Пробуждение.

Сознание возвращалось медленно, словно сквозь толщу мутной воды. Веки, тяжелые как свинец, с трудом приподнялись, открывая взгляду низкие деревянные балки потолка. Незнакомые. Чужие. Где я? Воздух в комнате был насыщен ароматами дыма, кожи и чего-то еще - терпкого, явно мужского. Возможно, это запах крови или пота. Легкий скрип половиц заставил повернуть голову, и сразу же пришлось пожалеть об этом движении - все тело пронзила острая боль, будто сотни раскаленных игл впились в кожу. - Кен...пачи? - голос звучал чужим, хриплым от долгого молчания. Тени в углу комнаты шевельнулись. Массивная фигура отделилась от стены и тяжелыми шагами приблизилась к кровати. - Наконец-то очнулась. Его голос. Все тот же грубый бас, но без привычной насмешливой нотки. Попытка приподняться на локтях оказалась тщетной. Каждое движение отзывалось жгучей болью во всем теле, будто его пропустили через кузнечные мехи. - Не дергайся, - нахмурился он, скрестив на груди мощные руки. - Три дня без сознания была, а теперь мечешься. Три дня? Взгляд скользнул по комнате. Пространство было аскетичным до спартанства - грубые деревянные стены, массивный стол с выщербленной поверхностью, пара неказистых стульев. На стене аккуратно висели клинки, развешанные на кованых крюках. Его дом. - Где... - Мой дом, - фыркнул он, словно это было очевидно. - После твоей "Финальной искры" пол-города в пепел превратилось. Пришлось тащить тебя сюда. Он развернулся к камину, черпнул что-то из чугунка и протянул глиняную кружку. - Пей. Горячий бульон обжег губы, но оказался на удивление вкусным. - Ты... готовил? - удивленно выдохнула она. Кенпачи скривился, будто услышал что-то непристойное. - Чтобы ты не сдохла с голоду, пока я тебя выхаживаю, - пробурчал он, отворачиваясь, но она успела заметить, как его уши покраснели. Уголки губ непроизвольно дрогнули в улыбке. - Значит, выхаживал? Он резко обернулся, неприкрытый глаз сверкнул опасным блеском. - Заткнись и пей, - прорычал он, но в голосе не было настоящей злости. Она послушно сделала еще глоток, затем осторожно откинулась на подушку. - Спасибо, - прошептала почти неслышно. Он замер, затем неловко потер шею. - В следующий раз просто не выкладывайся до потери пульса, дура. Ее смех тут же превратился в болезненный хрип. -А знаешь..у финальной искры есть одно очень важное условие. Я могу использовать ее в состоянии банкая только если мой противник выдержал все мои предыдущие удары. Так что я впервые смогла воплотить в жизнь эту технику... - она говорила тихо и медленно, смущённо опустив голову - благодаря тебе. Кенпачи покачал головой, но в уголках его губ дрогнуло нечто, очень похожее на улыбку. Девушка расслабила плечи и устремила свой взгляд на мужчину, облизывая губы. В голове пронеслось мимолётное "как же он хорош..". Она слегка сжала бедра, пытаясь поудобнее устроится в этой маленькой кровати, больше похожей на скамью, обетнутую простынями, как вдруг...внезапно осознала свое положение. Голая. Абсолютно. Щёки вспыхнули жарким румянцем, но отвести взгляд не получилось. Кенпачи стоял перед ней, освещённый колеблющимся светом камина, его тело было шедевром. Каждый мускул, каждый шрам — всё говорило о бесчисленных битвах, о ярости, которая кипела в его крови. Она прикусила губу, чувствуя растекающееся между бёдер тепло. Нужно отвлечься. Катана бросила взгляд в сторону, к интерьеру комнаты. Комната была простой, даже грубоватой — деревянные стены, потрескавшиеся от времени, массивный стол с глубокими царапинами, словно его использовали не только для еды, но и для тренировок. На стене висело оружие — клинки, топоры, пара мечей, всё аккуратно развешанное, несмотря на явное отсутствие заботы о красоте. Но в углу... Кровать. Она не вписывалась сюда. Массивная, широкая, с резными деревянными столбами и тёмно-красным балдахином, она выглядела слишком роскошной для этого места. Покрывало из плотной ткани, подушки, которых явно было больше, чем нужно одному человеку... Это была кровать не для сна. Для чего-то другого. Катана почувствовала, как сердце забилось ещё чаще. — Нравится? Голос Кенпачи прозвучал прямо над ухом. Он оказался слишком близко, его дыхание обжигало кожу. — Я её... не ожидала здесь увидеть, — прошептала она, сжимая простыню в кулаках. Он хрипло рассмеялся. — Не часто пользуюсь. Но... случается. Он медленно подошёл к огромной кровати. Его рука опустилась на изголовье, пальцы сжали резную древесину. — Может, испытаем её? И в его голосе было ровно то, о чём она думала.. Горло пересохло в одно мгновение, губы, уже израненные собственными зубами, снова прикушены — на этот раз до медного привкуса крови. Воспоминание вспыхнуло, как удар молнии: его губы, грубые, властные, захватившие её с яростью, которая сожгла все мысли. Сердце — бешеный молот в груди. Жар разлился под кожей, кровь гудела в висках. Она никак не могла оторвать свой взгляд от этой кровати. Большой. Роскошный. Неприлично явный намёк. И он заметил. Кенпачи медленно повернулся, глаз сверкнули опасным блеском. — Помнишь тот первый поцелуй?.. - он будто прочитал ее мысли. Его голос опустился ниже, приглушённый, но от этого только опаснее. Он делает шаг. Ещё шаг. Приближается и каждое движение ощущается словно удар — тяжёлый, неумолимый, лишающий дыхания. — Ты тогда не испугалась. Ещё шаг. — Не оттолкнула. Ещё ближе. — А сейчас?.. Он наклонился и оказался вплотную. Его ладонь грубо обхватила её подбородок, заставляя поднять голову. — Испугаешься теперь? Его дыхание обожгло истерзанные губы. И она знала — нет. Ни за что. Девушку переполнило нечто неистовое, дикое, неконтролируемое. Вкус его губ - грубый, солёный от крови и пота - всё ещё горел на её языке, но этого было мало. Она хотела большего. И не стала ждать. Её взгляд встретился с его - без стыда, без уловок, только всепоглощающий голод. - Дзараки... - её голос звучал хрипло, как предгрозовой гром. И потом - она набросилась. Её губы впились в его со всей яростью, накопленной за годы одиночества. Зубы стукнулись, язык пробрался вперёд, требуя, забирая, не оставляя ему шанса отступить. Он зарычал - не в гневе, а в ответном голоде. Его руки впились в её бёдра, поднимая ее с кушетки, прижимая к себе так, что рёбра заныли от давления. Кенпачи, удерживая ее на руках, направился в сторону кровати. Они рухнули, словно в пропасть. Древние доски застонали под их весом, а резные драконы на столбах будто ожили, сверкая в огне камина. Катана не отпускала его губ. Её пальцы впились в его волосы, тянули, заставляя глубже отвечать на поцелуй. Она чувствовала, как его руки скользят по её коже, оставляя ожоги, похожие на следы молний. - Ты... чертовски... прекрасна... - он прорычал между поцелуями, его голос дрожал от напряжения. Она ответила не словами, а укусом в нижнюю губу, заставляя его рыкнуть и ещё сильнее вжать её в матрас. Это был не поцелуй. Это была битва. И ни один из них не собирался сдаваться...пока что. Ее тело все ещё пронзала боль от прошедшего сражения, но, смешиваясь с возбуждением, она приносила какое-то животное удовлетворение. Девушка потянулась к поясу его штанов дрожащими пальцами, но её запястья были резко перехвачены. Кенпачи не просто остановил её - он захватил, его пальцы сомкнулись вокруг тонких костей с такой силой, что под кожей тут же проступили красные следы. Он разорвал поцелуй с влажным звуком, оттянувшись ровно настолько, чтобы она могла видеть его глаз - тёмный, расширенныеэй зрачок, окружённый зеленым кольцом радужки. В этом взгляде читалось всё: и восхищение их химией, и железная воля, и обещание абсолютного доминирования. — Мне нравится, как ты играешь, но ты проиграла — его голос прокатился по её коже густыми вибрациями, — теперь правила устанавливаю я. Один резкий рывок — и она оказалась на спине, вдавленная в матрас всей его массой. Его движения были отточены годами практики: левая рука заломила её запястья над головой, правая принялась исследовать тело с мучительной медлительностью. Когда его ладонь скользнула по талии, Катана выгнулась со стоном. Пальцы оставляли на коже горящие следы, будто рисовали невидимые руны там, где только что прошли. — Мне нравится, когда ты такая...беззащитная, — его шёпот обжёг ухо, заставив её содрогнуться. Он специально растягивал моменты, позволяя ей прочувствовать каждый аспект своей власти — грубую силу рук, подавляющий вес тела, неумолимый ритм дыхания, бьющегося в унисон с её собственным. И когда его зубы впились в место соединения шеи и плеча, срывая с ее губ протяжный стон, она поняла — это не просто обладание. Это клеймение. Его голос гулом отдавался в висках, проникая глубже сознания, прямо в подкорку, где живут самые базовые инстинкты. Каждая клетка тела кричала о подчинении, о необходимости раствориться в этом моменте без остатка. — Кенпачи... — её голос сорвался в хриплый шёпот, когда его пальцы скользнули ниже, к чувствительной внутренней поверхности бёдер. Он укусил её снова — резко, почти жестоко, заставив выгнуться с громким, прерывистым стоном. Губы сами собой разомкнулись, и на язык хлынул тёплый, металлический привкус крови. Ноги судорожно обвили его бёдра, притягивая ближе, ещё ближе, пока каждый мускул его тела не впечатался в неё. — Ты... так отчаянно цепляешься... — он провёл языком по её шее, чувствуя, как под кожей бешено стучит пульс. — Но это не то, чего я хочу. Его рука резко оторвалась от её тела, оставив кожу горящей. — Я хочу слышать, как ты просишь. Он отстранился и вста, оставив её пустой, дрожащей, невыносимо одинокой посреди этой огромной кровати. — Скажи. Его голос приказывал, но в нём было и обещание — если она сломается, если попросит, он даст ей всё, что она может выдержать. — Пожалуйста... — вырвалось у неё, голос сорванный, дрожащий от желания. — Пожалуйста, Кенпачи... Он зарычал — низко, по-звериному — скинул с себя одежду, навис над девушкой, устремив взгляд в ее глаза и вошёл внутрь единым движением, разрывая всё напряжение, всю агонию ожидания одним резким толчком. Она закричала — не от боли, а от наконец-то найденного удовлетворения. Он входил в нее с яростью, будто хотел пронзить насквозь. Каждый толчок отзывался глухим стуком спинки кровати о стены, смешанным с хриплым дыханием. Его пальцы впивались в бедра, оставляя багровые отпечатки, а зубы метили шею и плечи кровавыми укусами. - Ты будешь.. - его голос, хриплый от напряжения, обжег ухо. - ...принадлежать только мне? Она не могла ответить - только закинула голову назад, когда очередной толчок вырвал у нее сдавленный вскрик. Ее ноги дрожали, обвитые вокруг его поясницы, пальцы впились в его спину, оставляя царапины. Он смеялся, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как её тело отказывается подчиняться ей, но повинуется только ему. — Вот так лучше, — прошипел он, наклоняясь, чтобы забрать ещё один поцелуй, ещё один вздох, ещё один стон. Он постепенно ускорялся, движения стали резче, глубже. В какой-то момент их рэйацу вспыхнули, смешиваясь в бешеном танце - молнии Катаны сплетались с кровавым сиянием Кенпачи, озаряя комнату всполохами энергии. - Ты вся дрожишь, - прошептал он, впиваясь зубами в ее плечо. Он упивался ее повиновением, ее беспомощностью, не замечая собственную дрожь. - моя.. Ее ответом был лишь прерывистый стон, когда волна удовольствия накрыла с головой. Он последовал за ней почти сразу, с глухим рыком вдавливая ее в матрас, пока их тела не сковала последняя судорога наслаждения. Они замерли, сплетенные воедино, покрытые потом, кровью и следами страсти. Кенпачи тяжело дышал ей в шею, одна рука все еще сжимала ее бедро, будто даже сейчас он боялся ее отпустить. Никаких слов больше не было нужно. Игра была окончена. Осталась только реальность — грубая, влажная, неистовая. И они отдались ей целиком. Катана медленно приходит в себя, её тело будто вывернуто наизнанку — каждая мышца ноет, каждый синяк, каждая царапина напоминает о том, как он с ней обошёлся. Но странное дело — боль не раздражает. Наоборот, она приятно щекочет нервы, заставляя её снова сжимать бедра, вспоминая его хватку, его зубы на своей шее, его голос, рычавший ей прямо в губы: Ты моя. Она поворачивает голову — а он уже смотрит. Его взгляд - дикий, невыспавшийся, но удовлетворённый, будто хищник, наконец загнавший добычу в угол. — Проснулась, — его голос хриплый, с утра ещё грубее обычного. — Три дня вырублена была, а как очнулась — сразу на шею кинулась. Думала, справишься? Он смеётся, низко, похабно, и его рука — огромная, в шрамах — ложится ей на горло, не сдавливая, просто напоминая. — Ну что, молния... Готова повторить? И она понимает — это не вопрос. Это приказ. Ее губы растягиваются в медленной, хищной улыбке. Сердце пропускает удар, его ладонь - тяжелая, шершавая - ложится на шею, большие пальцы нежно проводят по пульсирующей вене. Между бедер пробегает предательская дрожь, тепло разливается по животу. Она медленно проводит языком по нижней губе, не сводя с него затуманенных, полных желания глаз. - Доброе утро, мой повелитель, - голос звучит хрипло после вчерашнего, но в нем нет ни капли насмешки - только чистая, почти животная покорность. Ее пальцы скользят по его груди, ощущая под ладонью рельеф мощных мышц и шрамы - карту их страстей. Его глаз вспыхивает, как раскалённый уголь, а ухмылка становится ещё шире — хищной, ненасытной. Он чувствует, как её тело реагирует на него, и это заводит его ещё сильнее. —Доброе утро?.. Он перекатывается сверху, всей своей массивной тяжестью прижимая её к матрасу, и его голос становится густым, как мёд, но с остротой стали: -Ты думаешь, я позволю тебе просто поздороваться и всё?.. Его зубы впиваются в её плечо — нежно, но с намёком, с обещанием боли, которая перерастёт в удовольствие. - Ты так прекрасно выглядишь, когда не можешь противиться мне, - его голос, еще хриплый от сна, звучит как скрежет стали по камню. Одна ладонь скользит ниже, сжимая ее бедро с такой силой, что завтра останется очередной синяк, как бы напоминая, чья она теперь. Другая все еще на её шее слегка сжимается, заставляя её выгнуться. —Ты проснулась — значит, мы только начинаем. Она лишь впивается дрожащими губами в его губы, всем телом выражая согласие. Утро только начинается, а они уже знают - сегодня снова будет день, когда она полностью растворится в его власти. Хриплый смех гремит прямо в её губы, горячий и влажный, как предгрозовой воздух. Он чувствует её дрожь, её готовность, её ненасытность — и отвечает тем же. —Так... Ты любишь это... Его пальцы впиваются в её бёдра, оставляя свежие синяки поверх вчерашних, а зубы скользят по её шее, смыкаясь там, где кожа особенно нежная. Она вздрагивает — он смеётся. Она стонет — он кусает. —Кричи громче... Пусть все знают, что ты принадлежишь мне! И когда она в очередной раз взвизгивает, он захватывает её губы своим ртом, заглушая звук. Она неразборчиво шепчет "ещё" сквозь поцелуй и его хватка становится ещё жёстче, ещё безжалостнее — будто он хочет не просто обладать ею, а выжечь себя в её памяти навсегда. Боль и желание сплетаются воедино, волнами поглощая сознание девушки, пока оно не растворяется полностью. — На колени, — его голос звучит как приказ, низкий, властный, не терпящий возражений. И она повинуется — мгновенно, без колебаний, падая перед ним на колени, взгляд снизу вверх, полный обожания и жажды. — Кенпачи... — её голос дрожит, губы прилипают к его бедру, зубы слегка впиваются в кожу, оставляя след. Он наклоняется, хватает её за волосы, откидывает голову назад, заставляя смотреть на него — его взгляд, горящий жестоким удовольствием. — Ты просила ещё? Она кивает с трудом, задыхаясь, её тело дрожит и жаждет большего — Тогда умоляй. — Прошу... — её голос сорван, прерывист. — Умоляю, возьми меня.. Он больше не заставляет ее ждать. Кенпачи подхватывает ее за бедра и выпрямляется — резкий толчок — и он входит в неё глубоко, жестоко, наполняя до предела. Её глаза широко раскрываются, губы разомкнуты в немом крике, тело выгибается, принимая его огромный член без остатка. — Моя, — его рык разрывает тишину, пальцы впиваются в её бёдра, оставляя синяки - отметины его власти. Она не может ответить — только стонет, кричит, захлёбывается наслаждением, когда он двигается, поглощая ее целиком, без пощады. Её сознание уплывает, остаётся только он — его руки, его зубы, его голос, приказывающий, требующий, заставляющий её сгорать. И она сгорает. Его рёв триумфа сливается с её воплем, когда он вгоняет себя в неё до предела, до дрожи, до предсмертного хрипа в её горле. Каждый толчок — как удар мечом, каждый захват его пальцев — как кандалы. Она уже не просто подчинена — она сломана, пересоздана, переплавлена в его огне. —Моя... — его рычание звучит как приговор, как молитва, как единственная правда. Она не просто согласна — она его боготворит. Её ногти впиваются в его спину, но не чтобы оттолкнуть — чтобы притянуть его ещё ближе. Её голос сорван в хрип, но губы всё ещё шепчут: —Твоя.. Твоя.. Твоя.. Он наслаждается этим. Каждой её судорогой, каждой слезой, каждым предательским сжатием её тела вокруг него. Это не просто секс — это ритуал. И он не остановится, пока не убедится, что она навсегда запомнит — кому она принадлежит. Даже если ей придётся умереть... Особенно — если придётся. Катана выгибается всем телом, он владеет ею с первобытной, почти разрушительной силой. Губы приоткрыты в немом стоне, глаза закатываются от переизбытка ощущений — каждый толчок будто прожигает ее насквозь, оставляя только этот дикий, животный восторг. —Д-зараки... Ее голос срывается в хриплый визг, когда он намеренно замедляется, доводя до исступления. Она безумствует — бедра дрожат, пытаясь поймать его ритм, ноги обвивают его талию, умоляя проникнуть еще глубже, настаивая на большей жестокости. —Не... не останавливайся, пожалуйста.. Она кусает его плечо, оставляя кровавые полумесяцы, но он только рычит в ответ и вгоняет в нее себя с новой силой, выбивая из легких воздух. Ее тело уже не слушается — конвульсии удовольствия сотрясают ее, она цепляется за него, как утопающая, боясь, что это закончится. А когда он наконец доводит ее до края, она взрывается — тихим, надрывным криком, слезами на щеках, судорогами, которые кажутся бесконечными. Но даже тогда, в полной прострации, ее руки тянутся к нему, губы шепчут: —Еще... еще...твоя... Кенпачи приглушенно хрипит, чувствуя, как ее тело сжимается вокруг него в финальных судорогах. Его пальцы впиваются в ее бедра, оставляя свежие синяки поверх вчерашних, а зубы скользят по ее мокрому плечу, истерзанному плечу. Он позволяет себе еще несколько глубоких, медленных толчков, растягивая ее экстаз, наслаждаясь тем, как она слабо вздрагивает, уже перегруженная ощущениями. Потом, с низким рыком заканчивает — заполняя ее собой, горячим и влажным, помечая, как зверь метит территорию. —Так и знал, — его голос хриплый, довольный, — что из тебя получится отличная игрушка. Он откидывается на спину, вальяжно раскинув руки, и громко произносит. —Черт. Давно меня так хорошо не развлекали. Он лениво поворачивает голову, изучая ее — растрепанную, в синяках, в следах их ночи. И вдруг... хлопает ее по заднице так, что эхо разносится по комнате. Ее протяжный стон заставляет его хищно улыбнуться, но он возвращает самоконтроль, ощущая дикий голод. —Эй, молния. Ты еще живая там? Ухмылка. Потом он встает — мышцы играют под шрамами, походка чуть расслабленная, но все еще хищная. Тянется к хаори, накинутому на стул и бормочет: —Ладно, хватит валяться. Пойдем жрать. А то ты после вчерашнего наверное пустая, как банка саке. Он даже не спрашивает, хочет ли она завтракать. Просто ждет, чтобы она пошла за ним — потому что знает: она уже не сможет отказать. Ни в чем. И ему это нравится.