Глава IX - Госпожа Зеркал

      Леди Иветта вернулась в свои покои в восточном крыле дворца, когда небо над Вэйрестом лишь начинало светлеть. Утренний воздух, просачивающийся сквозь щели в оконных рамах, пах солью, водорослями и предчувствием дождя. За окном разворачивалась безмолвная симфония пробуждающегося города: рыбаки разбирали сети на причалах, булочники растапливали печи, стража меняла ночной караул на утренний. Ещё пара часов, и город расцветёт звуками — заскрипят телеги торговцев, загремят ставни лавок, зазвенят колокола храмов. Но пока тишина была почти осязаемой, нарушаемой лишь шёпотом волн у городских причалов да шелестом её собственных шагов по мозаичному полу.       Иветта сбросила с плеч тяжёлый плащ, расшитый серебряной нитью. Серьги в её ушах отозвались мелодичным перезвоном — каждая со своей ноткой, складываясь в странный аккорд, слышный только ей. Золотые — высокий, почти болезненный звон хрустального бокала, по которому проводят мокрым пальцем. Серебряные — звук падающей капли в глубокий колодец. Изумрудные — шёпот листьев под осенним ветром.       Серьги не просто висели в ушах — они были вплавлены в плоть, проходя через хрящи и кожу, соединяясь с нервными окончаниями. Каждая из двенадцати серёг в своё время была помещена в ухо во время кровавого ритуала, закрепляя очередную ступень восхождения по лестнице безумия. Постоянная ноющая боль от них стала для Иветты частью повседневности, фоновым напоминанием о цене, которую она заплатила за свою красоту.       Леди Иветта остановилась перед зеркалом, вделанным в стену между двумя гобеленами. Старое серебряное стекло, покрытое мельчайшей сетью тёмных прожилок, словно разбитое и вновь сплавленное воедино, отразило её лицо с безупречной точностью — ни единой морщинки, ни единого изъяна. Фарфоровая кожа, идеальные черты, глаза с неземным светом. Слишком совершенное, чтобы быть настоящим.       Она улыбнулась своему отражению с тем интимным наслаждением, которое испытывает любовник, воссоединившийся с возлюбленной после долгой разлуки. Красота была её наваждением, её религией, её сутью.       Лёгкий стук в дверь прервал её созерцание. Стук был особенный — три быстрых удара, пауза, ещё два. Условный сигнал, известный лишь немногим.       — Войди, Каспар, — произнесла она, не отворачиваясь от зеркала.       Дверь бесшумно открылась, впуская мужчину средних лет в строгом чёрном камзоле с серебряной вышивкой, характерной для имперского дипломатического корпуса. Безупречно выбритое лицо, коротко стриженые волосы с проседью на висках, осанка бывшего военного — помощник имперского эмиссара Каспар Льен был воплощением имперской дисциплины и сдержанности. Таким его видели при дворе Вэйреста.       Иветта знала его истинную сущность. Каспар Льен был одним из главных последователей Шеогората в Вэйресте ещё задолго до прибытия Иветты. Войны в Чернотопье, где он потерял жену и троих детей, надломили его разум. Вернувшись в Империю героем, увешанным медалями, он получил почётную дипломатическую должность. Но внутри Каспар был полым, выжженным горем — идеальным сосудом для безумия. Культ Блаженного Выбора дал ему новую цель, новый смысл существования. А когда в Вэйресте появилась Иветта, он разглядел в ней родственную душу — такую же сломленную, такую же преобразившуюся через страдание.       — Баронесса недовольна, — произнёс он с лёгким акцентом, выдававшим уроженца Сиродила. — Я чувствую твой гнев.       — Она ускользнула, — ответила Иветта, продолжая смотреть в зеркало, но видя там теперь не своё лицо, а девушку с заострёнными ушами и серебряным ключом на шее. — Осколок почти был у нас в руках.       — Ворон вмешался, — Каспар приблизился, его шаги были мягкими, словно он ступал не по каменному полу, а по мху. — Госпожа Ночи защищает своё.       Иветта провела рукой по зеркалу, и отражение изменилось — теперь на неё смотрело юное лицо, девушка не старше семнадцати. Но не то лицо, которое было у неё в юности. Не то, которое заставляло людей отворачиваться или смотреть с жалостью.       — Я найду её, — прошептала Иветта, и серьги в её ушах задрожали от скрытой ярости. — Даже если придётся сжечь весь этот город дотла.

***

      Джагги — небольшое баронство на северо-восточной окраине Шорнхельма, в отдалённых предгорьях Друадахского хребта. Земли настолько незначительные, что редко появлялись даже на королевских картах. Пограничные территории, продуваемые ветрами с гор, где лето слишком коротко, а зима тянется, словно вечность. Единственное богатство этих земель — пастбища, на которых выращивали выносливых приземистых лошадей, ценившихся за способность преодолевать сложные горные тропы.       Отец Иветты, барон Ральф из Джагги, правил этими землями с угрюмой решимостью человека, который знает, что проиграл главную битву своей жизни ещё до рождения — родившись слишком далеко от столицы, от двора, от власти и богатства. Его замок, больше похожий на сторожевую башню с пристройками, чем на резиденцию аристократа, служил одновременно домом, крепостью и тюрьмой для семьи барона. Серые стены, неизменно влажные от близости болот, покрывал изумрудный мох, который служанки каждую весну безуспешно пытались соскоблить металлическими щётками. Внутри пахло сыростью, старым деревом и пылью, въевшейся в гобелены, которые никогда не снимали для чистки — слишком древние, слишком хрупкие, слишком значимые как единственное напоминание о былой славе рода.       В замке Джагги существовала лишь одна подлинная ценность — уникальная коллекция зеркал, собранная прадедом Иветты, занимавшим при дворе Шорнхельма должность Хранителя Королевских Отражений. Эти зеркала заполняли целый зал на верхнем этаже башни. Круглые, овальные, квадратные; в рамах из дерева, серебра и золота; маленькие, размером с ладонь, и огромные, от пола до потолка. Каждое имело свою историю, своё происхождение, свою легенду. Говорили, что некоторые из них обладали магическими свойствами — показывали истинную сущность смотрящего, предсказывали будущее или отражали прошлое. Ральф не верил в эти сказки, но продолжал пополнять коллекцию, тратя на редкие экземпляры скудные доходы, остававшиеся после поборов королевских и имперских мытарей.       Иветта родилась в грозовую ночь, под вой волков, что местные считали дурным предзнаменованием. Повитуха, принимавшая роды, несколько раз осенила себя меткой Мары, увидев ребёнка. Густое винное пятно, похожее на расплавленный воск, покрывало правую половину лица новорождённой, от виска до подбородка, захватывая глаз и часть шеи. Но это было не всё — её правая нога была короче левой и вывернута вовнутрь. Косолапость, как позже сказал лекарь, неизлечимая, с которой девочка будет жить всю жизнь.       — Метка демона, — прошептала повитуха, когда думала, что её не слышат. — Нечистая.       Леди Хильдегарда, мать Иветты, происходила из более богатой и влиятельной семьи, чем её муж. Она была известна своей красотой — белокурые волосы, фарфоровая кожа, осиная талия. Когда-то в столице её называли Лебедем Шорнхельма. Отказавшись от блестящей партии в столице, она выбрала брак с бароном по любви, но годы в забытом всеми Джагги погасили это чувство. Увидев дочь, она отказывалась брать её на руки три дня, а потом впала в затяжную меланхолию, не покидая своих покоев месяцами.       Ребёнок получил имя в честь прабабки, но с детства слышал совсем другие прозвища. «Бедняжка», шептали слуги. «Хромая госпожа», кричали деревенские дети, когда она показывалась за пределами замка. «Метка Шеора», говорили старухи, сплёвывая через плечо и складывая пальцы в защитном жесте.       Когда Иветте исполнилось пять, мать впервые привела её в комнату с занавешенными зеркалами. Это была личная гардеробная леди Хильдегарды, где на стенах висело несколько зеркал разного размера, каждое — в изящной раме. Обычно они были закрыты тонкой тканью, чтобы не темнел серебряный слой амальгамы.       — Ты достаточно взрослая, чтобы понять, — сказала леди Хильдегарда, срывая ткань с первого зеркала. — Взгляни на себя. Посмотри, какое наказание послали нам боги.       Иветта никогда раньше не видела своего отражения целиком. В замке не было зеркал, доступных ей, кроме мутной поверхности колодезной воды. Теперь она увидела бледную девочку с тонкими русыми волосами, не унаследовавшую золотые локоны матери. Правая сторона лица была покрыта бугристым пурпурным пятном, которое, казалось, пульсировало в такт сердцебиению. Правый глаз тонул в этом пятне, словно тусклая звезда в багровой туманности. А когда она двигалась, становилась заметна хромота — правая нога подворачивалась внутрь, заставляя тело крениться при каждом шаге.       — Вот почему ты никогда не выйдешь замуж за достойного человека, — продолжала мать, наблюдая за реакцией дочери. — Вот почему тебе придётся выучиться полезным навыкам — шитью, готовке, управлению хозяйством. Ты будешь жить здесь, в Джагги, помогая своему брату, когда тот унаследует титул.       Родрик, брат Иветты, старший на три года, был здоровым, красивым мальчиком — гордость матери, надежда отца, наследник баронства. Он обладал привлекательной внешностью и тем особым обаянием, которое позволяло ему очаровывать взрослых, скрывая свою истинную натуру. В отличие от сестры, он пользовался полной свободой в замке и деревне, его баловали, ему прощали почти любые шалости.       Едва научившись говорить, он придумывал Иветте прозвища: «Пятнистая», «Хромоножка», «Уродина». В четыре года, когда она только училась ходить с её непослушной ногой, он уже намеренно подставлял ей подножки, смеясь, когда она падала. К семи годам его издевательства стали более изощрёнными — он подсыпал крапиву в её постель, прятал еду, когда она была голодна, портил редкие игрушки, которые ей дарили слуги из жалости.

***

      Иветта росла замкнутым ребёнком. Её мать, оправившись от меланхолии, не скрывала разочарования рождением уродливой дочери. В редкие моменты нежности Хильдегарда гладила Иветту по голове и шептала: «Бедное дитя, что с тобой будет?» Но чаще она была холодна и отстранённа, проводя дни за вышиванием и написанием длинных писем родственникам в столицу — посланий, полных жалоб и скрытых намёков на то, что ей следовало бы вернуться в родительский дом.       Впрочем, равнодушие было не самым страшным. Хуже были попытки «исцеления», которые мать предпринимала с маниакальной настойчивостью, словно пытаясь искупить какой-то тайный грех, породивший, по её мнению, уродство дочери.       Первое «лечение» началось, когда Иветте было семь. В тот год выдалось особенно жаркое лето, горные ручьи почти пересохли, а мрачные сосны вокруг замка казались ещё темнее на фоне выжженных солнцем пастбищ. Мать привела в замок странствующего травника, старика с глазами, жёлтыми как у совы, и руками, покрытыми таинственными татуировками.       — Я могу помочь, — прошептал он, осматривая пятно на лице девочки. — Но это будет больно.       Из дорожной сумки он извлёк пучки сухих трав, коренья странной формы и несколько флаконов с разноцветными жидкостями. Перетерев травы в деревянной ступке, он смешал порошок с одной из жидкостей, получив мазь тёмно-зелёного цвета с резким запахом, напоминающим смесь мяты и тухлых яиц.       — Это древний рецепт, — сказал он матери. — Отвар болотных трав, собранных в полнолуние, и кровь саламандры. Очищает кровь, растворяет дурные соки.       Когда он нанёс мазь на лицо Иветты, она закричала от боли — ощущение было такое, будто на кожу вылили кипящее масло.       — Держите её, — приказал травник матери. — Мазь должна впитаться полностью.       Леди Хильдегарда крепко держала дочь, пока та извивалась и плакала, умоляя прекратить. Боль была невыносимой, но худшее ждало впереди — когда мазь смыли, кожа под ней оказалась обожжённой, покрытой волдырями, которые лопались при малейшем движении.       — Это хороший знак, — кивнул травник, собирая плату. — Яд выходит. Когда волдыри заживут, пятно должно стать светлее.       Волдыри зажили через две недели мучений, но пятно не стало светлее — наоборот, теперь оно имело более грубую фактуру, напоминающую шрам от ожога. Травник к тому времени уже покинул пределы Шорнхельма с кошельком, полным серебра, и больше его никто не видел.       В тот же год Родрик устроил одну из своих самых жестоких шуток. В замок приехали гости с детьми, и он подговорил их играть в «охоту на чудовище». Чудовищем, конечно, была назначена Иветта. Дети гонялись за ней по замку, загоняя в угол, как дикого зверя, тыча в неё палками и бросая комья грязи. Когда один из мальчиков попал ей камнем в голову, и она упала, истекая кровью, взрослые наконец вмешались.       — Это просто игра, — защищался Родрик, когда отец отчитывал его. — Мы не хотели причинить вред.       Но его глаза говорили об обратном — в них светилось удовлетворение от хорошо выполненной работы. И что самое страшное — Иветта, наблюдавшая за ним из дверного проёма, поймала в его взгляде что-то ещё — особый блеск, который появлялся всякий раз, когда он причинял боль. Словно это доставляло ему физическое удовольствие, подобное тому, которое другие мальчики его возраста испытывали от сладостей или новых игрушек.

***

      Когда Иветте исполнилось девять, мать решила попробовать другое лечение. К тому времени избавление дочери от уродства стало для Хильдегарды навязчивой идеей. Она заказывала книги о целительстве из столичных библиотек, собирала народные рецепты, расспрашивала каждого проезжего лекаря о методах лечения родимых пятен. На этот раз был приглашён врачеватель из Нортпоинта, известный своими необычными методами. Он прибыл дождливым весенним днём — высокий, тощий мужчина в чёрных одеждах, с землистым лицом и длинными пальцами, покрытыми тёмными пятнами от постоянного контакта с химическими веществами. Его прислуга внесла в замок несколько тяжёлых сундуков, набитых инструментами, склянками и книгами.       — Болезнь находится в крови, — объявил он, осмотрев девочку. — Нужно очистить её.       В течение трёх дней он проводил процедуру кровопускания, делая небольшие надрезы на руках и ногах Иветты и собирая вытекающую кровь в специальные чаши. Девочка слабела с каждым днём, её кожа стала ещё бледнее, а в глазах затаилась новая тень — страх перед теми, кто должен был заботиться о ней, но вместо этого причинял боль.       — Смотри, как она бледна, — шептал Родрик, заглядывая в её комнату между процедурами. — Может, они выпустят всю твою кровь, и ты наконец умрёшь, Пятнистая?       Врачеватель уверял, что видит улучшения, что пятно становится светлее, но никто, кроме матери, не замечал изменений. Ральф, наконец, вмешался, когда Иветта потеряла сознание прямо за обеденным столом.       — Достаточно, — отрезал он, выставляя врачевателя вон. — Вы чуть не убили моего ребёнка. Хватит этих экспериментов, Хильдегарда.       Но мать не оставляла попыток «исцелить» дочь. В то особенно жаркое лето, когда Иветте было десять, в замок прибыло семейство графа Шелби с тремя детьми — мальчиками-близнецами и их сестрой десяти лет.       Родрик быстро нашёл общий язык с детьми гостей — на почве издевательств над сестрой. В тот день Иветта спряталась в своей любимой нише на кухне с книгой сказок, которую ей подарил странствующий менестрель, пожалевший хромую девочку с изуродованным лицом. Книга эта была её величайшим сокровищем — страницы из дорогой бумаги, удивительные иллюстрации, выполненные цветными чернилами, истории о принцессах и драконах, рыцарях и чудовищах.       Родрик нашёл её там вместе со своими новыми друзьями.       — Смотрите, — сказал он, указывая на сестру с той особой жестокостью, которая бывает только у детей. — Вот она, наша местная ведьма. Деревенские старухи говорят, что её отметил сам Шеор.       — У неё лицо как у прокажённой, — скривилась девочка, дочь графа. Её звали Мелисента, она была хорошенькой и хрупкой, как фарфоровая кукла, но с таким же холодным и пустым взглядом. — Ты уверен, что это не заразно?       — Мой отец говорит, что такие дети рождаются, когда их матери согрешили с демонами, — сказал один из близнецов, а второй засмеялся каким-то неестественно высоким смехом.       — Хромоножка, покажи им свою ногу, — приказал Родрик. — Ну же! Задери юбку, пусть они увидят, как она вывернута!       Иветта прижала книгу к груди и попыталась проскользнуть мимо них, но Родрик схватил её за руку:       — Я сказал, покажи!       — Пусти, — взмолилась она. — Мне больно.       — Тебе будет ещё больнее, если не сделаешь, как я говорю, — прошипел он, выкручивая ей запястье. — Или ты хочешь, чтобы я рассказал отцу, как ты украла серебряную ложку из столовой?       Это была ложь, но Иветта знала, что Родрику поверят. Ему всегда верили.       — Пожалуйста, — прошептала она, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза.       Родрик резким движением вырвал у неё книгу и бросил её близнецам:       — Держите. А мы сейчас посмотрим на её ногу.       Иветта попыталась вырваться, но Родрик был сильнее. Он держал её одной рукой, а другой задирал её юбку, обнажая искривлённую правую ногу с неестественно вывернутой стопой.       — Фу, она и правда уродка! — воскликнула Мелисента, театрально зажимая нос.       — Ты тоже такую родишь, если согрешишь с демоном, Милли! — ответил ей один из близнецов.       Все дети расхохотались, а близнецы тем временем начали рвать страницы из книги, делая из них бумажные кораблики.       — Нет! — закричала Иветта, видя, как гибнет её единственное сокровище. — Пожалуйста, не надо!       В этот момент на кухню вошла кухарка, и дети разбежались, оставив Иветту в слезах среди обрывков её книги. Старая кухарка, единственная из слуг, кто относился к Иветте с добротой, помогла ей собрать уцелевшие страницы и утешала, пока девочка рыдала. Именно тогда, прижимая к груди останки своей книги, Иветта впервые пожелала смерти брату.

***

      Когда ей исполнилось одиннадцать, в замок приехал алхимик, утверждавший, что может осветлить пятно при помощи особого раствора, содержащего толчёный перламутр и ртуть.       Алхимик резко отличался от предыдущих целителей. Он был молод, элегантен, с манерами столичного аристократа, хотя его плащ был потрёпан, а сапоги изрядно поношены. Умел льстить и, главное, умел убеждать. Когда он говорил о своём методе, его карие глаза горели таким неподдельным энтузиазмом, что даже Ральф, давно разочаровавшийся в попытках жены «исцелить» дочь, позволил очередной эксперимент.       — Наносите трижды в день, — инструктировал алхимик мать, передавая склянку с серебристой жидкостью, густой, как ртуть, и странно переливающейся на свету. — Через месяц результат будет заметен.       Первый же сеанс принёс Иветте ужасную боль. Ртуть жгла кожу, проникая глубоко в ткани, вызывая отёк и покраснение даже на здоровых участках. По ночам она просыпалась от ощущения, будто по лицу ползают тысячи муравьёв. Но мать была неумолима:       — Это для твоего же блага, — говорила она, удерживая дочь, пока та пыталась увернуться от следующей порции ядовитого средства. — Разве ты не хочешь быть нормальной?       После двух недель таких процедур Иветта начала терять волосы. Сначала только на правой стороне головы, затем по всему черепу. Её стали мучить головные боли, от которых не спасали никакие отвары. А порой она видела странные вспышки света там, где их не было, или слышала шёпот в пустых комнатах.       — Видишь, как она странно ведёт себя? — шептал Родрик отцу. — Разговаривает сама с собой, смеётся без причины. Я слышал, что ртуть может свести с ума.       Только тогда лечение было прекращено. Но было поздно — ртуть уже сделала своё дело, оставив Иветту ещё более болезненной и отрешённой, чем прежде. Волосы отросли снова, но головные боли и странные видения остались.       Как это часто бывает, яд в малых дозах стал противоядием от бóльших страданий. Отравление ртутью изменило восприятие Иветты. Мир вокруг словно приобрёл новые очертания — цвета стали ярче, звуки отчётливее, а порой она видела странные узоры и образы, скрытые от обычных глаз. В углах комнат ей мерещились тени, не отбрасываемые никем. В трещинах потолка проступали лица. А по ночам ей казалось, что она слышит, как мебель в её комнате переговаривается на неизвестном языке.       Всё больше времени Иветта проводила в одиночестве, бродя по замку или сидя у окна своей комнаты, глядя на горы вдали. Она начала рисовать — сперва неуклюже, затем всё лучше — странные существа и пейзажи, которые видела в своих видениях. Родрик называл эти рисунки «бредом сумасшедшей», но когда никто не видел, забирал их себе, словно коллекционируя фрагменты сестринского безумия.

***

      Именно в это время Иветта открыла для себя Зеркальную галерею. Всем детям в замке Джагги запрещалось входить туда, но Иветта, измученная болью и отчаянием, искала укромное место, где могла бы укрыться от брата. Высокая башня была не так проста — запутанная система коридоров и потайных ходов, оставшаяся от времён, когда замок был пограничной крепостью, защищавшей земли от набегов орков, позволяла знать все секреты лишь тому, у кого было достаточно времени на исследование. А у Иветты, лишённой обычных детских развлечений и друзей, времени было предостаточно.       Она нашла потайной ход, ведущий в Зеркальную галерею, в стене библиотеки — за книжным шкафом, заполненным старыми счётными книгами, которые никто никогда не открывал. Достаточно было нажать на определённый камень в стене, и часть шкафа отъезжала, открывая узкий проход, по которому даже ребёнок мог пройти лишь боком. Зеркальная галерея поразила её. Огромный круглый зал с куполообразным потолком, где стены от пола до потолка были увешаны зеркалами всех форм и размеров. Круглые, овальные, квадратные, в замысловатых рамах и без них. Маленькие, не больше ладони, и огромные, от пола до потолка. Серебряные, золочёные, из неизвестных металлов, тускло блестевших в полумраке галереи. Пахло здесь не так, как в остальном замке — не сыростью и гнилью, а чем-то сухим, древним, как пыль веков, и одновременно свежим, как озон после грозы.       Первое время Иветта ненавидела зеркала — они показывали ей правду, от которой она хотела скрыться. Но однажды ночью, когда особенно жестокое лечение оставило её в лихорадке, она в бреду забрела в Зеркальную галерею тайным ходом, ища спасения от кошмаров, преследовавших её.       В свете полной луны, проникавшем через высокие окна галереи, она увидела себя — но не такой, какой была на самом деле. В одном зеркале винное пятно было меньше, едва заметный след на щеке. В другом оно полностью исчезло, оставив лишь лёгкий румянец. А в третьем — самом старом, с потрескавшейся амальгамой по краям — она увидела себя такой, какой всегда мечтала быть: безупречно красивой, без малейшего изъяна, с сияющими глазами и золотыми волосами, как у матери.       С того дня Зеркальная галерея стала её убежищем. Здесь девочка разговаривала со своими отражениями. Она придумывала им имена, истории, характеры. В одном зеркале она была принцессой далёкой страны, в другом — храброй воительницей, в третьем — могущественной волшебницей. Зеркала становились окнами в миры, которые существовали только в её воображении — миры, где она не была уродливой, нелюбимой дочерью холодного отца и разочарованной матери.       Никто в доме не замечал ничего странного. Для родителей и немногочисленных слуг её увлечение зеркалами было лишь очередной причудой — не хуже и не лучше увлечения лошадьми или соколиной охотой, которыми развлекались дочери других баронов. Иветта была тихой, послушной, не доставляла хлопот помимо необходимости скрывать её от посторонних глаз — и этого было достаточно.

***

      Самый страшный случай произошёл, когда Иветте было тринадцать. К тому моменту она уже научилась избегать брата и его друзей, находя убежище в самых дальних уголках замка или сада. Но однажды их пути пересеклись неожиданно для обоих.       Она полюбила лошадей — эти благородные животные не обращали внимания на её внешность, принимая яблоки и морковь из её рук с одинаковой благодарностью, смотрели своими большими карими глазами без осуждения или жалости. Особенно привязалась она к кобыле по имени Звёздочка — невзрачной гнедой лошадке с белым пятном на лбу, формой напоминающим звезду.       Однажды мрачным осенним днём, когда тяжёлые облака висели над замком, обещая скорый дождь, Иветта была в конюшне, ухаживая за своей любимицей. Она не слышала, как вошёл Родрик, и вздрогнула, когда его голос раздался прямо за её спиной:       — Смотрю, ты нашла себе друга под стать.       — Что тебе нужно? — спросила она, не оборачиваясь. Рука, гладившая бархатистую морду лошади, замерла.       — Любуюсь идиллической картиной, — усмехнулся Родрик. Ему было уже шестнадцать, он вытянулся, став почти на голову выше отца, и обрёл мужскую силу, которой любил хвастаться, поднимая тяжести на спор или ломая толстые ветки голыми руками. — Животное с животным. Уродка с лошадью. Подходящая пара.       Иветта промолчала. За годы она научилась, что лучший способ избежать худшего — не отвечать на провокации брата. Он любил, когда его жертвы реагировали, показывали страх или гнев. Как хищник, чувствующий запах крови и возбуждающийся от него.       — Я слышал, ты иногда ездишь верхом, — продолжил Родрик, подходя ближе. От него пахло элем — видимо, он провёл день с сыновьями конюха, тайком выпивая в деревенской таверне. — Представляю, как это выглядит — Хромоножка на коне. Должно быть, очень грациозно.       — Оставь меня в покое, — тихо сказала Иветта, всё ещё не глядя на него.       — О, но я так не могу, — его голос стал ниже, почти вкрадчивым, как у сытого кота, играющего с мышью. — Видишь ли, сестрица, я поспорил с сыном барона Хелвига, что даже такая калека, как ты, может проехаться верхом на породистой лошади. Он не верит. А я поставил пять золотых, что ты сможешь.       Барон Хелвиг владел землями к западу от Джагги. Его сын, Габриэль, был постоянным спутником Родрика во всех его эскападах и столь же жестоким, но более скрытным — он никогда не оставлял следов своих преступлений.       Иветта наконец обернулась. В глазах Родрика плясали недобрые огоньки.       — Я не буду участвовать в твоих спорах, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.       — О, будешь, — он схватил её за руку с той внезапной жестокостью, которая всегда пряталась за его обманчиво спокойным тоном. — Потому что если не будешь, я скажу отцу, что это ты украла золотой кубок деда из столовой. Тот самый, что пропал на прошлой неделе.       — Но я не брала его!       — Я знаю, — улыбнулся Родрик, обнажая ровные белые зубы. — Но отец поверит мне, а не тебе. Особенно когда я покажу ему, где спрятал кубок. В твоей комнате, под половицей у кровати.       Иветта знала, что он не блефует. Родрик уже не раз подставлял её подобным образом, и всегда выходил сухим из воды.       — Хорошо, — сдалась она. — Я проедусь верхом. Но только на Звёздочке. Она спокойная.       — О нет, — покачал головой Родрик. — Не на этой кляче. На Буране.       Буран был новым жеребцом, которого отец купил недавно на ярмарке. Огромное, агрессивное животное вороной масти, с налитыми кровью глазами и склонностью кусать всех, кто приближался к его стойлу. Норовистый, с диким нравом, он не подпускал к себе никого, кроме самого барона и главного конюха.       — Я не могу сесть на Бурана, — испугалась Иветта. — Он сбросит меня!       — Тогда тебе лучше крепко держаться, — рассмеялся Родрик и потащил её к дальнему стойлу, где стоял огромный вороной жеребец с яростным взглядом. Что-то в глазах Бурана напоминало глаза её брата — та же жестокость, та же злоба, словно животное и человек разделяли одну душу.       Через пятнадцать минут они были во внутреннем дворе замка. Родрик каким-то образом уговорил или запугал конюха, и теперь Буран, взнузданный и осёдланный, нервно переступал с ноги на ногу, косясь на Иветту своим недобрым глазом. Вокруг собралась небольшая толпа слуг и дворовых мальчишек, привлечённых необычным зрелищем. Среди них Иветта заметила Габриэля Хелвига — долговязого юношу с лисьим лицом и темными глазами.       — Залезай, — приказал Родрик. — Или я сейчас же иду к отцу.       — Я не могу, — прошептала Иветта, глядя на огромного коня. — Родрик, пожалуйста...       — Залезай! — он схватил её за талию и практически швырнул в седло.       Иветта чудом удержалась, вцепившись в гриву жеребца. Буран взвился на дыбы, почувствовав неуверенного наездника, и девушка едва не соскользнула вниз.       — Держись крепче! — крикнул Родрик, и в его голосе звучало злорадное веселье. Буран сделал несколько кругов по двору, каждый раз ускоряясь, и Иветта поняла, что долго она не удержится. Её искривлённая нога не могла правильно упираться в стремя, а здоровая начала соскальзывать.       — Родрик! — крикнула она в отчаянии. — Помоги!       Он стоял у стены, скрестив руки на груди, с улыбкой наблюдая за её страданиями. Рядом с ним Габриэль Хелвиг что-то шептал ему на ухо, и оба покатывались со смеху.       А потом произошло неизбежное — на очередном резком повороте Иветта сорвалась с седла. Она пыталась упасть правильно, как учил её когда-то старый конюх, но её изуродованное тело не слушалось. Она рухнула на мощёный камнем двор, и послышался отчётливый хруст — её левая, здоровая нога подвернулась и сломалась.       Боль была такой сильной, что в глазах потемнело. Сквозь мутную пелену она видела, как Родрик смеётся, хлопая в ладоши, как конюх пытается поймать разъярённого Бурана, как слуги испуганно шепчутся...       А потом сквозь эту какофонию прорезался грозный ор — её отец, привлечённый шумом, вышел во двор и увидел, что произошло.       — Что здесь творится?! — проревел барон, и все замерли.       Барон Ральф из Джагги не был добрым или нежным человеком, но в нём было железное представление о справедливости и долге. И главное — о чести рода. Родрик не просто навредил его дочери. Он выставил семью на посмешище перед чужаками — ведь Габриэль Хелвиг, несомненно, расскажет отцу, а тот — всем соседям, как наследник Джагги развлекался, калеча родную сестру.       Иветта потеряла сознание от боли, но позже ей рассказали, что произошло дальше. Отец, обычно сдержанный и холодный, пришёл в такую ярость, какой в замке не видели никогда. Он приказал привязать Родрика к позорному столбу во дворе, сорвал с него рубаху и сам взял плеть — не ту, лёгкую, которой наказывали слуг за мелкие провинности, а тяжёлую, с вплетёнными кусочками металла, оставляющую глубокие рубцы.       Только вмешательство матери спасло Родрика от публичной порки — она умоляла мужа не позорить их единственного наследника перед всем замком и чужаками. В итоге Родрика заперли в его комнате на месяц, полностью лишив привилегий. Габриэля Хелвига отослали домой с посланием отцу, а молодого конюха, помогавшему Родрику оседлать Бурана, барон продал в солдаты.       Но ненависть Родрика к сестре только усилилась после этого инцидента. Он считал, что это она виновата в его унижении, что она нарочно упала так, чтобы вызвать жалость отца. И он поклялся, что однажды отомстит.

***

      После инцидента с Бураном у Иветты была не только искривлённая правая нога, но и плохо сросшаяся левая. Она хромала теперь сильнее, опираясь на трость, и даже короткие прогулки по замку давались ей с трудом.       В четырнадцать лет она пережила самое болезненное из всех лечений. В замок приехал альтмер, заявивший, что владеет древним эльфийским заклинанием, способным исправить её ноги.       Высоких эльфов редко видели в Джагги. Золотокожий, с надменным выражением утончённого лица, маг держался с королевской величественностью, словно оказывал всем величайшую милость одним своим присутствием. И при этом, в отличие от других целителей, он не просил золота — только разрешения изучить коллекцию зеркал в Зеркальной галерее.       — Кости нужно сломать заново, — объяснял он, разворачивая набор блестящих металлических инструментов, каждый со своим жутким предназначением. — А затем срастить правильно, используя магию.       Процедура проводилась без обезболивающих отваров — по словам альтмера, они могли помешать действию заклинания. Иветту привязали к столу, вставили в рот кусок кожи, чтобы она не откусила язык, и альтмер принялся за работу. Он методично, с хирургической точностью сломал её уже сросшуюся левую ногу в трёх местах.       Боль была не просто сильной — она была всеобъемлющей, словно разум девочки распадался на части. Иветта потеряла сознание, но его это не остановило. Когда она пришла в себя, он работал над её правой ногой, пытаясь выпрямить искривление, существовавшее с рождения.       Эта «операция» длилась несколько часов. Иветта то теряла сознание, то приходила в себя, хрипя вокруг кожаного кляпа. Мать держала её за руку, без конца повторяя: «Это для твоего блага, для твоего блага...». Но в какой-то момент Хильдегарда не выдержала и выбежала из комнаты, не в силах смотреть на мучения дочери.       Когда всё закончилось, обе ноги Иветты были закованы в гипс и деревянные шины. Альтмер уверял, что применил мощное заживляющее заклинание, которое ускорит процесс восстановления.       — Через месяц она будет ходить нормально, — обещал он, прежде чем удалиться в Зеркальную галерею, где провёл несколько дней, изучая коллекцию.       Но заклинание или не сработало, или, что более вероятно, его вообще не существовало. Когда через месяц сняли шины, оказалось, что левая нога срослась чуть лучше, но всё ещё неправильно, а правая осталась такой же искривлённой, как и была. Хуже того, из-за долгого обездвиживания мышцы атрофировались, и Иветте приходилось заново учиться ходить, превозмогая боль при каждом шаге.       Родрик, конечно, не упустил возможности поиздеваться над сестрой в этот период. Он прятал её трость, когда она особенно нуждалась в ней, или намеренно толкал в коридорах, заставляя её терять равновесие и падать. А однажды ночью подложил в её постель дохлую крысу, зная, что она не сможет быстро вскочить от испуга и будет вынуждена лежать рядом с мёртвым грызуном до утра.

***

      Шли годы. «Лечения» продолжались, становясь всё более жестокими по мере того, как росло отчаяние матери. После особенно болезненных процедур Иветта убегала в галерею, прижималась лбом к старому зеркалу и плакала, умоляя свою прекрасную версию поменяться с ней местами.       Незадолго до того, как Иветте исполнилось шестнадцать, мать вызвала её в свои покои. Леди Хильдегарда, некогда красивая женщина, теперь выглядела истощённой, с горькими складками у рта и потухшим взглядом. Она сидела у окна, механически вышивая уже почти законченную салфетку — белоснежное полотно, где были экзотические птицы, за десять лет работы так и не взлетевшие с узорной ветки.       — Я нашла для тебя выход, — сказала она без предисловий, когда Иветта, хромая сильнее обычного, присела на краешек стула напротив. — Граф Торренс из соседнего королевства Эвермор проявил интерес.       — Интерес? — не поняла Иветта.       — К тебе, — уточнила мать, не поднимая глаз от вышивки. — В качестве невесты.       Иветта застыла. О замужестве она даже не мечтала — с её внешностью, с её уродством это казалось невозможным.       — Но почему? — прошептала она. — Почему я?       — Видишь ли, — леди Хильдегарда наконец подняла взгляд, — у графа весьма специфические интересы. Он... коллекционирует редкости. Необычные вещи. И людей тоже.       Иветта медленно осознавала смысл слов матери. Графу нужна была не жена — ему нужен был новый экспонат для его коллекции.       — Я показала ему твой портрет, — продолжала мать. — Тот, где ты изображена в профиль, с левой, чистой стороны. Он заинтересовался. А когда я рассказала о твоём... состоянии, он согласился сразу же.       — Без приданого? — догадалась Иветта.       — Да. Он очень настаивал на скорейшей свадьбе. Как только закончится весенняя распутица, и дороги станут проезжими, он пришлёт экипаж.       Иветта молчала, пытаясь осмыслить своё будущее. Выйти замуж за человека, который видит в ней лишь диковинку, уродца для своей коллекции. Уехать в чужую страну, где у неё не будет ни друзей, ни защитников. Расстаться с единственным местом, где она нашла утешение — Зеркальной галереей.       — Это лучшее, что я могу для тебя сделать, — сказала мать, вновь опуская взгляд. — Ты станешь графиней. Будешь жить в богатстве, о тебе позаботятся.       В тот вечер за ужином, когда вся семья собралась в большой столовой, Родрик заметил необычную тишину за столом. Он вернулся из академии в Даггерфолле на каникулы — отец отправил его учиться, не столько ради образования, сколько чтобы избавить дом от его присутствия.       — Что происходит? — спросил он, намазывая масло на хлеб. В свои девятнадцать он выглядел старше — жёсткие черты лица, холодные глаза, властная манера держаться. — У вас такие лица, словно кто-то умер.       — Твоя сестра выходит замуж, — ответил отец сухо. Он так и не простил Родрику случай с Бураном, хотя внешне их отношения вернулись к норме.       Родрик замер, а потом расхохотался:       — Иветта? Замуж? За кого, позвольте узнать? За слепого нищего?       — За графа Торренса, — отрезала мать. — И я попрошу тебя следить за языком.       Родрик перестал смеяться и посмотрел на сестру с каким-то новым, оценивающим выражением.       — Так-так, — протянул он. — Граф Торренс. Я наслышан о нём.       — Родрик, — предупреждающе начал отец, но сын проигнорировал его.       — Говорят, он собирает уродцев, — продолжил Родрик, не сводя глаз с сестры. — Держит их в специально оборудованных комнатах в своём замке. Как зверинец, только с людьми.       — Это неправда! — воскликнула мать, но в её голосе не было уверенности.       — О нет, матушка, правда, — усмехнулся Родрик. — Мне рассказывал кузен графа Шелби, который гостил у Торренса прошлой зимой. Граф показывал ему свою коллекцию. У него есть человек с тремя руками — третья растёт прямо из груди. Есть карлик с головой гиганта — такой огромной, что он едва держится на ногах. Есть женщина с козлиными ногами и мальчик, покрытый чешуёй, как ящерица.       Иветта побледнела, её руки затряслись, расплескивая вино из кубка.       — Прекрати сейчас же! — рявкнул отец, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули серебряные подсвечники.       Но Родрик словно не слышал, он смотрел только на сестру, наслаждаясь её страхом:       — Граф даёт им имена, как домашним животным. Карлика зовут Большеголовый, женщину с козлиными ногами — Козетта. Они едят особую пищу — для каждого своя диета, чтобы поддерживать их в наилучшей форме. А когда граф устраивает приёмы, их выводят в общий зал и заставляют танцевать или петь для гостей. Как тебе такая перспектива, сестрица? Станешь Пятнистой в его коллекции уродцев?       Иветта вскрикнула и выбежала из-за стола, опрокинув свой стул. За закрытыми дверями столовой слышались её рыдания, переходящие в истерический хохот, а потом снова в плач.       — Ты! — отец поднялся на ноги, его лицо побагровело от гнева. — ТЫ! Он не смог больше вымолвить ни слова, только схватил Родрика за грудки и с силой встряхнул.       — Ральф! — вскрикнула мать. — Не надо!       — Ты чудовище, — выдохнул наконец барон, отталкивая сына. — Как я мог произвести на свет такое чудовище?       Родрик осклабился, поправляя смятый камзол:       — Я всего лишь сказал правду, отец. Разве не лучше ей знать, что её ждёт?       Барон молча развернулся и вышел из столовой. Мать кинулась за ним, её тихие, умоляющие слова затихли в коридоре.       Родрик остался один. Он неспешно допил вино, доел свой ужин, словно ничего не произошло. А потом улыбнулся каким-то своим мыслям. Иветта, сбежавшая в свою комнату, не видела этой улыбки. Но если бы видела, возможно, уже тогда решилась бы на то, что сделала две недели спустя.

***

      В течение этих двух недель Родрик методично и планомерно усиливал страх сестры перед будущей судьбой. Он подбрасывал в её сундук с приданым вырезанные страницы книг, где описывались увечья и редкие заболевания. Рисовал на её платьях уродливые карикатуры, изображающие её в клетке, а по ночам царапал её дверь, подражая звуку когтей чудовища. А однажды она нашла под подушкой самодельную куклу, изображающую её — с пятном на лице и обрубками вместо ног. На шее куклы был обрывок бечёвки, имитирующий петлю.       Именно в это время, в самом отчаянном состоянии своей жизни, она впервые услышала, как старое зеркало в галерее, её любимое, то самое, где она видела себя прекрасной, заговорило с ней.       «Иветта... Иветта из Джагги...»       Шёпот был еле различим, словно далёкий шелест листьев на ветру. Но Иветта, проводившая в галерее бессонную ночь, смогла уловить его.       — Кто здесь? — спросила она, оглядываясь по сторонам. В ушах её звенело от недосыпа, а глаза слезились после часов рыданий.       «Смотри в стекло, дитя. Смотри глубже...»       Иветта подошла к старому зеркалу, вглядываясь в свое отражение. На неё смотрела прекрасная девушка с золотыми волосами и сияющими глазами, без малейшего намёка на уродство. — Кто ты? — прошептала Иветта.       «Я — ты. Ты, какой могла бы быть. Ты, какой должна быть. Ты, какой станешь, если будешь слушать меня.»       Шёпот стал постоянным спутником её жизни. Он обещал избавление от уродства, от боли, от унижений. Он манил её, соблазнял, обещал совершенство взамен на некую цену, которую Иветта была всё более готова заплатить с каждым новым днём страданий.

***

      К своему шестнадцатому дню рождения Иветта уже точно знала — старое зеркало было порталом. За ним существовал иной мир, населённый существами, которые выглядели точь-в-точь как люди, но таковыми не являлись. Они могли принимать любой облик, какой пожелают, могли менять черты лица по своей воле, могли становиться прекрасными или ужасными в мгновение ока. И этот мир манил её, обещая то, чего ей так не хватало в серой, унылой жизни в замке Джагги — красоту, власть, признание.       Но чтобы войти в этот мир, требовалась жертва.       «Кровь отворяет двери между мирами», — шептало зеркало в те редкие ночи, когда луна стояла высоко и её свет падал прямо на поверхность стекла, заставляя его светиться изнутри бледным серебряным сиянием.       Иветта всё глубже погружалась в беседы с зеркалом, ища избавления от кошмара, который ждал её.       «Есть только один путь», — шептало оно. — «Кровь отворяет двери между мирами».       Родрик подслушал один из этих разговоров, но лишь ухмыльнулся. Своим циничным умом он решил, что сестра окончательно лишилась рассудка, и это его полностью устраивало.

***

      Когда замок уснул, Иветта прокралась в покои родителей. Барон и баронесса спали в разных комнатах уже много лет, с тех пор, как было окончательно установлено, что леди Хильдегарда больше не может иметь детей. Сначала Иветта вошла к отцу — он был крепким мужчиной даже в своём возрасте, и нападать на него в состоянии бодрствования было бы самоубийством. Но барон крепко спал, напившись, как обычно, местного кислого вина. Он даже не проснулся, когда тонкий кинжал, похищенный из оружейной, перерезал его горло.       Мать не пила, но принимала на ночь снотворное — один из многочисленных отваров, выписанных шарлатанами, посещавшими замок. Она успела открыть глаза, когда Иветта вошла в её спальню, успела увидеть дочь, стоящую над ней с окровавленным кинжалом.       — Ты, — прошептала леди Хильдегарда, и в её глазах не было удивления. Только бесконечная усталость. — Я всегда знала.       — Вы сделали меня такой, — ответила Иветта. — Вы никогда не любили меня.       — Как я могла любить то, что разрушило мою жизнь? — баронесса приподнялась на локте, её седеющие золотые волосы рассыпались по подушке. — Я была красивейшей женщиной Шорнхельма. Меня называли Лебедем. А потом родилась ты, и все стали шептаться, что это наказание за мои грехи. Что это я сделала что-то настолько ужасное, что боги наказали меня такой дочерью.       Иветта колебалась, кинжал дрожал в её руке.       — Ты думаешь, я не пыталась? — продолжала баронесса, и в её голосе прорезалась горечь. — Думаешь, мне нравилось смотреть, как ты кричишь от боли? Но другого способа не было. Все эти процедуры... все эти лекари... я искала исцеления для тебя. Чтобы ты могла жить нормальной жизнью.       — Нормальной? — Иветта рассмеялась, и это был сухой, похожий на карканье смех. — Вы называете нормальной жизнью брак с чудовищем, которое будет держать меня в клетке и показывать гостям?       Баронесса опустила глаза.       — Это лучшее, что я могла для тебя сделать.       — Нет, — покачала головой Иветта. — Лучшее, что ты можешь для меня сделать — это умереть.       Кинжал опустился, и баронесса не сопротивлялась. В её глазах промелькнуло что-то похожее на облегчение перед тем, как жизнь покинула их.       Иветта вернулась в Зеркальную галерею с руками, испачканными кровью. Она оставляла следы на полу — кровавые отпечатки её хромающей походки, путь от невинности к чудовищности.       Стоя перед старым зеркалом, она вытянула окровавленные ладони к поверхности стекла.       «Кровь отворяет двери между мирами», — произнесла она, повторяя фразу, которую слышала столько раз. — «Я дала кровь. Теперь дай мне красоту».       Зеркало засветилось изнутри. Сначала — тусклым серебряным светом, едва различимым в сумраке галереи. Затем свет стал ярче, сильнее, он переливался всеми цветами радуги, но в то же время оставался холодным, безжизненным, как свет далёких звёзд.       Из зеркала шагнуло существо, похожее на Иветту так, как бывают похожи оригинал и искажённая копия. Те же черты лица, но безупречные, идеальные. Та же фигура, но без малейшего изъяна или асимметрии. И глаза — огромные, с вертикальными зрачками — смотрели на Иветту с нечеловеческим любопытством.       — Дитя теней, — проговорило существо голосом, который звучал как музыка и как скрежет металла одновременно. — Ты звала нас. Мы пришли.       Иветта не испугалась. Странным образом это существо казалось ей знакомым — словно она всегда знала о его существовании, всегда ждала этой встречи. Её идеальное "я", воплощение всех мечтаний, которые она лелеяла в самых тёмных уголках своей души.       — Кто ты? — спросила она, делая шаг навстречу.       — У нас много имён. — Существо улыбнулось зубами, слишком острыми для человеческого рта. — Зеркальные Стражи. Отражения Безумия. Дети Шеогората. Выбирай любое.       — Шеогората? — переспросила Иветта.       — Бога Творческой Искры. Господина Нашего. Того, Кто Смеётся На Краю Бездны. — Существо сделало странный жест, словно благословляя невидимого собеседника. — Он послал нас к тебе, Иветта из Джагги. Он видит тебя. Он наблюдал за тобой с того дня, когда ты впервые заглянула в старое зеркало. Он видел твою боль. Твоё уродство. Твоё отчаяние.       — Я видела себя в этом зеркале красивой, — прошептала Иветта. — Это был обман?       — Это было обещание, — ответило существо, протягивая руку и касаясь её изуродованной щеки. Прикосновение было холодным, но странно приятным. — Обещание того, чем ты можешь стать. Если заплатишь цену.       — Какую цену?       — Ту, которую ты уже начала платить. — Существо указало на её руки, всё ещё покрытые кровью родителей. — Кровь. Боль. И... часть твоего разума.       — Моего разума? — не поняла Иветта.       — Безумие, дитя. Шеогорат — Принц Безумия. Он не даёт дары просто так. За красоту тела придётся заплатить частью здравомыслия. Твоего обыденного, скучного, человеческого рассудка. — Существо наклонилось ближе, его дыхание пахло странной смесью мёда и гнили. — Он предлагает тебе выбор. Блаженный Выбор. Отдать кусочек своего разума, своей обыденной, скучной рассудочности — и получить взамен прозрение. Увидеть мир таким, каков он есть на самом деле. Без масок. Без условностей. Во всей его ужасающей красоте.       Иветта посмотрела на свои руки, покрытые уже подсыхающей кровью. Всё, что она знала, всё, чем жила, рушилось. Родители мертвы от её руки. Брат, вероятно, будет искать убийцу, когда обнаружит тела утром. А в зеркале стояло существо, предлагающее ей красоту и безумие в обмен на последние остатки человечности.       — И что будет потом? — спросила она. — Что будет со мной?       — Ты станешь одной из нас. — Существо протянуло руку. — Не сразу. Постепенно. Шаг за шагом. Безумие — это не падение в пропасть, дитя. Это долгая лестница, и на каждой ступени открывается новый вид. Новое понимание. Новая свобода.       Существо улыбнулось, и его улыбка была прекрасна и ужасна одновременно.       — И новая красота. Такая красота, какую не знают смертные. Посмотри. — Оно провело рукой по её лицу, и уродливое винное пятно исчезло под его прикосновением. — Это лишь начало. Ты будешь совершенной. Безупречной. Каждый, кто увидит тебя, будет очарован. Влюблён. Порабощён твоей красотой.       — Навсегда? — Иветта не могла оторвать взгляда от своего отражения в зеркале, где вместо уродливой девушки с пятном и хромотой стояла прекрасная незнакомка с её чертами.       — Пока ты платишь цену, — ответило существо. — Пока поднимаешься по лестнице безумия. Пока служишь нашему Господину. Один шаг — одно сомнение в своей красоте. Один шаг — одно убийство. Один шаг — одно безумие. И так до конца времён.       Иветта закрыла глаза. В её голове проносились образы — лица, искажённые отвращением при виде её. Жестокие слова матери. Равнодушие отца. Насмешки брата. Ужасная перспектива брака с графом-коллекционером уродств. Жизнь, полная боли, унижения, отторжения.       Или... красота. Совершенство. Власть над людьми, которые будут покорены её внешностью. И цена — всего лишь рассудок, который никогда не приносил ей ничего, кроме осознания собственного уродства.       — Я согласна, — сказала она, открывая глаза. — Что я должна сделать?       Существо улыбнулось, обнажая ряд острых, игольчатых зубов.       — Смотри в зеркало, дитя. Смотри глубоко. Видишь своё отражение? Это не ты. Это идея тебя. Концепция. Возможность. Протяни руку и возьми её. Сделай своей.       Иветта повернулась к зеркалу. В его глубине она видела себя — но эта версия была совершенной, идеальной, без малейшего изъяна. Кожа была белее снега, глаза сияли нездешним светом, волосы переливались золотом.       Она протянула руку. Её отражение сделало то же самое. Их пальцы соприкоснулись через стекло — и Иветта почувствовала не холодную твёрдость, а тепло, словно касалась живой плоти.       А потом что-то изменилось. Словно невидимая сила потянула её вперёд, сквозь стекло. Не было боли, лишь странное ощущение — будто она разделяется на части, которые затем вновь соединяются, но уже в ином порядке. Когда всё закончилось, Иветта стояла перед зеркалом, но уже не видела в нём своего отражения. Лишь туманную дымку и силуэт существа, которое теперь стояло рядом с ней в комнате.       — Ты сделала первый шаг, — сказало оно. — Отдала часть своей человечности в обмен на частицу божественного безумия. Как тебе новое лицо?       Иветта посмотрела на свои руки — безупречно гладкие, с длинными тонкими пальцами, без малейшего изъяна или пятнышка. Она провела ими по своему лицу — гладкому, идеальному. В зеркале она видела уже не себя, а свою прежнюю версию — уродливую, с пятном на щеке и хромающей походкой.       — Что случилось? — спросила она, не узнавая собственный голос — мелодичный, словно серебряный колокольчик.       — Ты взяла красоту у своего отражения. Теперь оно носит твоё уродство. Смотри: ты прекрасна.       И действительно, она была прекрасна. Но было ещё кое-что. Мир вокруг изменился. Цвета стали ярче, контрасты — резче. Она видела узоры там, где раньше была лишь однотонная поверхность. Слышала музыку в шелесте ветра за окном. И самое главное — она чувствовала связи, невидимые нити, соединяющие все вещи в этом мире. Словно прежде она видела лишь отдельные точки, а теперь — целую сеть, паутину взаимосвязей.       — Это... — она запнулась, не находя слов. — Это прекрасно.       — Это только начало, — кивнуло существо. — Теперь тебе нужно уйти отсюда. Вскоре найдут тела твоих родителей. Тебя будут подозревать.       — Куда я пойду?       — В Вэйрест. — Существо указало когтистым пальцем на юго-восток. — Великий город у моря. Там наши братья и сёстры. Культ Блаженного Выбора. Они примут тебя, научат, помогут подняться по лестнице безумия. Помогут сохранить и приумножить твою красоту.       В ту ночь Иветта покинула замок Джагги верхом на лучшей лошади из отцовской конюшни. При ней был лишь небольшой мешочек с золотом — баронская казна, ключи от которой она сняла с пояса мёртвого отца — и зеркало, завёрнутое в бархатную ткань. Существо, назвавшееся Зеркальным Стражем, растворилось в воздухе, обещав встретить её в Вэйресте.

***

      Когда стража обнаружила тела барона и баронессы, Родрик из Джагги выказал все признаки горя и ярости, которые ожидались от наследника в такой ситуации. Он кричал, требовал найти убийцу, клялся отомстить. Но ни разу не упомянул сестру.       Когда командир стражи осторожно спросил, не могла ли леди Иветта быть причастна к трагедии, учитывая её исчезновение, Родрик категорически отверг эту мысль:       — Моя сестра слаба и хрома, — сказал он, сжимая кулаки. — Ей бы не хватило ни сил, ни духа на такое злодеяние. Скорее всего, её тоже убили — или, что ещё хуже, похитили. Ищите бандитов, разбойников, наёмников. Кто-то хотел уничтожить весь наш род.       Его пламенная речь убедила стражников. Поиски Иветты начались, но в ином направлении — как возможной жертвы, а не преступницы.       Когда Родрик остался один в кабинете отца, его лицо изменилось — с него сползла маска горя, обнажая выражение мрачного удовлетворения. Он налил себе бокал лучшего вина из отцовского погреба и сел в кресло, которое теперь принадлежало ему, как и весь замок, земли, титул.       Родрик знал больше, чем показывал. Он подслушивал разговоры Иветты с зеркалом, видел странные изменения в её поведении в последние дни перед убийством. Он догадывался, что она замышляет что-то отчаянное — побег или самоубийство, — но не предполагал, что она способна убить родителей.       И это было... идеально. Отец и мать мертвы, сестра исчезла и, вероятно, скоро будет найдена мёртвой — сама, или с его помощью, если она вздумает когда-нибудь вернуться. А он, Родрик из Джагги, теперь был полноправным владельцем баронства, пусть и небольшого, но своего. В девятнадцать лет — вместо того, чтобы ждать смерти отца, который мог прожить ещё хоть четверть века.       — Я недооценил тебя, сестрица, — пробормотал он, глядя на лунный свет, падающий на каменный пол. — Не думал, что у тебя хватит духа на убийство. Хотя... — он усмехнулся, — я приложил к этому немало усилий.       Поиски Иветты вскоре прекратились — в конце концов, кому нужна хромая девушка с уродливым лицом, которая, скорее всего, давно умерла?       Барон Родрик из Джагги правил своими небольшими владениями с той же холодной расчётливостью, с которой когда-то мучил сестру. Он был жёстоким, но умным правителем, и льстивым вассалом, понимающим, что процветающие подданные приносят больше налогов. При нём дороги стали безопаснее, урожаи — обильнее, а казна — полнее.       Родрик женился на дочери барона Хелвига, сестре Габриэля, нажил двоих детей и полностью забыл о своей давно пропавшей сестре. Вернее, почти забыл. Иногда, в особенно тёмные ночи, когда луна скрывалась за тучами, ему казалось, что в Зеркальной галерее, которую он приказал запереть сразу после исчезновения Иветты, слышится шёпот. Словно кто-то повторял его имя снова и снова, на разные лады, с интонациями от мольбы до угрозы.       Но это, конечно, были лишь причуды воображения.

***

      Культ Блаженного Выбора располагался в заброшенных катакомбах под старым храмом Юлианоса в северной части Вэйреста. Здесь, среди древних захоронений и забытых склепов, последователи Шеогората проводили свои ритуалы, принимали новых членов и постигали ступени безумия.       Иветту встретили как почётную гостью. Дралс Трижды-Проклятый, возглавлявший культ, сам провёл её по извилистым коридорам катакомб к центральному залу, где стоял огромный котёл из неизвестного металла. Вокруг котла были начертаны символы, похожие на те, что образовала кровь её родителей на шёлковых простынях в далёком замке Джагги.       Круг Безумных принял её как равную. Дралс Трижды-Проклятый, Каспар Многоглазый, Хаджар с двуцветным лицом и Ра'Джирр с четырьмя ушами — все они стали её братьями по безумию. Вместе они разрабатывали планы, проводили ритуалы и слушали голос своего Господина, доносящийся из глубин котла в центре зала.       — Наш Господин ждал тебя, — сказал Дралс, указывая на место в круге из пяти кресел вокруг котла. — Ты станешь пятой в Круге Безумных. Пятой и последней. Кругом без начала и конца.       В следующие месяцы Иветта прошла инициацию — серию ритуалов, призванных открыть её разум для влияния Шеогората. С каждым ритуалом она менялась — внешне и внутренне. Её глаза становились всё более светлыми, почти прозрачными, а зрачки вытягивались вертикально, как у кошки. Кожа бледнела, превращаясь в тонкий фарфоровый покров, сквозь который просвечивали голубые вены. Волосы приобрели оттенок спелой пшеницы, хотя от природы были тёмно-русыми.       Но эта красота требовала постоянных жертв. Настоящих, кровавых жертв. Иветта узнала, что её тело — всего лишь иллюзия, маска, которую нужно постоянно обновлять. Она стала охотиться на красивых девушек, забирая у них частички их внешности — прядь волос, изгиб губ, оттенок кожи. Через боль и кровь, через ритуалы, балансирующие на грани святотатства и высокого искусства, она создавала себя заново, как художник создаёт шедевр.       В своих личных покоях — сначала в тайном убежище культа, позже в её доме в Верхнем городе — Иветта оборудовала особую комнату. Стены, пол, потолок — всё было покрыто зеркалами. Здесь она проводила часы, рассматривая себя с разных углов, изучая каждый сантиметр кожи в поисках малейшего изъяна, исправляя его тут же — иногда магией, иногда скальпелем и иглой.       Каждое полнолуние она проводила ритуал обновления, для которого требовалась свежая кровь. Слуги не задавали вопросов, когда молодые девушки или юноши, приглашённые на частные приёмы леди Иветты, не возвращались домой. Вэйрест был портовым городом — люди исчезали постоянно, их тела находили в каналах или не находили вовсе.       Иветта раскрыла свой талант к манипуляциям. Обладая теперь нечеловеческой красотой и обострённым восприятием, она могла видеть слабости людей, их тайные страхи и желания. Используя это знание, она постепенно внедрилась в высшее общество Вэйреста, завоёвывая доверие аристократов и чиновников.       Она представлялась баронессой из Джагги — титулом, который формально принадлежал ей, хотя само баронство перешло к её брату, Родрику, после таинственного убийства их родителей. Никто не проверял её происхождение — её манеры, речь и внешность говорили сами за себя. К тому же, Вэйрест был далеко от Шорнхельма, и мало кто мог заподозрить самозванство.       Иветта знала, как использовать свою красоту. Её приглашали на балы и приёмы, где она очаровывала влиятельных мужчин, узнавала их секреты, а затем использовала эти знания для продвижения интересов культа. Она не гнушалась никакими средствами — от шантажа до соблазнения, от подкупа до убийства.       За семь лет она прошла путь от никому неизвестной провинциальной дворянки до фаворитки самого короля Вэйреста. Её красота стала легендарной — мужчины сходили с ума от любви к ней, женщины завидовали и подражали её стилю, а поэты посвящали ей сонеты, сравнивая с богинями или королевами древности.       Но близкие отношения с королем принесли неожиданный бонус — когда правитель искал советника по делам дворцовой безопасности, должность, требующую особого таланта к выявлению заговоров и интриг, выбор пал на леди Иветту из Джагги. Поговаривали, что король был настолько очарован ею, что готов был доверить ей половину королевства, если бы она попросила.       Этот пост дал ей доступ к городской страже, тайным службам, системе осведомителей. Информация всех видов стекалась теперь к ней. Она знала обо всём, что происходило в городе — от торговых сделок до тайных культов, от заговоров до романтических интриг. И всем этим она пользовалась ради своей главной цели — служения Шеогорату и поддержания своей сверхъестественной красоты, требовавшей всё больших жертв. Культ становился всё влиятельнее в Вэйресте. Их ритуалы — всё сложнее и масштабнее. С каждым полнолунием в заброшенных катакомбах собиралось всё больше адептов, жаждущих подняться по лестнице безумия, присоединиться к избранным, ступить на путь Блаженного Выбора.       И всё-таки Иветта чувствовала, что с каждым ритуалом обновления её красота становится всё более хрупкой. Всё чаще она замечала мелкие недостатки — морщинку у глаза, тусклость волос, пятнышко на коже — которые приходилось исправлять всё более сложными и кровавыми способами. Она начала бояться, что однажды ритуал не сработает, и тогда... что станет с ней? Вернётся ли уродство? Или она просто рассыплется в прах, как древняя мумия, лишённая магии, сохранявшей её?       Эти страхи грызли её изнутри, заставляя искать всё более экзотические источники красоты. Она собирала редчайшие ингредиенты — слёзы невинных, кровь девственниц, волосы новорождённых, пыльцу цветов, распускающихся раз в столетие. Её личные покои превратились в лабораторию красоты, где она экспериментировала с зельями и мазями, отварами и эссенциями, стремясь найти формулу вечного совершенства.       Через пять лет после бегства из Джагги Иветта ощутила, как её облик начинает тускнеть быстрее, словно отражение в запотевшем стекле. Ритуалы требовали всё больше крови, а эффект длился всё меньше. Однажды вечером, когда серёжки в её ушах звенели особенно тревожно, в дверь её покоев постучал Хаджар Двуцветный. Его разделённое надвое лицо казалось ещё более контрастным в сумеречном свете свечей. — Источник теряет силу, — произнёс он, не дожидаясь вопроса. — Твоя красота питается отражением уродства, запертого в Джагги. Но связь ослабевает с каждым днём. Хаджар опустился в кресло, его двухцветная борода дрожала, словно от внутреннего смеха, хотя лицо оставалось серьёзным. — Шеогорат поделился видением. Зеркало должно быть с тобой, а не просто связано на расстоянии. Оно — якорь твоей красоты в мире смертных.       Иветта слушала, чувствуя, как внутри нарастает паника — неужели всё, чего она достигла, всё, что построила в Вэйресте, может рассыпаться из-за куска амальгамы в старом замке?       — Но мой брат... — начала она.       — Твой брат будет сопротивляться, — кивнул Хаджар. — Он интуитивно чувствует силу зеркала, хоть и не понимает её природы. Каждую ночь он проходит мимо запертой галереи, касаясь замка, но не решаясь войти. Словно часть его знает, что внутри живёт что-то... ждущее.       Хаджар достал из складок своего одеяния маленький фиал с жидкостью цвета ночного неба.       — Это эссенция кошмаров, — пояснил он. — Капля этого зелья на подушку, и сознание жертвы раскроется для шёпота из-за грани. Но требуется проводник... кто-то, кто сможет говорить напрямую с его снами.       План был хитроумен и жесток, как всё, что исходило от Круга Безумных. Каспар Льен, с его дипломатическим статусом и безупречными манерами, отправился в Шорнхельм с официальной миссией — переговоры о торговых путях и пошлинах. Дорога вела его, как бы случайно, через баронство Джагги. Родрик, теперь барон, был польщён визитом имперского дипломата. Он не знал, что за обедом Каспар добавил в его вино несколько капель эссенции кошмаров.       Культ действовал слаженно, как единый организм. Пока Каспар находился в Джагги, поддерживая иллюзию дипломатической миссии, его личные слуги — юноши с серебряными иглами под ногтями — разбрелись по окрестным деревням. Они собирали волосы, обрезки ногтей, нитки с одежды барона — всё, что могло служить якорем для ритуала дальновидения.       В Вэйресте, в подземном святилище, Иветта провела три дня без пищи и воды, готовясь к ритуалу. Когда полнолуние достигло зенита, она погрузилась в транс, её сознание оторвалось от тела и устремилось через леса и горы к далёкому Джагги. Родрик уже видел первые кошмары — мутные, неясные видения, где тени обретали плоть, а мёртвые родители сидели за обеденным столом, с перерезанными глотками, из которых сочилась чёрная, как смола, кровь.       Каждую ночь Иветта являлась в его снах — сначала как смутная фигура в углу спальни, затем всё отчётливее. Она шептала ему о своём преступлении, о том, как её нож вошёл в горло отца, как мать смотрела на неё перед смертью с каким-то странным облегчением. Она рассказывала ему о зеркале, о том, как она провалилась в него, как заперлась в зазеркалье. И она обещала вернуться, обещала однажды ночью выйти из зеркала и закончить начатое – убить брата, его жену и детей.       Родрик сопротивлялся. Он обложил свою постель амулетами, купленными у странствующего знахаря. Зажигал свечи по всей комнате, не позволяя теням собираться в углах. Нанимал священников для очищения замка. Даже спал с кинжалом под подушкой — тем самым, которым когда-то дразнил сестру, угрожая отрезать ей уродливое ухо.       Но шёпот не прекращался. Теперь он преследовал его и днём — в скрипе половиц, в шелесте листьев за окном, в журчании воды в фонтане во дворе. «Я иду за тобой, брат. Я выйду из зеркала», — слышалось ему в шуме ветра в каминной трубе.       На исходе третьей недели слуги начали замечать перемены в господине. Барон разговаривал сам с собой, вздрагивал от малейшего шума, часами сидел, уставившись в одну точку. Бледный, с ввалившимися глазами и трясущимися руками, он стал похож на призрак самого себя. Слуги шептались о безумии, поразившем род Джагги, о проклятии, которое, должно быть, лежит на семье.       Каспар, вернувшийся погостить в Джагги на обратном пути, сочувственно качал головой и шептал вечерами заклинания, усиливающие действие эссенции кошмаров. Он расставлял по замку крошечные зеркальца — не больше ногтя, почти незаметные для обычного глаза. В них отражался не интерьер замка, а подземное святилище в Вэйресте, где Иветта, погружённая в транс, поддерживала постоянную связь с братом.       Жена Родрика, Эдельмира Хелвиг, сестра того самого Габриэля, что когда-то смеялся над падением Иветты с лошади, казалась единственным островком спокойствия в этом море безумия. Невысокая красивая женщина, с холодными глазами и тонкими губами, она наблюдала за медленным разрушением мужа с плохо скрываемым интересом. Втайне она отправляла письма своему отцу и королю Шорнхельма, намекая, что барон Джагги, возможно, потерял рассудок, и опека над его землями и двумя маленькими сыновьями, Торвальдом и Эсбьорном, вскоре должна оказаться в руках её семьи. Каспар перехватывал эти письма, показывал их Родрику, усиливая его паранойю. Дети, пятилетние близнецы с волосами цвета воронова крыла и глазами такими же холодными, как у матери, стали бояться отца, шарахаясь от его дёрганых движений и бессвязного бормотания.       В ночь полнолуния, когда луна стояла в зените, а тени казались особенно чёткими, Родрик сломался. Прямо посреди ужина он вскочил с места, опрокинув бокал с вином, и бросился в западное крыло замка, где находилась Зеркальная галерея. Слуги слышали звон разбиваемых замков, скрежет отодвигаемой мебели, которой была забаррикадирована дверь в галерею. А потом наступила тишина.       Утром Каспар обнаружил барона сидящим на полу галереи среди осколков разбитых зеркал. Все до единого были разбиты — кроме одного, старого, с потрескавшейся амальгамой по краям. Оно стояло нетронутым, завёрнутое в чёрную ткань. — Забери его, — прошептал Родрик, не поднимая глаз. — Передай ей. Пусть заберёт своё проклятье и никогда не возвращается.       Каспар не выказал удивления, лишь поклонился с идеальной вежливостью дипломата и бережно принял свёрток с зеркалом. Через три дня он был уже в Вэйресте, где Иветта, измождённая долгим ритуалом, но торжествующая, встретила его в своих покоях.       С тех пор зеркало всегда находилось в её личных покоях — единственное, что связывало её с истинной сущностью, заключённой по ту сторону серебристой поверхности. Каждое полнолуние она проводила перед ним долгие часы, разговаривая со своим отражением — уродливой девушкой с винным пятном на щеке. И с каждым ритуалом обновления связь между ними становилась всё прочнее, а красота Иветты — всё совершеннее и стабильнее.       Но даже с зеркалом рядом она чувствовала, что чего-то не хватает. Словно последний элемент головоломки, последний ингредиент формулы ускользал от неё. А затем до Круга Безумных дошли вести о золотом амулете в форме ворона, похищенном из особняка торговца Эсторна. Амулете, который, по слухам, принадлежал Ноктюрнал, Даэдрическому Принцу Ночи и извечной сопернице Шеогората.       Ра'Джирр, самый безумный из них и потому самый близкий к Шеогорату, впал в транс, передавая волю своего Господина. Он рассказал о древнем пророчестве, о части сущности Ноктюрнал, воплощённой в смертной девушке. Об Осколке, который мог стать ключом к великому изменению — к радикальной трансформации самой природы ночи.       Шеогорат желал этого Осколка. Желал использовать его для внесения безумия в само сердце ночи. Чтобы тьма стала непредсказуемой, переменчивой, как разум безумца. Чтобы тени не подчинялись больше единой воле, но действовали каждая по-своему, создавая хаос там, где прежде был порядок.       Но Иветта увидела в этом нечто большее. В состоянии своего особого безумия, она поняла: если часть сущности Даэдрического Принца может существовать в смертном теле, значит, есть способ обрести божественную красоту. Не иллюзию, которую нужно постоянно поддерживать кровавыми ритуалами, а настоящую, вечную, нетленную красоту. И Круг Безумных начал охоту. Охоту за Осколком. За девушкой-взломщицей, что сама не знала, кем была. За Лизетт.

***

      Леди Иветта стояла у окна своих дворцовых покоев, глядя на просыпающийся город. Первые лучи солнца золотили черепичные крыши, превращая серо-синий утренний Вэйрест в переливающийся янтарный мираж. Прилив отступал, обнажая влажный песок на городских пляжах. Рыбацкие лодки возвращались с ночного промысла, их паруса белели в утреннем свете, как крылья чаек.       — Мы найдём её, — произнёс Каспар, всё ещё стоявший позади неё. В своей человеческой форме, респектабельный дипломат от Имперского двора, он выглядел отстранённым и слегка скучающим. Но она знала, что под этой маской скрывается настоящий Каспар — безумный, жаждущий хаоса и разрушения. — Наши глаза повсюду. Наши уши слышат каждый шёпот в этом городе.       Иветта не ответила. Она вновь коснулась зеркала — старого, с потрескавшейся амальгамой по краям. Того самого, которое когда-то висело в галерее замка Джагги. Которое показало ей возможность красоты, а затем научило настоящей цене за неё.       В поверхности зеркала она увидела не своё совершенное лицо, а то, что скрывалось за ним — настоящую Иветту, с пурпурным пятном, искажающим правую половину лица, с печальными глазами, смотрящими из глубин отражения. Её истинное "я", запертое по ту сторону стекла, сохраняющее её уродство, пока она наслаждалась иллюзией красоты.       — Господин ждёт, — сказала она наконец, отводя взгляд от зеркала. — Осколок должен быть нашим до полнолуния. Любой ценой.       Она знала, о какой цене идёт речь. Шеогората интересовал хаос, вносимый в самые основы мироздания. Но для Иветты ставки были гораздо выше. Она видела в Осколке, в этой девушке с врождённым даром к взлому и призрачностью, шанс на настоящую, вечную, неиллюзорную красоту. Красоту, за которую не нужно будет платить кровью каждое полнолуние. Красоту, которая не исчезнет, если ритуал не будет проведён вовремя.       Каспар кивнул и беззвучно удалился, оставив её наедине с зеркалом. Иветта вглядывалась в его глубины, где её истинное лицо смотрело с мольбой и ненавистью одновременно. Лицо, которое могло бы быть её собственным, если бы не давняя сделка с существом из мира безумия.       «Осколок будет моим», — прошептала Иветта, и серьги, вплавленные в её уши, зазвенели в ответ тремя разными нотами, складываясь в мелодию, которую могла слышать только она. Мелодию безумия, шёпот Шеогората, обещание красоты, власти и свободы. Свободы от постоянного страха, что её истинное лицо однажды вырвется из зеркальной тюрьмы и займёт своё место на её черепе.       Леди Иветта улыбнулась — безупречно красивая, невозможно совершенная улыбка на лице, которое давно перестало быть человеческим. И в этой улыбке было обещание того, что город Вэйрест скоро узнает истинное значение слова "одержимость".