Главв XX: Оттепель.

На данный момент идет работа перенос фанфика в новеллу! ТГК: MaGoStudioТам обозначенны даты выхода фанфика, интересные факты , живое общение, опросы и многое другое

7/10 В Конохе сменилось два времени года с тех пор, как чёрная тень с седыми прядями растворилась в лесной чаще. Прошло почти два года с его побега. Город-деревня жила своей жизнью, залечивая раны, растирая в ладонях память о боли. Миссии, тренировки, вечерние огни. Жизнь продолжалась. Сарада шла по заснеженной улице в компании Шикадая и Чё-Чё. Подруга, сияющая и болтливая, не отпускала руку Шикадая, и тот, краснея, но не отстраняясь, терпеливо слушал её планы на «совместную тренировку послезавтра». Они встречались. Это слово теперь звучало в воздухе чаще, окрашивая будни одноклассников Сарады в розовые тона. Она улыбалась им, поддакивала, но где-то глубоко внутри её радовало другое — их счастье было простым, настоящим, таким, каким оно должно быть. Таким, каким оно могло бы быть... Её мысли прервал знакомый голос: —Сарада-чан! Химавари Узумаки, уже почти сравнявшаяся с ней ростом, махала рукой у входа в кафе «Ичираку Рамэн». Её улыбка была по-прежнему солнечной, но в глазах, унаследовавших спокойную мудрость матери, читалась лёгкая, привычная грусть. Они отправились гулять, оставив пару наедине. Шли молча сначала, наслаждаясь хрустом снега под ногами и морозной свежестью. Потом Химавари спросила тихо, не глядя на подругу: —Он... снится тебе? Сарада вздохнула, и пар от её дыхания растаял в холодном воздухе. —Не снится. Просто... иногда просыпаюсь и кажется, что он где-то рядом. Смотрит. А когда оборачиваюсь — никого. Она рассказала Химавари всё. Не только о странной встрече в лесу год назад, но и о пещере, о его пустом взгляде, о его вопросах, о том, как он спас её, не чувствуя, кажется, ничего. Рассказала о его седых волосах, о светящемся глазе, о холодной, безжалостной эффективности, заменившей его прежнюю горячность. — Он забыл, Хима, — прошептала Сарада, сжимая кулаки в карманах куртки. — Забыл нас. Забыл себя. Но... он борется. Я это видела. Что-то внутри него ещё живо. Химавари молча слушала, а потом сказала, глядя на падающие с неба первые, ленивые снежинки: —Прошло уже два года, Сарада. Два года... Снег начал идти сильнее, укутывая Коноху в тихое, белое одеяло. Первый снег этой зимы. Сарада подняла лицо, чувствуя, как холодные хлопья тают на её щеках. И в этот миг её сердце, словно в ответ на тихий зов, ёкнуло знакомой, острой болью-надеждой. Потом они обнялись на прощанье и разошлись по домам. Сарада шла одна, её мысли были далеко, в лесах и пещерах, где, как она верила, бродила одинокая тень.

***

Поздний вечер. Сарада сидела в своей комнате, пытаясь сосредоточиться на свитке с новой медицинской техникой от матери. Мысли упрямо возвращались к снегу, к цифре «два года», к образу, который не стирался из памяти. Она встала, подошла к окну, чтобы закрыть ставни. И увидела. На толстой ветке старого клёна напротив, в точности как тогда, два года назад, сидела тень. Чёрный плащ, глубокий капюшон, из-под которого слабо светился один бледно-золотистый глаз. Сердце Сарады остановилось, а потом забилось с такой силой, что звон стоял в ушах. Не думая, на автомате, она распахнула окно. Ледяной воздух ворвался в комнату. Тень на ветке медленно подняла руку. Тот же самый, чёткий жест: палец к губам — «Тише». Затем плавное движение — «Выходи». И она вышла. Без колебаний, накинув лишь лёгкий плащ поверх домашней одежды. Она бежала за ним через спящие улицы, их шаги глушил свежий снег. Он вёл её туда же — на дальний, заброшенный тренировочный полигон, к опушке леса. Остановившись в лунной полосе между деревьями, он сбросил капюшон. Она вглядывалась в его лицо, ища перемены. Те же резкие, истощённые черты. Те же тени под глазами. Волосы... всё такие же пепельно-серые, почти белые, длинные и спутанные. Но в его пустых, ледяных глазах не было прежней абсолютной отрешённости. Было смущение. Глубокое, непонимающее смущение. Он пришёл. Сам. Но, кажется, не знал зачем. Затем его взгляд упал на свои же руки, будто он впервые заметил, что держит что-то. Небольшую, простую деревянную коробочку, грубо сколоченную, без украшений. Медленно, почти неловко, он протянул её Сараде. Она замерла, глядя на коробку, потом на его лицо. Непонимание смешалось с трепетной, болезненной надеждой. Боруто смотрел на протянутую коробку, словно изучая незнакомый артефакт. Потом поднял глаза на неё. Его губы дрогнули, пытаясь сформировать слова, для которых у него не было шаблона. — Подарок, — произнёс он наконец, и его голос был по-прежнему ровным, но в нём не было прежней металлической бесчувственности. Был... простой констатацией странного факта. — Снег. Сарада осторожно взяла коробку. Пальцы дрожали. Она открыла крышку. Внутри, на мягкой ткани, лежал простой серебряный кулон-снежинка. И рядом — несколько знакомых, ярких обёрток. Конфеты «Японие» — те самые, дешёвые, сладкие леденцы на палочке в виде фруктов, которые они тайком покупали после академии и которые он всегда воровал у неё из сумки с криком «Даттебаса!». Всё внутри Сарады перевернулось. Ком в горле стал таким огромным, что перехватило дыхание. Слёзы, которые она держала два года, хлынули потоком, тихими, прерывистыми рыданиями. Она не смогла сдержаться. Она бросилась вперёд и обхватила его, вцепившись в чёрный плащ, прижимаясь лицом к его холодной груди. — Дурак... Глупый, бестолковый дурак... Боруто стоял неподвижно, её объятие снова застало его врасплох. Но на этот раз его тело не осталось деревянным. Его руки медленно, неуверенно поднялись и легли ей на спину. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы удержать. А в уголке его губ, того самого, что когда-то расплывался в бесшабашной улыбке, дрогнула едва заметная искра. Не улыбка. Тень улыбки. Печальная, усталая, точно такая, какую он когда-то видел на лице своего учителя, Саске. И тогда случилось то, чего он уж точно не мог предвидеть в своих расчётах. Сарада, всё ещё плача, подняла на него заплаканное лицо. Её чёрные глаза, блестящие от слёз, смотрели прямо в его пустые синие и светящиеся золотые. И она, не говоря ни слова, поднялась на цыпочки и коснулась его губ своими. Это был не страстный, не жадный поцелуй. Он был нежным. Дрожащим, солёным от слёз, бесконечно хрупким и тёплым. Искренним воплощением всего, что она не могла выразить словами за эти два года: тоски, надежды, прощения, любви. Боруто замер. Его мозг, способный просчитывать вероятности и временные потоки, впервые столкнулся с феноменом, который не поддавался логическому анализу. Это было... приятно. Смущающе, сбивающе с толку приятно. Тепло разлилось от точки соприкосновения по всему его онемевшему телу, растапливая лёд где-то очень глубоко. Он не ответил на поцелуй. Он просто позволил ему случиться, поглощая это новое, странное ощущение. Когда она отстранилась, её щёки пылали, но в глазах светилась решимость. —Надень на меня, — прошептала она, указывая на кулон. Он кивнул, с чисто технической концентрацией взяв в руки цепочку. Его пальцы, привыкшие к точным движениям катаны, неожиданно неуклюже справлялись с крошечной застёжкой. Наконец, он застегнул её. Серебряная снежинка легла на её шею, холодная капля на тёплую кожу. Они сели на заснеженное бревно. Сарада развернула одну конфету «Японие» — клубничную — и сунула ему в рот. Потом взяла себе — лимонную. Сладкий, приторно-фруктовый вкус, знакомый до боли, разлился у него во рту. Вкус... детства. Вкус его прошлого. Данные сливались в ощущение. — Почему ты пришёл? — наконец спросила она, облизывая леденец. Он смотрел вдаль, пережёвывая конфету. —Условие. Нужно было... найти «источник тепла». Понять. И... доставить подарок. Переменной «Сарада». Для проверки гипотезы. Она не стала обижаться на «переменную». Она понимала. Это был его язык сейчас. —И что показала проверка? Он повернул к ней голову, и в его светящемся глазу что-то промелькнуло — не расчёт, а попытка понять. —Гипотеза... подтверждается. Переменная оказывает стабилизирующее воздействие на систему «Память-логика». Снижает фоновый шум. Он помолчал, а потом спросил тихо, с той же детской, потерянной неуверенностью, с которой спрашивал о снеге: —Как вернуться домой? Как правильно? Мне... надо. Эти слова прозвучали для Сарады как самая прекрасная музыка. Её глаза загорелись. —Мы вернёмся. Сейчас. У меня есть план.

***

Дом Учиха был пуст. Сакура задерживалась в больнице на суточном дежурстве. Саске, как она и сказала, уехал на долгосрочное задание ещё три месяца назад. Она привела его в ванную. Посадила на табурет перед зеркалом. —Твои волосы... — она провела пальцами по спутанным седым прядям. — Желтизны почти не осталось. Он сидел смирно, наблюдая в зеркале, как она, сосредоточенно сжав губы, берёт ножницы. Стружка пепельных волос падала на плечи и на пол. Она стригла его, возвращая очертания той старой, знакомой стрижки — взъерошенной, с остро торчащими прядями, только чуть короче. Волосы, лишённые былого яркого пигмента, всё равно лежали игристо, по-узумаковски непокорно. Он сидел, не двигаясь, пока она аккуратно подравнивала челку. И в этот момент его тело отреагировало само собой, без команды разума. Его рука, лежавшая на колене, медленно поднялась. Сильная, с тонкими шрамами на тыльной стороне, она обвила её талию — узкую, чётко очерченную даже под домашней футболкой. Сарада вздрогнула от неожиданности, ножницы замерли в воздухе. —Боруто?.. Он не ответил. Мягко, но неуклонно, он потянул её на себя. Она не сопротивлялась, позволив руке прервать работу. Он притянул её и опустил голову, прижавшись лицом к её груди. Он вдыхал. Глубоко, с каким-то потерянным, жаждущим усилием. Его сознание, обычно заполненное тихим гулом расчётов, погрузилось в океан новых, ошеломляющих данных. Запах. Не парфюма. Чистого, тёплого тела. Сладковатый оттенок шампуня с нотками вишни или миндаля — он не мог определить. Лёгкая, едва уловимая солоноватость кожи. И что-то неуловимое, сокровенное, чисто её — аромат, который бил прямо в древние отделы мозга, минуя все фильтры и логические цепочки. Он был тёплым, уютным, бесконечно сложным и бесконечно правильным. Мягкость. Ткань футболки была тонкой. Под ней он чувствовал упругую, живую полноту её груди, изменившейся за эти годы, созревшей. Это не было сознательной оценкой. Это было тактильное откровение, поток информации, от которой замирало дыхание и по спине бежали мурашки. Мягкость, которая принимала форму его лица, утопала в ней. Тепло. Оно шло от неё волнами, проникая сквозь его холодную кожу, согревая мышцы, кости, добираясь до самой пустоты в груди и наполняя её смутным, трепетным свечением. Это было тепло жизни, которого ему так не хватало все эти годы скитаний. Сарада застыла в полном шоке и смущении. Её щёки вспыхнули ярким румянцем. Такого она не ожидала. Но шок быстро растаял, уступая место волне нежности и острой, щемящей жалости. Он искал утешения. Контакта. Признака жизни. Так, как умел. Её руки медленно поднялись. Одна легла на его затылок, на только что подстриженные, ещё колючие пряди. Другой она прижала его голову сильнее к своей груди, как бы укрывая, защищая от всего мира. И начала гладить. Медленно, нежно, кончиками пальцев водя по его шее, основанию черепа, вискам. Каждое прикосновение было тихим обещанием: «Я здесь. Всё хорошо. Ты дома». Они стояли так в тишине ванной комнаты, нарушаемой лишь их дыханием. Он, погребённый в её тепле и запахе, с закрытыми глазами, впитывая ощущения, которых был лишён вечность. Она, обнимая его голову, чувствуя, как его сильное тело постепенно расслабляется, теряя свою боевую скованность. Возвращение домой началось не со слов и не с объяснений. Оно началось здесь, в этой тихой комнате, с запаха её кожи, биения её сердца так близко и нежного поглаживания её пальцев. С того, как он, наконец, позволил себе уткнуться в живое тепло и позволил ей держать его — сломанного, пустого, но всё ещё её Боруто.