ПОСЛЕ

Весна сорок пятого была расплатой. Настолько очевидной, что мысли о благополучии с грохотом рассыпались, как бурные волны о берег. Весна эта была сырой и беспомощно злой. Всё выло итогом войны, но вокруг по-прежнему дышало порохом и кровью, грязью и гарью. Немцы отходили. Русские наступали. Флаги прежних лохмотьями качались на колючем ветру, но они вдруг остались — те, кто мог выживать при любых людях и временах. Остаться было искусством. Дом, в котором теперь обитала Елена, когда-то принадлежал раскулаченному дворянину. Большой, с высокими выбеленными потолками и добротной печью. Там засел штаб вермахта. Теперь — коменданта, полицая, Гриши Зубого. Комендант спал с Еленой с самого начала войны, чтобы не быть со своей «советской» женой. Елена терпела его, чтобы не оказаться в рядах нищих и опальных: просто могла быть другой. Всё честно. Елена хорошо знала, что о ней говорят. Что бросают взгляды. Женщины — с ненавистью, мужчины — с недоверием. Они при первой возможности сдадут ее советской власти - и будут правы. Поэтому девушка всегда была чуть быстрее, чуть точнее. Лена смотрела на них с таким лицом, будто знала, кто из них ворует муку, а кто спит с женой кузнеца. И вправду знала - они живут, как могут. В тот день она направлялась к вокзалу. Инстинкт. Грохот. Учащенное сердцебиение и даже попранная гордость - не имели смысла. Там было шумно — составы, беготня, люди, паника. Так было не всегда. Когда то тут был только крик отчаяния и немецкое слово. И среди всего этого бесцветного человеческого потока — он. Как пламя. Вольфганг. В выцветшей форме без погон и опознавательных знаков. Немец. Тот, кто уже проиграл. Он всё ещё держался — сумрачный, собранный, с русской женой и маленьким ребёнком за плечом. Елена видела: он не знает, куда идти. Он не знал, выживет ли. Выживут ли они. Елена медленно подошла к нему. Без приветствий. Без иллюзии счастья. — Пойдём. — сказала она холодно, - Не останавливаясь. Он пошёл. Конечно. Он всегда шел за ней. Они шли через разрушенные стены домов, обходя людные места. Она вела его, как загнанного зверя. Елена знала каждый сарай, каждый сломанный забор. Они не говорили. Что тут скажешь? В доме девушка закрыла ставни, заперла дверь. Быстро, аккуратно и слишком автоматически. Кинула ему мужскую одежду — штаны, свитер, пальто. — Живо. — коротко, как команда на атаку. Он разделся. Медленно. Почти церемониально. Пуговица за пуговицей, рукав за рукавом. Она смотрела. На его китель, на ремень, на крест на его груди. На тело, которое ещё недавно было в ее объятиях, а теперь — только тень былого офицера. Он оделся. Девушка выхватила немецкую форму. — В печку. — сказала Елена. Форма не хотела гореть. Плотная ткань, пуговицы трещали, шерсть противно воняла. Ей пришлось мигом открыть окно. Хотя Гриша все равно учует. Перед уходом он встал у двери, нависая. Немного колебался — впервые за всё это время. Елена подошла вплотную. Схватила за ворот свитера с чужого плеча. — Молчи. Черт бы тебя побрал, только молчи. Резко, бесцеремонно она поцеловала его. Не губами — одним только прощанием и прощением. В небесных глазах у него не было благодарности. Было понимание. Он ушёл. Не обернулся. И правильно сделал. Через час появился комендант, кромко отстукивая сапогами по лестнице. Пьяный. Сердитый. Досадный — Ты где была, дрянь?— прокричал ещё в сенях. Девушка подалась к нему медленно, спокойно. — Тут. Где мне быть? Он пытался схватить ее, взять, прижать к стене. Елена же поставила стакан с самогоном. Он отступил, споткнулся, выругался. Хрюкнул. Поверил. Или сделал вид. — Последний поезд отошел сегодня, забитый доверху. Сам видел, всего сброду полно. Но мы с тобой, - мужик ударил кулаком по столу с ехидным смешком, - одна ты сгниешь, крыса немецкая. Если б не я… — Если бы не ты, я не работала на них, - девушка перебила его, держа сигарету в дрожащих пальцах, — Сначала отца, потом меня. Ещё и своей шлюхой сделал. Не тебе меня судить. — Дрянь ты. И вся семья твоя. Спас я вас всех, от петли. От прошлого. От будущего. Хотя, папаша твой дельно штопал немчуру, почти благородное дело. Но ты - просто канцелярская крыса. Ох, повеселится с тобой красный брат. Елена ничего не ответила, только подлила Грише самогону в мутный стакан. Он отхлебнул в последний раз. Через мгновение раздался глухой выстрел. Гильза звонко стукнулась о половицу. Мужик качнулся на стуле и рухнул навзничь с широко открытыми глазами. — Сам говорил, что не надо оставлять свидетелей. Через два дня Елена с отцом уехали советским поездном. Под другими именами и судьбами. Документы сделали заранее. С комендантом попрощались деликатно. Его тело подожгли вместе с домом. Всё уже было позади. Девушка не обронила ни единой слезы, смотря из окна поезда на исчезающие виды прежде оккупированного городка. Не страдала. Не сожалела. Старалась просто забыть, стереть. Елена спасла его, потому что хотела, чтобы он жил. Не для него, не для дочки, не для мира без войны. А для себя самой. Чтобы знать — он где-то есть. Что он помнит. Что девушка с холодным серым взглядом — не пустое место. Любовь? Невозможно. Но не то, о чем пишут в книгах. Эта привязанность— как острый нож в кармане. Быстрее заколет самого владельца, чем спасет.