Глава VI - Безумное Чаепитие

      В то время, когда Лизетт спала беспокойным сном в доме Мириам, в другой части Вэйреста, под руинами старой церкви Юлианоса, проходило собрание, которое не подчинялось ни законам здравого смысла, ни обычной логике бытия.       Подвал давно заброшенного храма был не просто заброшенной комнатой. Стены, покрытые плесенью причудливых оттенков — от золотисто-ржавого до фиолетово-чернильного — образовывали узоры, складывающиеся в лица, которые, казалось, наблюдали за происходящим живыми глазами. Пол был выложен треснувшими плитами, между которых пробивались странные грибы с полупрозрачными шляпками, мерцающими в скудном свете факелов. Запах здесь стоял особенный — смесь гниющих фруктов, свежего творога, озонового дыхания грозы и ароматного чая — букет, который вызвал бы у обычного человека тошноту, но для посвящённых был подобен лучшим духам Тамриэля.       В центре комнаты стоял массивный стол из тёмного дерева, покрытый скатертью, которая, при ближайшем рассмотрении, оказывалась сшитой из человеческих лиц — не кожи, а именно лиц, застывших в выражениях от блаженства до абсолютного ужаса. Вокруг стола расположилось пять существ, которых лишь с большой натяжкой можно было назвать людьми.       Во главе стола восседал Дралс Трижды-Проклятый — полуданмер-полунорд с необычной внешностью, сочетавшей черты обеих рас. В обычное время он мог бы сойти за странствующего торговца или наёмника — высокий, с резкими чертами лица, светло-серой кожей и пронзительными пурпурными глазами. Но сейчас, в присутствии своих собратьев по культу, его облик становился всё более нечеловеческим. Кожа на лице Дралса медленно бугрилась, образуя бордовые узоры, складывающиеся в руническое письмо, которое медленно менялось, словно живое. Его длинные чёрные волосы, заплетённые в десятки тонких косичек, заканчивались крошечными колокольчиками из человеческих зубов, позвякивавшими при каждом движении. Одет он был в мантию, сшитую из лоскутов драгоценных тканей всех возможных оттенков, так что при каждом его движении создавалось впечатление, будто по ткани пробегают волны цвета. В руках он держал посох, навершие которого представляло собой голову младенца с тремя глазами, вырезанную из бивня нарвала.       — Что-то меняется в городе, — произнёс Дралс, и колокольчики в его волосах зазвенели, отбивая странный ритм, не совпадающий с его словами. — Вороны над крышами беспокойны. Тени шевелятся, даже когда нет ветра. Сны смертных наполнены шёпотом.       Справа от него сидела леди Иветта из Джагги, высокая женщина-бретонка с лицом столь совершенным и симметричным, что оно казалось неестественным — как у фарфоровой куклы, созданной мастером, одержимым идеей безупречности. Её кожа была белой, почти прозрачной, с голубыми венами, просвечивающими на висках и запястьях. Глаза — настолько светло-голубые, что казались бесцветными, а зрачки — вертикальными, как у кошки. Волосы цвета спелой пшеницы были собраны в сложную причёску из кос и жгутов, в которых поблёскивали вплетённые серебряные монеты с профилями давно забытых правителей. В каждом ухе её был тройной ряд серёг — золотые, серебряные и изумрудные, издававшие тихий мелодичный звон при каждом повороте головы. Одета она была в платье из серебристой парчи, расшитое узорами, которые, если присмотреться, складывались в сцены жертвоприношений.       — Полнолуние только через пять дней, — сказала Иветта, поправляя одну из серёг. — Лучше дождаться благоприятного времени. Наш Господин не любит поспешности.       Напротив неё сидел Каспар Многоглазый, имперец средних лет, чьё телосложение выдавало бывшего легионера. Его лицо, некогда, вероятно, благородное и строгое, теперь казалось восковой маской, которую долго держали у огня — черты его текли и растягивались, словно в момент своего изменения. Наиболее поразительной его особенностью были глаза — правый цвета янтаря, левый — цвета озёрного льда. Но дело было не только в их цвете. Если вглядеться, а затем отвести взгляд, создавалось впечатление, что у Каспара не два, а множество глаз, которые появляются и исчезают на его лице, словно пузыри на поверхности кипящей воды. Одет он был в доспех, сделанный из чешуи рыб, столь искусно обработанной, что она казалась металлом, отливающим всеми цветами радуги. На шее его красовалось ожерелье из человеческих пальцев, каждый из которых был покрыт миниатюрными письменами.       — Ждать? — расхохотался Каспар, и глаза на его лице завертелись в сумасшедшем танце. — Ты говоришь как слуга Периайта! Наш Господин не признаёт упорядоченности. Шеогорат — это буря, а не штиль, это смерч, а не лёгкий бриз. Пусть всё идёт своим чередом!       Слева от Дралса сидел Хаджар, редгард с внешностью столь противоречивой, что глаз отказывался воспринимать её целиком. Его лицо было раскрашено по диагонали – левая верхняя часть покрыта мелом настолько белым, что казалась призраком, наполовину материализовавшимся из стены, правая нижняя была намеренно очернена углём до оттенка полночного неба без звёзд. Граница между белым и чёрным проходила от левого виска до правого угла рта, создавая впечатление лица, разорванного между светом и тьмой. Глаза его были абсолютно безумны — белки покрывала сеть красных прожилок, а сами зрачки постоянно расширялись и сужались, не в такт с освещением. Плечи его были украшены эполетами из высушенных летучих мышей, а на груди висел медальон в форме треугольника, внутри которого можно было увидеть постоянно меняющийся ландшафт — то горы, то море, то бескрайние пустыни. Одет он был в простой чёрный балахон, подпоясанный верёвкой, но край балахона был обшит сотнями крошечных зеркал, в которых отражались не присутствующие, а какие-то совершенно иные существа и места.       — Но не преждевременного движения, — спокойно ответил Хаджар, отпивая глоток из чаши, сделанной из половины детского черепа. — Шеогорат любит безумие, но даже безумие имеет свой ритм и время. Вспомните проклятье города Люден три столетия назад — оно сработало только в ночь весеннего равноденствия, как и было задумано. В неточности нет красоты.       На другом конце стола, напротив Дралса, сидело, а точнее — раскачивалось в такт неслышимой музыке — самое странное из всех существ. Это был каджит по имени Ра'Джирр, чей мех имел необычный серебристо-голубой оттенок, а глаза полыхали янтарным огнём. Но самой удивительной его особенностью были уши — их было четыре, а не два, как у обычных каджитов. Вторая пара, более крупная и заострённая, располагалась чуть выше первой и постоянно двигалась независимо, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, словно локаторы, ищущие источник сигнала. Одет Ра'Джирр был в одну лишь набедренную повязку, но весь его серебристый мех был расписан рунами, которые, казалось, меняли форму и значение, стоило лишь на мгновение отвести от них взгляд. В руках он держал флейту, сделанную из берцовой кости гоблина, но не играл на ней, а лишь время от времени подносил к губам, словно собираясь извлечь звук, но затем опускал обратно.       — Ра'Джирр слышит голоса из-за грани, — вдруг произнёс каджит, перестав раскачиваться. Его голос звучал одновременно как детский и старческий, высокий и низкий. — Они говорят, что в городе появилось что-то, что не должно быть здесь. Что-то, что пришло из ночи, но живёт при свете. Что-то, что рождено тенями, но имеет плоть. Все повернулись к нему, удивлённые столь связной речью от того, кто обычно лишь мурлыкал и бормотал бессвязные фразы.       — О чём ты говоришь, Ра'Джирр? — спросила Иветта, подавшись вперёд. — Какие голоса?       Каджит кивнул, все четыре уха его синхронно дёрнулись.       — Голоса, которые шепчут в промежутках между словами. Голоса, что живут в щелях между мыслями. Они говорят, что в Вэйресте — нечто, принадлежащее одновременно Мундусу и Обливиону.       — Откуда ты знаешь это? — нахмурился Каспар, и его глаза замерли, зафиксировавшись на каджите.       — Ра'Джирр услышал это от Лорда Шеогората, — просто ответил каджит. — В голове Ра'Джирра много голосов, но голос Господина всегда звучит громче других.       Культисты переглянулись. Все они были служителями Шеогората, Даэдрического Принца Безумия, последователями его культа Блаженного Выбора. Каждый из них добровольно отрекся от части своего разума, принеся её в дар Безумному Богу, и взамен получил проблеск мудрости, недоступной остальным. Но даже среди них Ра'Джирр был особенным — его безумие было столь чистым и совершенным, что сам Шеогорат иногда говорил непосредственно через него.       В центре стола вдруг появился котёл — никто не ставил его туда, он просто возник, как будто всегда был частью обстановки. Котёл был сделан из неизвестного металла цвета ночного неба, с инкрустацией из драгоценных камней, выложенных в форме созвездий, которых нет на небосводе Нирна. Внутри него кипела радужная жидкость, источавшая тот самый странный запах, который наполнял комнату.       Иветта поднялась, достала из складок своего платья маленький мешочек и высыпала в котёл порошок сушёных светящихся грибов, растущих между плит пола.       — Что скажет Великое Колесо? — произнесла она, и её голос вдруг стал многократным эхом, словно говорили все женщины её рода, жившие до неё.       Поверхность зелья в котле пошла рябью, затем разгладилась, став похожей на зеркало. В нём отразилось женское лицо — молодое, красивое, с тонкими чертами и чуть заострёнными ушами. Лизетт.       — Кто это? — спросил Каспар, наклоняясь ближе к поверхности котла. — Я чувствую... странную силу. Она кажется знакомой, как запах дома, в котором ты вырос, но не можешь вспомнить.       — Помрачение, — прошептал Хаджар, его двуцветное лицо стало необычайно серьёзным. — Это не обычный смертный. Здесь что-то иное.       — Погружение, — кивнул Дралс, и его косички зазвенели громче, словно от возбуждения.       — Обращение, — подхватила Иветта, её серёжки издали мелодичный перезвон.       — Завершение, — закончил Каспар.       Все четверо замолчали, уставившись на лицо в котле, которое странным образом менялось — то становилось старше, то моложе, словно годы набегали и откатывались, как волны прилива.       — Тень среди света, свет среди тени, — вдруг нараспев произнёс Ра'Джирр, и голос его звучал уже совсем иначе — глубже, властнее, словно говорил не он, а кто-то гораздо более древний и могущественный. — Смотрите и видьте: то, что скрывалось четверть века, ныне проявляется. Знаки и образы, сны и видения. Она — воплощённая мысль. Мысль Госпожи Ночи.       Все застыли, пораженные внезапным откровением. Котёл задрожал, и лицо Лизетт исказилось, словно от боли или страха.       — Ноктюрнал, — выдохнул Дралс, впервые за весь вечер выглядя искренне удивлённым. — Ты говоришь о Даэдрическом Принце Ночи?       — Да, — ответил Ра'Джирр, но не своим голосом, а голосом Шеогората, который использовал каджита как живой рупор. — Четверть века назад Гильдия Воров Вэйреста провела ритуал призыва Ноктюрнал, используя осколок обсидиана из Чёрной Бездны и кровь одарённого вора. Они искали благословения на свои дела, но случилось непредвиденное: часть сущности Ноктюрнал оказалась отделена от целого.       — И воплотилась в смертное тело? — спросил Хаджар недоверчиво. — Такое возможно?       — Всё возможно в мире, где безумие — высшая мудрость, — ответил Ра'Джирр-Шеогорат, с его усов капала слюна, которая на лету превращалась в крошечных мотыльков. — Идея была отделена от своего источника. Концепция. Мысль. И обрела плоть.       — Мысль о чём? — спросила Иветта, напряжённо глядя на каджита.       — О воровстве без кражи. О взломе без отмычек. О проникновении в суть вещей, минуя их оболочку, — улыбнулся Ра'Джирр, обнажая клыки, которые, казалось, удлинялись на глазах. — Эта девушка может украсть сущность предмета, не трогая сам предмет. Может открыть любую дверь, любой замок — потому что она сама — ключ.       — Амулет! — воскликнула вдруг Иветта. — Амулет-ворон со скважиной в сердце! Я видела такой у Эсторна. Он приобрёл его месяц назад у странствующего мага. Слухи... шёпот теней... разумный торговец не стал бы рассказывать о такой ценности, если бы не пытался залезть ко мне под юбки.       Каджит вдруг захохотал, выгибаясь дугой и задрожав всем телом  - его смех был подобен скрежету несмазанных петель.       — Золото, тускло блестящее в сумраке, впитывающее свет вместо того, чтобы отражать... Девушка нашла его, прикоснулась к нему, и теперь оба резонируют, как камертоны, настроенные на одну ноту... ворон и ключ, тьма и сталь, Принц и смертная...       — Отражение, — проговорил Хаджар, глядя в котёл. — Амулет-ворон — это святилище Ноктюрнал, заключённое в малую форму. А девушка — частица Ноктюрнал, заключённая в человеческую плоть. Они тянутся друг к другу.       — Что произойдёт, если они соединятся? — спросил Каспар. — Если часть соединится с символом целого?       — Неизвестно, — ответил Ра'Джирр, и голос уже был только его — Шеогорат отступил, оставив каджита измождённым, с мокрой от пота шерстью. — Возможно, ничего. Возможно, конец мира как мы его знаем.       — А что будет с девушкой? — спросила Иветта, разглядывая вернувшееся к нормальному состоянию лицо Лизетт в котле.       — Она исчезнет, — грустно улыбнулся Хаджар. — Растворится в сущности Ноктюрнал, как капля воды в океане. Её личность, её воспоминания, всё, что делало её человеком — всё это будет поглощено Госпожой Ночи.       — И какое нам до этого дело? — пожал плечами Каспар. — С каких пор служителей Шеогората волнует судьба смертных? Пусть Ноктюрнал забирает своё.       — Нет, — сказал Дралс, тихо, но твёрдо. — Здесь что-то большее. Я чувствую руку нашего Господина.       Все посмотрели на него, ожидая продолжения.       — Подумайте, — произнёс Дралс, его голос вдруг стал хриплым, как у старика. — Случайно ли Шеогорат рассказал нам об этом? Случайно ли именно нам дано это знание? Нет... Это испытание. Вызов. Возможность.       — Что ты предлагаешь? — спросила Иветта, внимательно глядя на него.       — Не дать Ноктюрнал забрать своё, — ответил Дралс, и его глаза полыхнули таким огнём, что остальные невольно отшатнулись. — Девушка обладает частью сущности Даэдрического Принца. Если мы сможем овладеть ею, провести нужные ритуалы... мы сможем изменить саму природу Ноктюрнал. Заставить ночь служить безумию!       — Ты в своём уме? — воскликнул Каспар, а потом все рассмеялись — безумный вопрос в обществе, где безумие было обычным состоянием.       — Изменить Даэдрического Принца? — Хаджар потёр двуцветный подбородок. — Даже для нас это слишком дерзко.       — Почему просто изменить? — задумчиво проговорил Каспар, глядя в котёл. — Подумайте: часть сущности Ноктюрнал уже отделена. Что если... мы отделим ещё больше?       — Раздробим, — прошептала Иветта, её зрачки расширились. — Разделим на части...       — Расколем саму Ноктюрнал, — подхватил Дралс, и в его голосе зазвучало воодушевление. — Разобьём ночь на тысячи осколков!       — Представьте себе, — продолжил он, обводя взглядом соратников, — не одна великая тень, но тысячи малых, каждая со своей волей, своим безумием... Тени, что шепчут противоречивые вещи; ночь, что никогда не наступает целиком; тьма, раздробленная и не способная объединиться.       — Шеогорат хочет внести хаос в само понятие Ночи! — закончил Ра'Джирр, и его четыре уха встали торчком.       — Раздробить Даэдрического Принца... — прошептала Иветта, и её голос дрожал от благоговейного ужаса. — Это... немыслимо.       — Немыслимое — наша специальность, — ухмыльнулся Каспар. — Мы — последователи Безумного Бога. Для нас нет ничего невозможного.       — Повторяю: что ты конкретно предлагаешь? — настаивал Хаджар.       — Найти девушку. Захватить её. Провести ритуал в полнолуние, когда грань между мирами истончится, — ответил Дралс. — Использовать её и амулет-ворон как молот и зубило, чтобы расколоть сущность Ноктюрнал на множество фрагментов. И затем... наблюдать, как безумие проникает в самую суть ночи.       — Это безумно, — покачал головой Хаджар. — Но великолепно в своей безумности. Я участвую.       — И я, — кивнула Иветта. — Ради славы Шеогората.       — Разумеется, я тоже, — согласился Каспар. — Если мы преуспеем, наш Господин щедро вознаградит нас.       Ра'Джирр лишь тихо замурлыкал, что в его случае означало полное согласие.       — Тогда решено, — сказал Дралс. — Только... где нам искать её?       — Она в городе, — прошептал Ра'Джирр, прикрыв глаза. — Но скрыта... как луна за тучами. Наш взор не может проникнуть сквозь туман, которым она окружена.       Лицо Лизетт в котле вдруг задрожало, словно от волнения или страха, а затем начало растворяться, уступая место звёздному небу и силуэту высокой башни под двумя лунами. Дралс взял в руки небольшой колокольчик, лежавший на краю стола, и позвонил. Звук разнёсся по подвалу, заставляя стены вибрировать. На зов явились слуги — обычные на первый взгляд горожане Вэйреста: мельник с мукой в волосах, торговка пряностями с корзиной душистых трав, стражник с алебардой, горничная в накрахмаленном переднике, конюх, пахнущий сеном. Но у всех них были одинаковые глаза — пустые, словно вычерпанные ложкой, с радужкой цвета болотной тины.       — Найдите девушку с заострёнными ушами, — сказал Дралс, и его колокольчики в волосах издали хрустальный перезвон. — Приведите её к нам. Целой и невредимой. От этого зависит судьба мира.       Слуги поклонились и удалились, растворившись в тенях подвала с той неестественной скоростью, которая выдавала их не совсем человеческую природу.       Ра'Джирр вдруг поднял флейту из кости гоблина и извлёк из неё единственную ноту — долгую, низкую, заставляющую внутренности скручиваться от странного, первобытного страха.       — Ноктюрнал уже чувствует, — сказал он, опуская инструмент. — Её вороны кружат над городом. Они тоже ищут девочку-тень.       — Найдём раньше них, — уверенно произнёс Каспар. — Ради славы Шеогората и грядущего безумия!       Культисты встали, взялись за руки, образовав круг вокруг котла, и начали танец — медленный, извивающийся, больше напоминающий движения теней на стене, чем человеческие па. Их тела искажались, удлинялись, сливались друг с другом, образуя странные, непристойные формы. А потом, в мгновение ока, они исчезли — словно их никогда не было в подвале. Остались лишь котёл с радужной жидкостью, да странные грибы, растущие между плит, чьи шляпки мерцали в темноте, словно звёзды на небе Обливиона.       В этот самый момент в доме Мириам, расположенном всего в нескольких кварталах от разрушенного храма, Лизетт проснулась с криком. Амулет-ворон на её груди пульсировал теплом, словно живое сердце, а серебряный ключ, висевший рядом, казался холоднее льда. В её сознании, как отблеск молнии на ночном небе, промелькнуло видение пяти искажённых лиц, склонившихся над котлом, в котором она видела собственное отражение.       — Кто вы? — прошептала она в темноту, хотя точно знала, что в комнате нет никого, кроме неё. — Чего вы хотите от меня? Но ответом ей была лишь тишина — напряжённая, выжидающая тишина Вэйреста, города, в котором начиналась охота, где дичью была она сама, а охотников было двое: безумие и ночь.