ДО

Холод проникает сквозь стены штаба немецкого гарнизона восточной оккупационной зоны. Осень сорок второго. Уголь экономят, еды нет. Нет ничего, кроме мельтишившего фельдеграу, марок на местном рынке, воя и стекол в окнах, затянутых промасленной бумагой. Сдержанная блондинка сидела за резным дубовым столом, разбирала бумаги немецкого коменданта. На ней был темный жакет с чужого плеча, собранность в каждом движении. Она знала, как продать свои умения им, знала, как себя подать. Для солдат грязного вермахта Елена была просто «Fräulein aus dem Büro». Для остальных — девушка, которая может достать товар, еду, бумагу и шанс на жизнь — вычеркнуть фамилию из списка на депортацию, или того хуже. Они приходили и уходили. Люди и военные. Болтали, строили из себя героев. Елену не брали за душу их тошнотворные истории с полей. Ей нужны были только положения дел, четкие связи, имена, на которых держалось всё. Все ее и ее отца выживание. В тот день дверь в глухое помещение открылась без стука. Он вошёл — так вольно, не хвастливо, уверенно и естественно. Как будто знал, что имеет право: быть главным везде, куда б ни пришел. Высокий, но искаженный хромотой — рана, видимо. Лицо как высеченное из камня, но усталое, затянутое пеленой раздумья. Форма аккуратная, значит не с полей. Не фронтовик. Тыловой. Пахло хорошими сигаретами, не кровью и порохом. — Оберст-лейтенант Вольфганг Лагер, — сказал он, не разглядывая помещение. — Командир инженерного батальона. Прибыл по вопросу поставок стройматериала и доступа к мастерской в вашем, нашем, городке. Медленно оглядев незваного гостя, Елена обратила внимание на погоны и сапоги. По привычке. — Ваш запрос через комендатуру уже третий за неделю. — сказала девушка, обратившись обратно к бумагам, — Инвентаря нет. Да и мастерская теперь снабжает пехотную часть. Он смотрел внимательно. Не хамил, не бросался злобными словами. Молчал. Его изумила такая наглость, смешанная с усталой уверенностью. — Но если вы найдёте кого-то, кто подпишет перераспределение, — Елена наклонилась вперёд, — возможно, и вопрос решится. Оторопь. Он кивнул, усмехнулся, едва заметно улыбнувшись уголками губ. — То есть мне нужно искать того, кто ближе к вашей милости, чем я? — Лучше — не ближе, а полезнее. — ответила девушка ровно, даже легкомысленно. Оберстлейтенант подошел ближе столу, достал бумаги. Чёткие схемы, аккуратные чертежи. — Я строю мост. Без него наши обозы увязнут в грязи. Без древесины я не дострою. Без мастерской — не починю технику. Если вам нравится перебирать донесения на промокшей бумаге — ваше право. Но если вы хотите, чтобы штаб продолжал работать —передайте это вашему коменданту. — он подвинул лист. Просто молча встав, девушка направилась к двери. — Пройдём в кабинет коменданта. Там и решим. Он кивнул. И пошёл за помощницей. Всего неделю спустя мост был почти готов. А через две оберстлейтенант приходил в штаб не по делам. Елена всё ещё не называла его по имени. Он — не спрашивал ее. Они нутром угадывали, кто есть кто здесь. А ей и не нужны были слова. Лагер не делал вид, что спасает мир, побеждает врага и приближает победу родины. Они оба строили, выживали, подстраивались. Как звери в чуждой стороне обитания. И в этом — девушка впервые ощутила, что кто-то видит ее не как прислугу, не как шлюху и не как предательницу. А просто человека. И потому Елена пустила его в дом. Не в сердце — туда у нее никто не входил. Но в дом. В дом, где жила ещё одна, когда к ней не заходил Григорий. Пока всё не пошло под откос. --- Зимняя ночь выдалась слишком звонкой от мороза, печка скупо грела. Сквозняком гремела форточка. Собаки завывали снаружи, заглушая посторонний неочевидный шум. Он пришёл почти в полночь. Незваный, но как будто путь сюда был начертан ещё давно. Дверь не заперта — тут свой язык доверия. Шум шагов, трость — его рана на ноге стала ещё хуже из-за работ на морозе. Он не стучал. Просто вошёл. Так же резко, как в первый раз. На Елене была лишь мужская рубашка. С немецкого плеча. Чистая, пахнущая дегтем и мылом. Волосы все так же затянуты. Ждала, не могла не ждать. Он прошёл на кухню, снял шинель, усыпанную снегом. Ни слов. Остановился у печки, глядя на огонь. — Выпить есть? — спросил немец. Девушка даже не кивнула, просто достала бутылку. Налили. Выпили. Он сел, молча смотря на обвинительную простоту девушки. Она изучала его пристально. Каждую деталь. Долго. Напряжение было не любовным — оно было природным. Как перед дракой. Или сделкой. Или смертью. Убийством. Крахом. — Почему ты избегаешь меня? — произнес он, наконец. — Я остерегаюсь того, кто ранен. — ответила она без тени смущения, — А живых тут давно нет. А когда ты одновременно все и ничто, то и бояться уже нечем. Да и к тому же, подраненный зверь сильнее борется за существование. Оберстлейтенант усмехнулся. Не оскорбился. Вообще весь он как будто ожил из окаменелости, выбрался наружу из своего мундира — И всё же ты одна. — добавил Лагер. — Так проще. — Тебе? — хмуро уточнил немец. — Всем, — ответила Елена. Поднявшись с места, девушка подошла ближе. Взяла его за руку — та была горячей, крепкой. Елена потянула его за собой, вглубь дома. Он не сопротивлялся. Не торопился. У него не было необходимости доказывать свою власть перед девчонкой из оккупационной зоны. У Елены — подчиняться. Лицемерить. Делать что то для цели. Когда они оказались в спальне, девушка повернулась к немцу, расстегнула пуговицы его рубашки — медленно, без соблазна. Просто жест. Как снимают перчатки перед боем. Он тоже был немногословен. Ласк не было. Всё было несдержанным, долгожданным, почти грубым. Без демонстративной ноты подчинения. Как будто они оба договорились заранее, что это — просто акт. Без послевкусия. Без поцелуев. Только кожа, тепло, жизнь. — Ты не спросишь, что это было? — сказал мужчина в пустоту. — Я не задаю вопросов, на которые не хочу ответов. — ответила девушка. Оберстлейтенант уснул быстро, зарывшись лицом в подушку. Елена же не спала. Смотрела ввысь потолка и думала: если он погибнет — я ничего не потеряю. Если выживет — его власть. А выбор — это всегда власть. Год истлел в коротких ночных встречах. В беспощадной глуши человеческого сердца не стало ничего дороже, чем это краткое тепло без вторичной выгоды. Намного честнее и намного беспощадней. Он снова пришёл поздно. Разложив принесенный ужин, — хлеб, мясо, последняя бутылка французского коньяка, Елена будто ощутила, что именно коньяк тут не просто так. Лагер зашёл в дом, сбросил шинель у самой двери. — Хромаешь сильнее. — заметила Елена — Не страшно. — коротко ответил он. Сел за стол. Ел молча. Она — напротив. Друг с другом они не играли в семейность, но всё в них её напоминало. Только без тепла. Без трепета. Без будущего. Рядом — да. Вместе — нет. — Я слышала, вашу колонну перебросили на юг? — тревожно спросила девушка. Он строго посмотрел. С минуту помолчав, все-таки признался — Слухи ходят быстро. — Я — не слух. Я их собираю. Он не доел, отодвинул тарелку. Открыл бутылку с алкоголем и сделал глоток. Второй. — Через неделю меня тут не будет. Может — навсегда. Пауза. Елена дрогнула всем телом. Жар в висках, кровь в горле. Ее рука потянулась к коньяку. Отпив прилично, она отерла губы рукавом. — Плохо или хорошо? — Не знаю. — он смотрел сквозь, задумавшись о своем. — А ты? Она поднялась, обогнула стол, наклонилась и отпила ещё. — Я не делаю ставку на тех, кто может не вернуться. — А если вернусь? — Тогда поговорим. Если ещё будет о чём. Он усмехнулся, с горечью. Елена стояла ближе, чем нужно. Вольфганг всё ещё сидел. И всё ещё молчал. Положила руку на его плечо, Елена сжала ладонь. — У тебя есть два варианта. — сказала я. — Либо ты уйдёшь отсюда и будешь помнить меня так, как хочется тебе. Либо останешься ещё одну ночь — и будешь помнить меня так, как запомню тебя я. Он поднялся. Медленно. Подошёл, взял ее бледное лицо в руки. Почти трепетно. — Я боюсь, что ты не переживешь эту чёртову войну. И я ничего не смогу с этим сделать, — выдохнул он, с болью потупив глаза в пол. Елена поцеловала его резко. Чтобы не выдать подходившее рыдание, вой. — Тогда не перепутай меня ни с какой другой. Ночью девушка проснулась от его дыхания. Оберстлейтенант спал, уткнувшись лбом в ее ключицу. И Елена вдруг поняла — ей невыносимо будет, если он не вернётся. Она сжала его пальцы. Впервые — не для контроля, а чтобы проверить: живой. Рядом. Слишком поздно. Девушка уже поставила на него ставку. А война не любит тех, кто ставит по сердцу. Год пустой глухоты там, где должен прослеживаться пульс. Елена сидела на краю кровати, босая, в бесцветном платье. За окном очередной бесполезный рассвет, но день ещё не начался. Офицер стоял у двери. Уже в форме. С вещмешком. На этот раз — без лишних слов. — Мы уходим к вечеру. Я должен быть на станции до полудня. — выговорил он сухо. Елена кивнула. Всё знала заранее. У него глаза были уставшие. Он плохо спал. Она не спала вообще. — Ты не будешь провожать? — спросил он. — Нет. — отчеканила девушка. Просто и точно. Она не провожает — отпускает. Он подошёл ближе. Осторожно коснулся ее щеки. — Я не думал, что всё будет так. — Ты ничего и не думал. — спокойно произнесла помощница коменданта. Пауза. Он убрал руку. — Все будет хорошо. Я усмехнулась. Тихо. Без злости. — Не будь дураком. Если вы проиграете — ты будешь никем. Если выиграете — я стану никем. Нам никогда не будет хорошо в мире, где оба останемся в живых. Он смотрел на наглую девчонку долго. С каким-то странным уважением. Или горечью. Или тем и другим. — Ты жестокая, — выдохнул он. — Я не люблю иллюзии. Это разные вещи. Он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Поднял вещмешок. Развернулся. У двери остановился. — Я не забыл ни одной ночи. — А я не забыла ни одного утра. — парировала Елена. — Иди. Он ушёл. Дверь хлопнула. Раздался рев мотора автомобиля. Елена вскрыла бутылку шнапса. Только ночью, разогревая чай, она вдруг заметила — он оставил кружку. Простую, жестяную, с вмятиной на боку. Долго смотрела на неё. А потом выбросила прямо в снег. Через минуту уже бежала за ней во двор, скользя босыми ступнями по обледенелому насту. Вернула. Оставила. На случай, если однажды кто-то всё-таки вернётся. Время текло потоком между немецким лаем и придирками Гриши. Подоспела ранняя зима сорок четвертого года. Деревня. Уже не немецкая, ещё не советская. Что-то между. Без надежды. Елена вышла во двор рано утром, обозревая сумрачную улицу. Земля под ногой была мерзлой, но без снега. Надо было идти на кухню — комендант хотел завтрак, а после, вероятно, ещё кое-чего. У него была привычка хватать за подбородок и называть ласково перед другими. Смотрел, как на имущество. Она молчала. Было все равно. И вдруг — шум у старого штаба. Гул машин. Пыль. Солдаты. Сильные, вычищенные, уже не обмотки, а сапоги, не грязь, а порядок. И он — среди них. Вольфганг. Она прошептала его имя по буквам. В новой форме. С чужой женщиной на плече — русская, крепкая, с прямым взглядом, и с младенцем, на руках. Смех. Он шагал, как будто не помнил, как хромал. Говорил, как будто не помнил, как молчал.Но когда его глаза скользнули по толпе, он увидел Fräulein aus dem Büro. Она стояла у калитки, с корзиной в руке, в строгом платье, с растерянным взглядом. Ни слова. Ни жеста. Он замер. На долю секунды. Может, меньше. Потом — снова шаг. Снова голос. Снова офицер вермахта, не знающий слабостей на своем пути. Елена повернулась и пошла обратно в дом. Не торопясь. Ощущая каждый шаг, невероятно тяжелый. *** Он пришёл вечером. Поздно. Один. Она нехотя открыла. Лагер стоял у порога. Длинная тень легла в комнату. Мужчина не хотел зайти. Елега не звала. — Ты жива. И здесь.— произнес он настороженно. — Разочарован? Пауза. Глаза в глаза. Они не лгали друг другу. — Я не знал, что тебя не эвакуировали. — продолжил он. — Ты знал, но это было неважно. Он кивнул. Без оправданий. Хорошо. Умный остался. — Это твой ребёнок? — спросила девушка. — Да. Мать его переводчицей при мне была. У нее родители из поволжских немцев. Нам разрешили брак. — тихо и невнятно проговорил Вольфганг, — Стал сентиментальным. Или полюбил. — добавил. — Уже неважно. Елена кивнула. — У меня — новый местный комендант. Тоже разрешили брак. Или полюбила. Тоже неважно. Он сжал челюсть. Глаза блестели, но не от слёз. От злости, вероятно. Или стыда. Хотя нет — Лагер не из тех, кто стыдится. Он из тех, кто просто живёт дальше. — Я думал… может быть… — Не думай. — перебила девушка. — Мы оба выбрали. И оба остались целыми. Это дорогого стоит. Он смотрел на нее так, как будто хотел взять руку. Или хотя бы воспоминание. — Ты изменилась. — прошептал. — Нет. Я просто перестала верить во что либо. Он кивнул. Слишком медленно. Постоял ещё немного. Потом развернулся и ушёл. Шаги гулом отразились в ее сознании. Она закрыла дверь. Не плакала. Не выла от боли. Не злорадствовала. Не обвиняла. Просто знала: это конец. И он — честный. А значит — переживём.