Глава II - Осколки Прошлого

      Первое воспоминание Лизетт о карманной краже было связано с болью. Десятилетняя, тощая как щепка, с копной непослушных тёмных волос, она попыталась вытащить кошелёк у торговца специями на рыночной площади Вэйреста. Её поймали, и помощник купца сломал ей два пальца, чтобы «научить воровку уважать чужую собственность». Плакать она себе не позволила — не здесь, на людях. Лишь сжала зубы и убежала, баюкая повреждённую руку.       С рынка она направилась не куда-нибудь, а на маленький галечный пляж под доками — узкую полосу берега, скрытую от посторонних глаз обветшалыми сваями и наваленными грудами досок. Прилив давно вынес туда полусгнившую рыбацкую лодку, которую Лизетт превратила в своё убежище. Под перевёрнутым корпусом, в тесной сырой темноте, она хранила скудные пожитки — смену одежды, украденный нож с обломанным кончиком, мешочек с цветными стёклышками, которые собирала у ювелирной лавки.       Там, и только там, она позволила себе всхлипнуть от боли, впиваясь зубами в тряпку, чтобы не издать ни звука. Городская стража часто прочёсывала доки в поисках беспризорников, а чайки, постоянно кружившие над пляжем, взлетали с криками при малейшем шуме, привлекая внимание.       Лизетт подскочила от звука шагов по гальке. Стиснув зубы от боли в сломанных пальцах, она вжалась глубже под лодку, сжимая в здоровой руке нож. Может, если не двигаться, они пройдут мимо...       — Эй, тут что-то есть! — детский голос разрушил её надежды. Доска, закрывавшая вход в её убежище, с треском отлетела в сторону.       — Вылезай! — скомандовал другой голос, чуть более низкий.       Лизетт не двигалась, прижимая колени к груди. Её загнали в угол, как крысу.       — Я сказал, вылезай! — в отверстие просунулась рука с палкой и ткнула её в бок. Решив, что бегство лучше ловушки, Лизетт выскользнула наружу, выставив нож перед собой.       Перед ней стояли двое мальчишек — оба тощие, с острыми, голодными лицами. Один, чуть постарше, может одиннадцати лет, с копной грязных рыжих волос и длинным носом, держал палку. Второй был помладше, с выпирающими ушами и щербатой улыбкой.       — Гляди, Крыса, это девчонка! — воскликнул младший, тыча в неё пальцем. — И с ножиком!       — Заткнись, Джит, — процедил старший, которого, видимо, звали Крыса. Он прищурился, разглядывая Лизетт: — Что у тебя там, под лодкой?       — Ничего, — Лизетт выставила нож чуть дальше. — Уходите.       Крыса хохотнул:       — Слышал, Джит? Она нам приказывает! «Уходите»!       Они рассмеялись, как будто это была отличная шутка. Смех внезапно оборвался, и Крыса стал серьёзным:       — Это наш пляж. И всё, что на нём — наше.       — Я была здесь первая, — возразила Лизетт, хотя понимала бессмысленность спора. На городском дне право сильного было единственным законом.       — Была — ключевое слово, — ухмыльнулся Крыса. — Давай, Джит, глянь, что у неё там.       Джит попытался обойти Лизетт, но она резко взмахнула ножом:       — Не подходи!       — Ох, какая злая! — засмеялся Крыса, а потом без предупреждения метнулся вперёд и ударил своей палкой по руке Лизетт.       Удар пришёлся по больным пальцам. Боль была такой острой, что у Лизетт потемнело в глазах. Нож выпал из её руки, а сама она отшатнулась, прижимая искалеченную руку к груди.       — Держи её, Джит! — крикнул Крыса, и младший мальчишка бросился на Лизетт, сбивая её с ног.       Они покатились по гальке, и Джит, несмотря на свои небольшие размеры, оказался неожиданно сильным. Он уселся на неё верхом, прижав руки коленями.       — Попалась, остроухая! — выкрикнул он, а потом внезапно ударил её по лицу.       Удар был слабым — Джит явно не привык драться, но всё же достаточно мощным, чтобы из носа Лизетт потекла кровь.       — Держи крепче, — Крыса уже лез под лодку. — Ого, тут целый склад!       Лизетт рванулась изо всех сил, но Джит дёрнул её за волосы и снова ударил — на этот раз по скуле.       — Нашёл что-нибудь? — крикнул он, не спуская глаз с извивающейся Лизетт.       — Да! Смотри! — Крыса вылез из-под лодки, держа в руках её тряпичный узелок. — Тут одежда, какой-то мешочек и... смотри, стеклянные осколки! Зачем они ей?       — Дай сюда! — прохрипела Лизетт, чувствуя, как что-то внутри сжимается от беспомощной ярости. Её коллекция цветных стёклышек — единственное украшавшее её жизнь сокровище...       — Держи её, — Крыса подошёл ближе, развязывая мешочек. — Тут ещё какие-то тряпки и... ха! Монета!       Он победно поднял медный грош — всё, что Лизетт удалось скопить за последние недели.       — Отдай! — закричала она, извернувшись так, что смогла укусить Джита за руку. Тот завопил и отпрянул, давая ей возможность вскочить на ноги.       Но Крыса был быстрее. Он замахнулся палкой и ударил её по голове — не полной силы, но достаточно, чтобы она снова упала. Перед глазами поплыли чёрные пятна, в ушах зазвенело.       — Дикарка, — процедил Крыса, пиная её под рёбра. — Надо научить тебя манерам.       Удар в живот заставил Лизетт свернуться клубком, защищая самые уязвимые места. Джит, держась за укушенную руку, подошёл и пнул её в спину.       — Сука, — выругался он совсем не детским голосом.       — Ещё раз пнёшь её, Джит, и я сломаю тебе ногу.       Новый голос прозвучал откуда-то сверху — спокойный, властный. Лизетт с трудом подняла голову.       На груде ящиков стоял подросток лет четырнадцати, с грязно-светлыми волосами, худым, но крепким телом и взглядом, не по-детски жёстким и оценивающим. Он смотрел на происходящее без удивления, как будто ожидал увидеть именно такую картину.       — Рэнд! Мы просто... — начал Крыса, но осёкся под этим взглядом.       — Я вижу, что вы просто, — хмыкнул старший мальчишка, спрыгивая вниз. — Два куска дерьма не могут одолеть девчонку. Впечатляет.       — Она первая начала! — возмутился Джит, показывая укус. — Смотри, что она сделала!       — Заткнись, — отрезал Рэнд, и младший мальчишка мгновенно умолк.       Рэнд подошёл ближе, разглядывая Лизетт, которая с трудом села, держась за рёбра. На её лице расплывался синяк, из носа текла кровь, а разбитая губа начинала опухать.       — Что нашли? — спросил он у Крысы, даже не взглянув на Джита.       — Одежду, всякие тряпки, стекляшки, — отчитался тот, протягивая узелок. — И монету. Всего одну.       Рэнд взял мешочек и небрежно высыпал его содержимое на гальку. Стеклянные осколки разбились от удара, медная монетка откатилась в сторону. Он поднял её, покрутил в пальцах и сунул в карман.       — Жалкий улов, — хмыкнул он, а потом повернулся снова к Лизетт: — Эй, ты. Карманница?       Лизетт не ответила, тяжело дыша и глядя на свои разбитые сокровища.       — Я спросил — ты карманы чистишь? — повторил Рэнд уже с нотками раздражения в голосе.       — Да, — выдавила она.       — И тебя поймали, — это не был вопрос. — Сломали пальцы?       Лизетт кивнула, всё ещё не понимая, чего от неё хотят.       — Покажи, — Рэнд протянул руку.       Она неохотно показала свою покалеченную руку. Рэнд бесцеремонно ощупал пальцы, отчего Лизетт снова вздрогнула от боли.       — Срастутся криво, — заключил он равнодушно. — Но для нашего дела сойдёт.       — Какого ещё дела? — прохрипела Лизетт.       — У нас нет «иголки», — сказал Рэнд, как будто это всё объясняло. — Джеспер, который был у нас раньше, заболел и сдох месяц назад. А без «иголки» мы пропустили уже два хороших дома.       — Иголки? — Лизетт не понимала.       — Самые маленькие и худые, которые могут пролезть в форточку или узкий лаз, чтобы открыть дверь изнутри, — пояснил Рэнд с лёгким раздражением. — Ты как раз подходишь.       — А если я не хочу? — спросила Лизетт, хотя знала ответ. — Тогда Крыса и Джит продолжат, где остановились, — равнодушно сказал Рэнд. — Или я могу отдать тебя Мяснику. Ему всегда нужны маленькие девочки для особых клиентов.       Лизетт почувствовала, как холодеет внутри. Она слышала о Мяснике — владельце подпольного борделя в портовом районе.       — Ну что, — продолжил Рэнд. — Ты работаешь на меня? Крадёшь, что скажу, и открываешь, что скажу. Взамен получишь крышу над головой, еду и защиту. От всех, кроме меня.       Выбора у неё не было. И Лизетт кивнула, чувствуя, как что-то обрывается внутри. Маленькая свобода, которой она так дорожила, закончилась. Теперь она принадлежала банде, хотела того или нет.       — Как тебя зовут? — спросил Рэнд.       — Лизетт.       — Ладно, Лизетт, — кивнул он и бросил мешочек с её вещами Крысе: — Можете оставить себе. А её берём с собой.       Рэнд поддел её носком ботинка:       — Вставай. До убежища далеко идти.

***

      Убежище оказалось заброшенным складом у старой гавани — огромным пространством, пропахшим рыбой, плесенью и немытыми телами. В полумраке копошились десятки людей — дети и взрослые вперемешку, нищие, калеки, беспризорники. Они спали прямо на досках пола, укрываясь тряпьём, или сидели группами, делясь скудной едой и самогоном.       — Дом, милый дом, — хмыкнул Рэнд, проталкиваясь сквозь толпу. Люди расступались перед ним с опаской, некоторые даже кланялись. — Не дворец, конечно.       Он привёл Лизетт в дальний угол склада, где нашёлся узкий проход между ящиками — щель, куда более крупные дети не могли пролезть.       — Твоё место, — сказал Рэнд и бросил ей какую-то грязную тряпку: — Будешь спать здесь. Завтра на рассвете выходим на дело. И знай — здесь не любят маленьких девочек.       Этой ночью Лизетт почти не сомкнула глаз, вздрагивая от каждого шороха, от каждого стона или крика. Слишком много звуков, слишком много опасностей. Она сжимала в руке осколок стекла, подобранный у входа — единственное оружие, которое смогла найти.       Утром, как и обещал Рэнд, банда отправилась на «дело». Лизетт предстояло пролезть через узкую отдушину в погреб дома зажиточного торговца, а затем открыть дверь для остальных. И она справилась, несмотря на боль в сломанных пальцах. Её маленькое тело легко протиснулось в отверстие, её тихие шаги не разбудили хозяев, её ловкие руки открыли засовы.       Так началась новая глава в её жизни. Рэнд взял её в свою банду в качестве «иголки» — не самая почётная роль, но в ней был свой плюс — «иголку» обычно не били, слишком ценны были эти маленькие, проворные тельца.       Банда Рэнда, как она вскоре узнала, была частью более сложной системы. Над ними стояли взрослые воры, которые забирали большую часть добычи, давая детям лишь крохи. А над теми — главари районов и кварталов, настоящие короли теневого Вэйреста.       — Видишь этого человека? — шепнул ей как-то Рэнд, указывая на хорошо одетого мужчину с длинными седыми волосами, собранными в хвост. — Это Маркус Лис. Он контролирует всё воровство в порту и на рынке. Один его кивок — и ты окажешься на дне канала с перерезанным горлом.       Жизнь в банде была немногим лучше прежней, но всё же давала некоторую защиту и еду, пусть нерегулярную и скудную. Ночью они спали в том же складе, но теперь у неё было место побольше — угол, отгороженный рваным одеялом, которое она делила с двумя девочками помладше.       Спать она научилась чутко, с ножом под тряпками, служившими подушкой. Первый раз, когда чьи-то сильные руки зажали ей рот в темноте, она была не готова. Но второй раз пришедший за ней бродяга получил лезвие между рёбер — неглубоко, но достаточно, чтобы понять: эта добыча кусается. После этого расползлись слухи, и её стали трогать меньше, хотя полной безопасности не было никогда.       Рэнд учил её воровскому ремеслу — как выбирать жертву, как отвлекать внимание, как прятать украденное. И ещё он научил её читать, на свой манер — в основном вывески лавок, знаки на товарах и самые простые объявления. Это было полезно не только для выживания, но и неожиданно открывало иной, более широкий мир.       — Только не думай, что сможешь сбежать, — предупреждал он. — Таким, как мы, одна дорога отсюда — в петлю.       Шли месяцы. Лизетт становилась всё более ценной для банды — её маленькие пальцы с удивительной ловкостью открывали замки, которые другим казались неприступными. Словно она родилась с этим даром — чувствовать механизм, понимать его слабые места, находить путь там, где другие видели лишь преграду.       Именно эта способность однажды свела её с Мириам.

***

      Ей было двенадцать, когда Рэнд привёл банду к лавке алхимика в Купеческом квартале. Невзрачное здание с потемневшей от времени вывеской, но Рэнд знал, что владелец хранил внутри ингредиенты, за которые богатые клиенты платили звонкой монетой.       — Ты пролезешь через дымоход, — инструктировал он Лизетт. — Он узкий, но ты справишься. Мы отвлечём старика, а ты наберёшь всего, что найдёшь в шкафу красного дерева — он должен стоять у дальней стены.       План сработал наполовину. Лизетт действительно пролезла через дымоход, перепачкавшись сажей с головы до ног, и оказалась в задней комнате лавки. Но вместо пустого помещения она обнаружила там девочку примерно своего возраста, сидящую за столом с колбами и ретортами.       У девочки была тёмная кожа — гораздо смуглее, чем у обычных бретонцев. Кудрявые волосы были собраны в тугой пучок, а лицо... Лизетт невольно вздрогнула. Правый глаз девочки был покрыт беловатой плёнкой — очевидно, она была полуслепой. А на открытых предплечьях виднелись многочисленные шрамы — одни старые и побелевшие, другие — свежие, ещё розовые.       — Ты пришла воровать, — сказала девочка. Не вопрос — утверждение. И странно спокойное лицо, без страха или осуждения.       Лизетт замерла, просчитывая пути отступления. Но девочка даже не попыталась позвать на помощь, лишь отложила стеклянную палочку, которой размешивала что-то в колбе.       — Дядя скоро вернётся, — продолжила она. — Сейчас его отвлекают твои друзья. Но у тебя всё равно есть минуты три, не больше.       — Ты... ты не будешь кричать? — удивилась Лизетт.       Девочка покачала головой:       — Зачем? Чтобы дядя снова запер меня в чулане без воды? Нет. Но если ты возьмёшь чёрный лотос, — она указала на полку с мешочками из тёмной ткани, — он запорет меня до смерти. Это его самый дорогой ингредиент. Возьми лучше жемчужную пыль в синих мешочках — её проще сбыть, хотя она и дешевле.       Лизетт не знала, можно ли доверять этой странной девочке, но выбора особо не было. Она быстро подошла к шкафу, нашла синие мешочки, о которых говорила незнакомка, и сунула два в карман.       — Меня зовут Мириам, — сказала девочка, когда Лизетт уже направлялась к дымоходу. — А тебя?       — Лизетт, — ответила она, не зная, зачем вообще отвечает.       — Приходи ещё, Лизетт, — сказала Мириам. — Только через дверь в следующий раз. Дядя торгует по пятницам на рынке, весь день дома не бывает. Я могу показать тебе книги.       Лизетт кивнула, не уверенная, что воспользуется приглашением, но странным образом тронутая. И скрылась в дымоходе, откуда появилась.       Позже, когда она отдала добычу Рэнду, он потрепал её по голове — редкий жест одобрения.       — Хорошо сработано, малявка. Мешочек с этой дрянью стоит больше, чем весь хлам, который мы обычно берём.       В ту ночь она впервые поела досыта — тушёное мясо с горячим хлебом, купленные на выручку от продажи жемчужной пыли. И думала о девочке с бельмом на глазу и спокойным голосом, которая предложила ей... дружбу? Лизетт не была уверена, что знает, что это такое.       Через неделю, преодолевая внутреннее сопротивление и страх, она постучала в заднюю дверь алхимической лавки.       Так началась её дружба с Мириам — странная, учитывая их разное положение, но настоящая. Мириам рассказала, что её родители — бретонский купец и женщина из редгардов — погибли во время племенной войны в Хаммерфелле, когда ей было пять. Дядя, брат отца, забрал её к себе — не из доброты, а из практических соображений: ему нужны были лишние руки в лавке, а ещё он использовал Мириам как подопытную для своих экспериментов.       — Бельмо — это когда он проверял вытяжку из удушайки, — объяснила она, указывая на своё повреждённое око. — А шрамы от разных других проверок. Он говорит, что не может тратить деньги на подопытных животных, когда у него есть я.       Лизетт сжала кулаки от бессильной ярости. Мириам же оставалась спокойной, с той странной отрешённостью, которая, как позже поняла Лизетт, была её щитом от страданий.       — Почему ты не сбежишь? — спросила она.       — Куда? — пожала плечами Мириам. — К тебе, на улицы? В приют, где меня заставят работать на кухне? По крайней мере, здесь я учусь. Я знаю уже столько о травах и алхимии, что могла бы открыть собственную лавку. Когда-нибудь так и сделаю. А ещё здесь есть книги.       Книги были страстью Мириам. В задней комнате, где дядя хранил свою библиотеку, стояли десятки томов — не только по алхимии, но и истории, географии, естественным наукам. Мириам тайком читала их ночами, при свете огарка свечи, и теперь делилась знаниями с Лизетт.       Лизетт приходила раз в неделю, иногда принося Мириам кусок свежего пирога или яблоко — маленькие сокровища, добытые на рынке. Мириам же угощала её отварами, которые лечили кашель или заживляли раны быстрее обычного. Они разговаривали о книгах, о жизни за пределами Вэйреста, о мечтах, которые обе знали, но не высказывали вслух — слишком хрупкими они были.

***

      В четырнадцать Лизетт стала слишком большой для роли «иголки». Но её ловкие пальцы и растущая способность вскрывать замки сделали её ценной в другом качестве. К тому же она превращалась из угловатого ребёнка в девушку — всё ещё тонкую, но с намечающимися женственными формами, которые она тщательно скрывала под мешковатой одеждой.       Рэнд, теперь уже семнадцатилетний, заметно изменился — вытянулся, раздался в плечах, голос его стал грубее. И его внимание к Лизетт тоже изменилось. Она замечала его взгляды, то, как он защищал её от других мальчишек банды, как приносил ей лучшие куски еды.       Сначала она сторонилась его — слишком хорошо помнила те ночи, когда чужие руки зажимали ей рот в темноте. Но Рэнд не торопил события, словно понимая её страх. И постепенно Лизетт начала оттаивать, отвечать на его неуклюжие ухаживания, позволять безобидные прикосновения.       Возможно, у этой истории мог бы быть другой конец, если бы не амбиции Рэнда. В пятнадцать Лизетт стала свидетельницей его падения.       Рэнд решил, что достаточно силён, чтобы действовать независимо от взрослых воров, которым подчинялась их банда. Он организовал налёт на дом богатого купца, не поставив в известность своего «куратора» — жестокого человека по прозвищу Мясник. Налёт прошёл успешно, но когда Мясник узнал, что его обошли, его ярости не было предела.       Лизетт никогда не забудет ту ночь. Мясник и трое его подручных схватили Рэнда прямо на складе, на глазах у всей банды. Сначала его избили — методично, расчётливо, ломая рёбра, выбивая зубы, превращая лицо в кровавое месиво. Затем Мясник объявил, что Рэнд «отправляется в море» — его продадут в гребцы на имперские галеры, судьба хуже смерти.       Лизетт пыталась вмешаться, но её просто отшвырнули в сторону. В последний момент, когда Рэнда уводили, их взгляды встретились — один его глаз уже заплыл, второй смотрел с мучительной смесью боли, страха и... облегчения? Как будто он был рад, что хотя бы она осталась невредимой.       — Береги себя, Лиз, — прохрипел он разбитыми губами, прежде чем его вытащили за дверь. Больше она его никогда не видела.       А на следующий день пришли и за ней. Мясник, оказывается, знал о её необычайной ловкости в обращении с замками и решил, что такой талант не должен пропадать даром.       — У меня для тебя покупатель, девочка, — сказал он, сжимая её плечо железной хваткой. — Можешь пойти по-хорошему или как твой дружок — с разбитой мордой. Выбирай.       Выбора, как всегда, не было. Её привели в небольшой дом на окраине Вэйреста, где жил её будущий наставник — Элбар, высокий, сухощавый альтмер неопределённого возраста. Как позже узнала Лизетт, высшие эльфы могли жить столетиями, и Элбару могло быть как шестьдесят, так и все двести лет. Узкое лицо с острыми чертами, золотистая кожа и лёгкий надменный прищур — всё в нём выдавало чужака, который, тем не менее, прожил в Вэйресте достаточно долго, чтобы стать своим в его теневом мире.       Мясник продал её за пятьдесят золотых — сумму, огромную по меркам трущоб, но, как оказалось, незначительную для уровня мастерства, которого от неё ожидали.       — Теперь ты принадлежишь мне, — сказал Элбар, когда Мясник ушёл, пересчитывая монеты. — Ты моя собственность, пока не отработаешь свою цену. А она будет расти с каждым днём обучения.       Элбар жил один в ветхом двухэтажном доме, забитом странными механизмами, чертежами и инструментами. Первый этаж занимала его мастерская, где он создавал замки особой сложности и отмычки к ним. На втором находилась его спальня, а Лизетт была отведена крошечная каморка на чердаке — тесная, душная летом и промерзающая зимой.       — Вот твоё место, — сказал он, показывая ей лестницу на чердак. — И не думай даже о побеге. В этом городе ты не проживёшь и дня без моего покровительства.       Обучение началось на следующий день. Элбар был жестоким учителем. За малейшую ошибку он бил её тонкой медной отвёрткой по пальцам, за серьёзный промах мог оставить без еды на сутки. Но он действительно учил — методично, безжалостно, эффективно. Каждый день Лизетт становилась немного лучше, немного быстрее, немного ближе к тому уровню мастерства, которого требовал Элбар.       — Ты особенная, — говорил он ей иногда, наблюдая, как она взламывает очередной сложный механизм. — В тебе есть дар, какого я не видел даже среди мастеров Балфиеры. Словно ты родилась с пониманием самой сути замков, их души.       Это были редкие моменты, когда в его голосе звучало что-то похожее на одобрение. Обычно же он был холоден и безжалостен, как механизм, который сам создал.       Помимо обучения ремеслу взломщика, Лизетт должна была выполнять все домашние обязанности — готовить, убирать, стирать, ходить на рынок за продуктами. Элбар был придирчив и требователен — если обед остывал, пока он работал, она оставалась без еды; если пыль скапливалась на его инструментах, получала удар тростью.       Ходить на рынок Лизетт не любила. Она чувствовала направленные на них взгляды — холодные, подозрительные, полные затаённой неприязни. В Хай Роке непростая история отношений с эльфами: альтмеры из клана Диренни когда-то правили этими землями и держали людей в подчинении. И хотя это было много столетий назад, память передавалась из поколения в поколение. Многие бретонцы сами несли эльфийскую кровь — результат смешения рас, — но это, казалось, лишь усиливало их неприязнь к "чистокровным" эльфам.       — Всегда будь начеку на улицах, — говорил ей Элбар. — В этих землях у эльфов мало друзей.       — Но я даже не эльф, — тихо отвечала Лизетт.       — Для них это неважно, — пожимал плечами Элбар. — Они видят острые уши и этого достаточно.       Лизетт знала, что Элбар, при всей своей жестокости и показной независимости, сам был лишь частью более крупной системы. Он выполнял заказы для влиятельных людей Вэйреста — аристократов, крупных торговцев, иногда даже для членов Городского Совета. Но над ним стояли другие — настоящие хозяева преступного мира, те, о которых говорили лишь шёпотом.       Иногда, очень редко, в дом Элбара приходили гости — люди в масках или с лицами, скрытыми под капюшонами. Они говорили с Элбаром наедине, а потом он запирался в своей мастерской на несколько дней, создавая какие-то особые отмычки или механизмы. Лизетт лишь мельком видела этих посетителей, но чувствовала исходящую от них власть и опасность.       Единственной отдушиной в её жизни были редкие встречи с Мириам. Раз в месяц, когда Элбар отправлялся за материалами для своих механизмов, он позволял Лизетт выйти в город — с предупреждением, что по всему Вэйресту у него есть глаза и уши, и любая попытка бегства закончится для неё плохо. Она всегда направлялась к алхимической лавке, где работала её единственная подруга.       Мириам за эти годы тоже изменилась. Она выросла, стала более уверенной, её знания алхимии углубились. Но дядя, похоже, становился всё более жестоким — на руках Мириам появлялись новые шрамы, а однажды Лизетт застала подругу с рассечённой губой и синяком на пол-лица.       — Он пьёт всё больше, — призналась Мириам. — И эксперименты становятся опаснее. Недавно он работал с экстрактом корня воронца — это могло убить меня, если бы я не разбавила раствор.       Они мечтали сбежать — обе, вместе. Накопить денег, уехать в другой город, начать новую жизнь. Но Лизетт была привязана к Элбару своим рабским положением и страхом перед Мясником, а Мириам не могла оставить лавку — единственное, что у неё было.

***

      К своему восемнадцатилетию Лизетт уже могла открыть практически любой замок в Вэйресте, кроме нескольких самых сложных, магически защищённых. Элбар, несмотря на свою жестокость, казалось, гордился ею. Он стал доверять ей самостоятельные заказы — взломы, где требовалась особая точность или скорость. Часть оплаты, совсем небольшую, он даже оставлял ей.       Именно тогда, глядя, как она открывает сложнейший механизм за считанные минуты, Элбар впервые упомянул срок её службы:       — Ты будешь моей ещё лет десять, — сказал он. — Может, чуть меньше, если твой талант продолжит развиваться.       Лизетт промолчала, но внутри у неё всё сжалось. Десять лет — больше половины того, сколько она уже прожила на свете! Это казалось вечностью. Но выбора не было, и она просто кивнула, принимая условия своего владельца.       Каморка на чердаке, которую она называла домом, со временем обросла маленькими деталями, делавшими жизнь чуть терпимее. Украденная подушка с рынка, засушенный цветок в треснувшей колбе, подаренный Мириам, пара книг, которые Элбар позволил ей взять из своей коллекции... Всё это помогало не сойти с ума от одиночества и тоски.       В один пасмурный день что-то изменилось. Элбар вернулся с встречи с каким-то клиентом бледный и молчаливый. Заперся в своей мастерской, не отвечая на стук. На следующее утро он ушёл, не сказав, куда направляется — необычное поведение для того, кто всегда строго следовал распорядку.       К вечеру он не вернулся. Лизетт не знала, что делать — должна ли она искать его, или это какая-то проверка? Может, он специально оставил её одну, чтобы проверить, не сбежит ли?       Она решила ждать. Прошла ночь, а затем ещё один день. Элбар не возвращался. На третий день, когда Лизетт уже начала подумывать о побеге, в дверь постучали. На пороге стоял высокий, худой мужчина с длинными седыми волосами, собранными в хвост, и глазами, холодными, как лёд.       — Ты, должно быть, Лизетт, — сказал он, рассматривая её с едва скрываемым интересом. — Я — Маркус Лис.       Она замерла. Это имя она слышала много раз — один из самых влиятельных людей в теневом мире Вэйреста.       — Где Элбар? — спросила она, пытаясь скрыть тревогу.       — Наш общий знакомый... в отъезде, — улыбнулся Лис, переступая порог. — И скорее всего, надолго. А у меня к тебе дело. Неотложное.       — Какое? — Лизетт отступила на шаг.       — Говорят, ты умеешь открывать замки, которые другим не по силам, — Лис прошёл в гостиную, осмотрелся. — Мне нужен такой талант.       Лизетт колебалась. Элбар исчез, а теперь в его доме главный преступный босс Вэйреста предлагает ей работу. Всё это выглядело подозрительно.       — Я работаю только на Элбара, — сказала она осторожно.       Лис рассмеялся — коротко и без веселья:       — Элбар больше не вернётся в Вэйрест, девочка. У него возникли... непредвиденные обстоятельства. А теперь у тебя выбор: либо ты работаешь на меня, либо...       Он не закончил, но в его взгляде Лизетт прочитала всё, что нужно было знать.       — Что за работа? — спросила она, сдаваясь неизбежному.       — Умница, — кивнул Лис. — Я не Элбар, не держу рабов. Ты будешь работать на меня как свободный подрядчик. Берёшь заказы, выполняешь их, получаешь свою долю. Большую долю, я не жадный. И живёшь, где хочешь, с кем хочешь. Единственное условие — ты работаешь только на меня.       Лизетт взвешивала его слова. Это не была настоящая свобода, но гораздо больше, чем у неё было при Элбаре.       — А если я откажусь?       Лис вздохнул:       — Тогда я найду другую взломщицу. А ты... ну, надеюсь, у тебя есть родственники где-нибудь далеко отсюда. Очень далеко.       Лизетт, сглотнув ком в горле, кивнула.       — Вот и славно, — улыбнулся Лис. — Собирай вещи. У меня для тебя уже есть первое дело.       Так началась её новая жизнь. Она сняла небольшой домик в респектабельном районе и представилась соседям молодой вдовой часовщика, недавно переехавшей из другого города. Она выполняла заказы Лиса — не слишком часто, но каждый требовал всего её мастерства. За это она получала щедрую плату и относительную свободу.       Первым делом после переезда она побежала к Мириам. Но алхимическая лавка встретила её запертой дверью и чёрными лентами на окнах — знаком траура. Соседка-булочница рассказала, что дядя Мириам умер три дня назад. Детали смерти никто толком не знал, говорили только, что нашли его утром в лавке уже мёртвым. А сама Мириам теперь жила там же, унаследовав дело.       Лизетт не верила в случайные смерти, особенно когда речь шла о мастере-алхимике. Но вслух свои подозрения не высказывала. В Вэйресте умели хранить секреты, и она тоже научилась этому искусству.       Она нашла Мириам на заднем дворе аптеки — теперь уже её аптеки. Подруга заметно изменилась — держалась прямее, говорила увереннее, даже глаз с бельмом, казалось, смотрел яснее.       — Элбар исчез, — сказала Лизетт без предисловий, закрыв за собой дверь.       — Знаю, — кивнула Мириам. — И мне жаль. Я слышала, ты теперь одна?       — Пока, — уклончиво ответила Лизетт.       — Информация — такой же товар, как и лекарства, — пожала плечами Мириам. — Особенно для тех, кто умеет слушать.       Они обнялись, и Лизетт почувствовала, как что-то внутри наконец отпускает — напряжение, страх, одиночество.       Она не стала спрашивать о смерти дяди, а Мириам не стала говорить об этом. У каждой были свои тайны, и они уважали границы друг друга.       Так началась их новая жизнь. Лизетт оставалась взломщицей — теперь уже на службе у Лиса, но с гораздо большей свободой, чем прежде. А Мириам управляла аптекой, постепенно завоёвывая репутацию искусного алхимика.       Вэйрест был жестоким городом. Но для Лизетт он стал ареной, где она, девочка без прошлого и с заострёнными, как у эльфа, ушами, сумела не просто выжить, но и подняться на вершину своего тёмного ремесла, стать мастером теней и владычицей замков.