Глава III - Над Городом

      Вэйрест сиял в ночи, как ограненный драгоценный камень, брошенный на чёрный бархат. Его шпили и башни вонзались в небо, словно стремясь проткнуть звёзды. Вдоль каналов и улиц горели тысячи огней — магические фонари, масляные лампы, свечи в окнах богатых домов. Но даже самый яркий свет порождал тени — глубокие, тревожные, живущие собственной жизнью.       Над городом кружили вороны. Не горстка птиц, а сотни чёрных крыльев, растворяющихся в темноте неба так, что были видны лишь там, где пересекали свет луны или огни города. Вечные наблюдатели Вэйреста. Чёрные судьи, летающие над улицами и площадями, над дворцами и трущобами. Их видят все, но никто не замечает. Они — свидетели рождения и смерти, взлёта и падения, любви и предательства. Безмолвные летописцы города, скрывающего за фасадами респектабельности гниющую душу.       Сегодня они особенно беспокойны. Их крылья рассекают воздух с силой и целеустремлённостью, которая не свойственна обычному ночному полёту. Словно что-то происходит — или должно произойти — этой ночью, что-то, заставляющее сердца птиц биться чаще.       Среди них есть особенные — три или четыре ворона крупнее других, с оперением настолько чёрным, что оно поглощает свет, а не отражает его. Их глаза сверкают, как осколки звёзд, упавшие в колодцы тьмы. Они не просто летают, они направляют полёт всей стаи, как генералы армию, расставляя своих солдат по всему городу.       Под ними — Вэйрест, город контрастов, заключенный в каменную скорлупу крепостных стен. С высоты он похож на труп гигантского насекомого, расчленённый на сегменты каналами и улицами. Каждый сегмент живёт своей жизнью, хотя все они питаются одной и той же кровью: золотом, властью и страданием.       Верхний город сияет, словно драгоценность в оправе: дворцы аристократов, особняки купцов, башни Коллегии Шепчущих. Там мрамор тротуаров омывается розовой водой дважды в день, а стражники в начищенных латах стоят на каждом перекрёстке, охраняя не столько покой жителей, сколько установленный порядок — незыблемый, как костная система древнего чудовища, поддерживающая его разлагающуюся плоть.       Вороны видят, как во дворце герцога Валендинского, который роскошнее королевского, идёт бал. Сквозь огромные витражные окна, за которыми кружатся пары в шелках и бархате, доносится музыка — тягучая, усыпляющая, как яд в бокале дорогого вина. Кружатся пары, кружатся сплетни, кружатся интриги. Каждый танец — партия в игре, каждый поклон — ход в бесконечном соревновании власти и влияния. — Ваша дочь — восхитительное создание, лорд Талвиг, — говорит хозяин бала, поднося к губам бокал с вином цвета рубина. — Такая... невинная.       — Благодарю, ваша светлость, — отвечает гость, пузатый дворянин с залысинами и хищным взглядом. — Шестнадцать лет, воспитана в лучших традициях. Играет на лютне, вышивает, знает пять языков. И, разумеется, чиста как первый снег.       — Это... ценное качество в наше время, — кивает герцог. — Мой сын ищет именно такую супругу. Юную, покорную и без городских сумасбродств в голове. Как считаете, две тысячи золотых будет достаточно в качестве свадебного дара?       Они говорят о девушке в белом платье, кружащейся в танце с юным гвардейцем. Она смеётся, её глаза сияют, она не знает, что её судьба уже решена за бокалом вина. Не знает, что её тело только что было оценено и продано, как породистая кобыла на ярмарке. Не знает, что жених, наследник герцога, известен своими извращёнными вкусами и уже сломал дух трёх наложниц, купленных на невольничьем рынке в Хаммерфелле.       В тенистой части сада, вдали от огней бала, высокая девушка с серебряными волосами обнимает юношу в простой одежде. Её платье из белого шёлка сияет в темноте, словно призрачный цветок.       — Увези меня отсюда, — шепчет она, прижимаясь к его груди. — Куда угодно, хоть в Скайрим, хоть к диким оркам... Только прочь от этих стен, от этих лиц, от этих разговоров о приданом и выгоде.       Юноша гладит её волосы, и на его грубых пальцах мозоли от работы с лошадьми. Он — конюх, служащий в доме её отца. Он знает, что этот роман обречён, что завтра или через месяц она всё равно станет женой дворянского сына, а его самого вздёрнут на ближайшем дереве или вспорют живот на глазах у всего двора. Но сегодня, в этот миг, под светом бледной луны, он был счастлив как никогда.

***

      Вороны отворачиваются от бала и летят дальше, над Храмовым кварталом, где в полумраке часовни Стендарра, бога милосердия и справедливости, старший священник пересчитывает монеты, собранные с прихожан на помощь сиротам. Его пальцы, унизанные перстнями не по церковному уставу, уверенно разделяют кучку золота на три неравные части.       — Треть в храмовую казну, треть — себе, и треть спрятать от инквизиторов, — бормочет он, раскладывая монеты. — Эти святоши из столицы каждый раз всё больше требуют. Знаю я, куда идут эти деньги — сами же половину присваивают. Нет уж, лучше я... Он прерывается, услышав звук шагов в коридоре, и быстрым движением сгребает свою долю в карман мантии. Остальные монеты раскладывает по двум мешочкам — один с храмовой печатью для официального отчёта, второй, поменьше, отправляется за отстающую каменную плиту в полу, где уже покоится небольшое состояние, собранное за годы «благочестивой» службы.       — А для детей и так хватит, — шепчет он, вставая с колен. — Сиротам положено учиться смирению. Сытость порождает гордыню, а она — первый из грехов.       Во дворе храма, под открытым небом, потому что в часовню их не пускают, чтобы не оскверняли святое место своим видом, на холодных камнях сидят те самые сироты, ради которых собирались пожертвования. Худые, с запавшими глазами, в лохмотьях, выдаваемых за одежду. Самый младший, лет пяти, беззвучно плачет, прижимая к груди деревянную ложку — единственное, что у него осталось от матери. Старшие дети смотрят на него со смесью жалости и раздражения: слёзы ничего не изменят, нужно беречь силы для выживания.       А в соседней часовне, посвящённой Зенитару, богу торговли и богатства, другой жрец, молодой и искренний, плачет после службы, раздираемый противоречием между тем, чему его учили, и тем, что он видел каждый день. Его чистая вера разбивается о скалы человеческого лицемерия и жажды наживы.       Вороны продолжают свой полёт над Купеческим кварталом, где в богато обставленной комнате лысеющий мужчина средних лет обучает своего сына премудростям торговли.       — Запомни, мальчик, — говорит он, постукивая пальцем по гроссбуху, где аккуратным почерком записаны столбцы цифр. — Есть два набора счетов. Первый — для налоговых инспекторов. Второй — для нас. Первый показывает, что мы едва сводим концы с концами. Второй — что наша прибыль втрое выше заявленной.       — Но разве это не... обман, отец? — спрашивает мальчик, не старше двенадцати, с умными глазами, ещё не замутнёнными цинизмом.       — Это бизнес, — отрезает отец. — Все так делают. Или думаешь, город строит новые стены на те налоги, что собирает официально? Нет, сынок. Каждый ворует на своём уровне. Мы — у сборщиков налогов. Они — у городской казны. Казначеи — у короны. А корона... ну, ей даже воровать не нужно, король просто берёт, что хочет — пока делится с императором. Он переворачивает страницу гроссбуха.       — А вот здесь, — продолжает купец, — записаны наши клиенты-аргониане. Видишь цены? На треть выше, чем для бретонцев или имперцев. Они не умеют торговаться, эти ящерицы, и слишком гордые, чтобы спрашивать о цене дважды.       — А это законно?» — снова спрашивает мальчик.       — Кто определяет, что законно? — пожимает плечами отец. — Судьи? Так я плачу троим из пяти городских судей. Стража? Капитан Северных ворот берёт у меня взятки уже пятнадцать лет, с тех пор как был простым сержантом. Храмовники? Первосвященник Зенитара — кузен твоей матери, и он благословляет каждую мою сделку, даже если она заключена на крови младенцев.       Он закрывает гроссбух и запирает его в сейф, искусно замаскированный под книжный шкаф.       — Запомни, сынок: в Вэйресте честность — это роскошь, которую могут позволить себе только мертвецы. Потому что им уже нечего терять.       Мальчик кивает, и в его глазах мелькает что-то новое — понимание, смирение, принятие правил игры, в которую ему предстоит играть всю жизнь.

***

      Вороны снижаются ещё, пролетая над крышей борделя «Алая лента» на улице Утопленников. Сквозь грязное слуховое окно видна комната, где на засаленной постели лежит девушка, почти ребёнок. Её лицо опухло от слёз, а тело покрыто синяками. Рядом с ней сидит пожилая женщина с жёстким, но не злым лицом.       — Первые дни всегда тяжелее всего, — говорит она, смачивая тряпку в миске с водой и прикладывая к рассечённой губе девушки. — Потом привыкнешь.       — Я не хочу привыкать, — шепчет девушка. — Я хочу домой, к маме...       — Твоя мама продала тебя мне за пятнадцать золотых, — сухо отвечает мадам. — Сказала, что у неё ещё пятеро ртов, которые нужно кормить, а ты уже достаточно взрослая, чтобы сама о себе позаботиться.       Девушка плачет ещё сильнее, и мадам вздыхает, в её взгляде мелькает что-то похожее на сочувствие.       — Послушай, — говорит она тише. — Я не изверг. Рано или поздно все мои девочки выкупают себя — если клиентов выбирать с умом и не тратить все чаевые на побрякушки или сладости. У тебя симпатичное лицо и стройная фигурка, сможешь брать по серебренику за ночь, а то и больше. Половину — мне за постой и клиентов, четверть — стражникам и чиновникам за то, чтобы не трогали, четверть — твоя. За несколько лет скопишь на свободу.       — А если я... забеременею? — спрашивает девушка, с ужасом глядя на мадам.       Та пожимает плечами.       — Есть травы. А если не поможет... В канале всегда есть место для ещё одного свёртка. Но не бойся, я слежу, чтобы мои девочки пили настой болотной спорыньи. Он горький, но надёжный.       Мадам встаёт, одёргивая юбку, и её лицо снова становится жёстким.       — Отдохни сегодня. Завтра приведу лекаря, чтобы осмотрел тебя. А с послезавтра начнёшь работать — не с Толстым Гуго, конечно, у него с новенькими всегда так... грубо. Начнёшь с капитана Норриса, он пожилой и обычно просто хочет, чтобы его обнимали и называли «папочкой». Справишься.       Она выходит из комнаты, оставив девушку наедине с рыданиями и первым уроком взрослой жизни: никто не поможет, никто не спасёт, нужно справляться самой.       Мадам Изольда, владелица борделя, подсчитывает дневную выручку. Она покупает девочек в бедных кварталах, обещая им кров и пищу. И то, и другое они получали... но какой ценой.       — Девять с половиной сотен септимов, — бормотала она, нанизывая монеты на шнурок. — Неплохо для вторника.

***

      В Речном квартале, где узкие каналы рассекают город подобно прожилкам на старческой руке, в кабаке «Треснувший кувшин» данмер Дралос Садри предлагал свои услуги наёмного убийцы группе имперских купцов. Его кожа цвета пепла казалась ещё темнее в тусклом свете свечей, а красные глаза мерцали, когда он наклонялся к собеседникам.       — За такую сумму я убью кого угодно, хоть самого императора, — хвастался он, разливая по кружкам дешёвое вино. — Мой яд не оставляет следов, а кинжалы остры как бритва.       Он не знал, что один из его собутыльников был осведомителем городской стражи. Его тело выловят из канала завтра на рассвете, с десятком ножевых ран и сломанными пальцами — знаком допроса, который провели слишком усердно.       Все слова сказаны, все сделки заключены. Золото перешло из рук в руки, а вместе с ним — жизни и судьбы. Завтра кто-то не проснётся в своей постели, и вдова, рыдая, будет клясться отомстить убийцам мужа. Но не сама — её руки слишком нежны для крови. Она наймёт другого ассасина, возможно, из того же притона, и колесо смерти сделает ещё один оборот.       В Нижнем городе, где дома лепятся друг к другу как струпья на теле прокажённого, на углу Гнилого переулка и улицы Висельников трое подростков из банды Речных Псов избивают старика-редгарда. Он совершил преступление — перешёл через их «территорию», не заплатив дань в пять медяков. Теперь он лежит в луже собственной крови, а мальчишки, младшему из которых едва исполнилось тринадцать, методично ломают ему рёбра тяжёлыми сапогами.       — Сдохни, черномазый, — выкрикивает один из них, белобрысый веснушчатый парень с лицом ангелочка из храмовой фрески. — Убирайтесь в свой Хаммерфелл, нечего тут...       Он не заканчивает фразу — из-за угла появляется патруль городской стражи. Мальчишки бросаются врассыпную, оставив старика умирать на мостовой.       Стражники останавливаются над избитым редгардом. Сержант носком сапога переворачивает его на спину.       — Жив ещё, — констатирует он без эмоций. — Обойдём квартал и вернёмся через час. Если всё ещё будет здесь и всё ещё живой — тогда и решим.       Они уходят, а из тёмного подвала выскальзывают двое детей и подбегают к старику. Не для того, чтобы помочь, — что они могут? — а чтобы проверить его карманы. Может, там завалялась монетка или кусок хлеба. Им нужнее, они ещё живы.       На главной площади, где только что закончился карнавал, у общественного фонтана сидит слепой скальд из Скайрима. Его пальцы перебирают струны лютни, а голос, глубокий и гулкий, рассказывает древнюю песнь о героях прошлого.       Редкие прохожие бросают монеты в стоящую перед ним шляпу. Но песня была не для них. Слепой скальд пел для птиц, кружащих над площадью, для звёзд, скрытых облаками, для тёмных божеств, чьи имена забыты людьми, но помнит ночь.       — Когда последний герой падёт, когда последний свет погаснет, — пел он, — придёт Госпожа Ночи и соберёт все тайны мира в свою корону...       В Чиновном квартале, в одном из вторых этажей дома с зелёными ставнями, два советника Городской управы отошли от шума торжественного приёма в главном зале и ведут негромкую беседу на балконе. Их силуэты едва различимы в синих сумерках, голоса приглушены, но вороны слышат каждое слово. — Северный Угол нужно зачистить полностью, — говорит один, постукивая перстнем по мраморным перилам. От него пахнет дорогими благовониями и властью. — Снести все эти лачуги, а землю продать под новые склады. Торговая компания предлагает хорошую цену.       Его собеседник моложе, с неуверенной походкой человека, недавно допущенного в узкий круг власть имущих. Он вертит в руках бокал с нетронутым вином, словно ища в нём ответы на невысказанные вопросы.       — А что делать с жителями? — спрашивает он, и голос его звучит тише необходимого. — Там живёт не меньше трёх сотен семей.       — Какая разница? — пожимает плечами первый, и в его жесте читается вся бесконечная история власти и бесправия. — Выселить за городскую стену, пусть сами о себе заботятся. Или к демонам их... объявим, что в квартале вспыхнула чума, закроем все выходы и подожжём. Спишем на несчастный случай.       Молодой советник бледнеет, но не возражает. Он уже понял, что в Вэйресте возражать против методов власть имущих — значит самому оказаться среди тех, кого «списывают» при случае.       — Это... законно?» — только и спрашивает он.       Его спутник смеётся — громко, искренне, словно услышал забавную шутку.       — Мой друг, — говорит он, положив руку на плечо младшего. — Тебе ещё многому предстоит научиться. Империя – это закон. А Империя здесь – это король. А короля представляем мы. Запомни этот урок.       Молодой советник поднимает наконец бокал и делает глоток. На его лице отражается внутренняя борьба — последний бой совести с практичностью, честности с выгодой. И вороны, кружащие над балконом, уже знают, кто выйдет победителем.       В Коллегии Шепчущих, в башне, увитой плющом, маг Силорен проводил свой еженедельный ритуал. На операционном столе лежал труп бродяги, купленный у могильщиков за бесценок. Руки мага погружались в холодную плоть, извлекая органы — печень, сердце, мозг — и помещая их в особые сосуды с алхимическими растворами.       — Эссенция жизни, — бормотал чародей, наблюдая, как тёмная жидкость в колбах начинает мерцать. — Сила, движущая смертными телами... если выделить её, очистить, сконцентрировать...       Он не знал, что процесс уже пошёл вспять, что на дне его собственного сердца теперь растёт маленький холодный кристалл — семя безумия, которое расцветёт через год, два или десять.

***

      В порту Вэйреста пришвартованные корабли покачивались на волнах, как огромные морские существа, дремлющие у берега. Влажный ветер нёс запахи соли, гнилых водорослей и дальних стран. Здесь встречались все пути Тамриэля — морские дороги, соединяющие Хай Рок с Хаммерфеллом, Саммерсетом и далёким Эльсвейром.       На борту «Морской ведьмы», трёхмачтового галеона под флагом Стирка, моряки готовились к отплытию с рассветом. Капитан, бретонец с лицом, дублёным солёными ветрами до состояния старой кожи, смотрел, как в трюм спускают последние ящики с товаром.       Рядом с ним, завернувшись в плащ из тонкой шерсти, стояла женщина в маске из чёрного бархата — представительница заказчика груза. Маска закрывала верхнюю половину лица, оставляя видимыми лишь тонкие губы, сжатые в напряжённую линию. От неё пахло странной смесью — сандаловым деревом, амброй и чем-то, напоминающим запах старых книг и запретных трав.       — Все предметы погружены, леди Эривал, — проговорил капитан, стараясь не смотреть ей в глаза. — Сундуки размещены согласно инструкциям — вдали от компаса и других навигационных приборов.       — Я заплатила за скорость и молчание, капитан Маррен, — ответила женщина. — Не за ваши наблюдения. Выйдите в море до рассвета и держитесь подальше от имперских патрулей. То, что вы везёте, не должно проходить... обычный досмотр.       — Могу я спросить...       — Нет, — оборвала она. — Чем меньше вы знаете, тем дольше проживёте. Доставьте груз моему представителю на Строс М’Кае, получите вторую половину оплаты, и на этом наше сотрудничество завершится.       Капитан сглотнул, кивнув. Он уже жалел, что взялся за этот рейс, но отказаться сейчас означало потерять не только богатый задаток, но, возможно, и жизнь. Ходили слухи, что леди Эривал связана с даэдрическими культами, а те, кто предавал её доверие, исчезали без следа.       Когда женщина ушла, он сплюнул через левое плечо — старая моряцкая привычка отгонять беду — и поднялся на капитанский мостик. Ночной ветер принёс запах надвигающегося шторма, но корабль должен был выйти в море, невзирая на угрозы стихии. Капитан Маррен знал, что будет преследовать его всю дорогу до далекого острова — не морские бури, а страх перед тем, что скрыто в сундуках в трюме его корабля.       Над всем этим вороны кружили, наблюдая и запоминая. Их не интересовала мораль или справедливость. Они просто видели город таким, каким он был — сложным узором света и тени, добра и зла, жизни и смерти.       Вороны поднимались выше, их чёрные крылья сливались с ночным небом. Они кружили над городом, охватывая его целиком — этот организм, живущий по своим законам, пожирающий одних своих детей, чтобы накормить других. Верхний город и Нижний, дворцы и трущобы, храмы и бордели, пиршественные залы и грязные подворотни — всё это части единого целого, соединённые невидимыми нитями. Деньги текут снизу вверх: от нищих к бандитам, от бандитов к стражникам, от стражников к чиновникам, от чиновников к аристократам. А вниз спускаются приказы, запреты и наказания — кнут без пряника для тех, кому не повезло родиться под счастливой звездой.       Вэйрест — город, который носит маску цивилизации, но под ней скрывается оскал первобытной жестокости. Город, где храмы полны лицемеров, дворцы — хищников, а улицы — жертв. Город, в котором деньги значат больше, чем жизнь, а происхождение определяет судьбу вернее, чем талант или труд.

***

      Один из особенных воронов, с серебристой проседью на крыльях, отделяется от стаи и направляется к особняку Эсторна. Остальные продолжают кружить над городом, наблюдая за бесконечным танцем света и тени, богатства и нищеты, власти и бесправия. Это их город — во всей его красоте и уродстве, великолепии и мерзости. Город контрастов, где нет полутонов, только крайности, сталкивающиеся на узких улицах и в тесных переулках судьбы.       Седой ворон опускается на выступ крыши прямо над окном кабинета Эсторна. Его глаза, необычно яркие для ночной птицы, наблюдают, как тонкие пальцы Лизетт ловко манипулируют с замком сейфа.       Внезапно, словно почувствовав взгляд, Лизетт поднимает голову и смотрит в окно. На мгновение их взгляды встречаются — человека и птицы. И что-то странное промелькивает между ними — узнавание, не имеющее права на существование.       Ворон взмахивает крыльями и взмывает в ночное небо. Остальные птицы следуют за ним, образуя в небе узор, напоминающий ключ — древний символ, давно забытый людьми, но хранимый в памяти ночных тварей.       А Вэйрест продолжает жить своей жизнью — город, не знающий жалости, город, где торгуют всем, от пряностей до человеческих душ, город, который стал домом для девочки с заострёнными ушами и судьбой темнее, чем крылья кружащих над ним воронов.