мнению, количество сахара. Наали лишь вздохнул и смирился, наблюдая, как его друг помешивает чай.