Ст. 252 УК
7 мая 2025, 16:51***
Толстая папка лежала на столе, придавленная парой потёртых сборников по основным пунктам Конституции и несколькими выцветшими снимками с места происшествия. Сквозь приоткрытое окно в просторный кабинет проникал утренний ветерок — прохладный, бодрящий, с лёгкой горчинкой асфальта и цветущего газона. Он шелестел страницы — как важные, так и давно потерявшие значение. В полутьме раннего часа солнечные блики играли на стекле фоторамки, в которой пряталась яркая, почти домашняя фотография: женщина с двумя смеющимися девочками на фоне весеннего парка. Голубоватые шторы лениво покачивались от дуновений ветра. Всё казалось почти мирным. До тех пор, пока тишину не прорезал стук каблуков и скрип — резкий, как чайная ложка по фарфору. Дверь кабинета распахнулась, впуская хозяйку. — Да, да, я уже всё посмотрела, — голос был торопливым, в нём звенела раздражённая усталость. Женщина лет тридцати в чёрной блузке и серой офисной юбке захлопнула дверь пяткой, и в ту же секунду сквозняк, как озорной мальчишка, сдёрнул с краёв стола пару листов, что закружились по полу, теряя былую важность. — …ещё час назад, да. Нет, я не опаздываю на работу. Что вы вообще такое говорите? Телефон, зажатый между плечом и щекой, хрипел голосом собеседника, а в руках прокурора Но Хаин покоился стаканчик обжигающего латте и бумажный пакет с макарунами из кафе за углом. Клацанье каблуков стихло, как только она ступила на мягкий серый ковёр посреди комнаты. Её рабочая смена начиналась в семь. В половине восьмого она только закончила красить губы. В восемь — шла по улице с кофе и сладостями, почти не торопясь. — Этот идиот, представляешь, врезал комиссару Ким Бён Джону ногой в лицо, — донёсся из трубки хрипловатый голос. Только по интонации можно было нарисовать в воображении образ: мужчина с пепельной сединой, сжатыми губами и нависшими бровями. — Ногой, Хаин. Прямо. В. Лицо. Она опустила кофе и пакет на край стола, качнулась к креслу, уселась в него всем телом и отпружинила назад на колёсиках. Телефон перехватился в руку — и в этот самый миг локоть задел стакан. Тот, не колеблясь, поддался гравитации. Напиток пролился, разбежался по поверхности, пропитав бумаги. Кофейный аромат ударил в нос — яркий, дорогой, совсем не к месту. — Чёрт возьми!.. — она выдохнула, как будто поперхнулась. Резко распахнула ящик, выхватила салфетки и стала отчаянно спасать то, что ещё можно было спасти. Бумаги пожухли, надписи размазались, важные страницы обрели оттенок латте. — Какой кошмар!.. — Вот и я о том же, Хаин! — буркнул собеседник, теперь уже с громкой связи. Она не отвечала — спасала остатки достоинства, бюрократии и вид свежего маникюра. Салфетки не справлялись. С папки с новым делом отчаянно капало кофе, словно та кровоточила. — Ты ведь поможешь комиссару, да? — не унимался голос. — Этот парень… у него за спиной куча странностей. Думаю, ты подойдёшь для этого дела идеально. Хаин выдохнула, убедилась, что пальцы чистые, ногти не пострадали, и с усталой грацией уселась обратно. Улыбки не было. Взгляд — острый, сосредоточенный. Лицо — прокурорское. — А если всё пройдёт хорошо… — добавил голос с оттенком лукавства. — То можешь рассчитывать на повышение. Надеюсь на тебя, прокурор Но. Она развернула папку. Первая страница, слипшаяся от напитка, хранила всего одно слово — «заявление». Дальше — смазанные строки, потёкшие заголовки. И, наконец, на третьем листе — фотография, слегка размокшая, но ещё различимая. Рядом — имя. Капитан Рю Суёль. Хаин замерла, прищурилась. — И ещё кое-что, — голос стал ниже. — Он… известная личность. Проблемный. Возможны осложнения. Но ты ведь справишься, да? Прокурор Но не ответила сразу. Только перевела взгляд на фотографию. На человека, с которым не всё так просто. И тихо, как шорох бумаги, сказала: — Конечно.***
Кабинет прокурора Но Хаин был тише обычного. Ни звонков, ни хлопающих дверей. Только ровный гул кондиционера и щелчки ручки по листу бумаги — нервный, прерывистый ритм, выдающий сосредоточенность. На столе лежала папка с пометкой: “Капитан Рю Суёль. Инцидент: физическое насилие в отношении старшего по званию”. Хаин смотрела на фото, прикреплённое к досье. Взгляд мужчины был дерзким и слишком живым. Таких не любят в системе. Таких стараются выжить. Она аккуратно перелистнула первую страницу. Краткое описание происшествия: удар ногой в лицо комиссару Киму, свидетели — двое патрульных, заявление пострадавшего — есть. Всё чисто. Возможно, даже чересчур. В этом деле чувствовался запах подставы… но не её работа сомневаться в запахе, её работа — подписывать нужные выводы. — Нужно доказать его вину, — шепнула она себе, и уголки губ едва заметно дрогнули. — А мне нужно повышение. Хаин сняла с полки тонкую папку под грифом “Внутренние характеристики сотрудников”. В ней уже был он — Суёль. Не первый проступок. Хаотичный, упрямый, принципиальный. Но слишком успешный. Разоблачал людей, которых трогать было нельзя. Один раз — случайность. Два — совпадение. Три — угроза для системы. — Ты слишком яркий, капитан, — пробормотала Хаин, листая протоколы его старых дел. — А я умею гасить свет. Она начала с запроса дисциплинарных материалов на Рю Суёля — всё, что можно использовать как фон: прежние конфликты, эмоциональное поведение, жалобы от коллег. Её следующей целью стали двое свидетелей: патрульные, что были рядом во время удара. Она лично вызвала одного из них на разговор. Сценарий был прост. Она не просила лгать. Просто слегка изменить акценты. Она подложила письменное предупреждение в личное дело свидетеля — просто так, на всякий случай. Чтобы понимал, в какую сторону нужно говорить. Потом Хаин оформила временное ограничение на доступ Рю Суёля к служебной базе, ссылаясь на “возможный риск давления на свидетелей” — стандартная формулировка. Это отсекало его от возможных улик против комиссара. Капитан был временно отстранен, но это не мешало ему все еще обладать влиянием в своем участке. И все же он мог кричать, писать жалобы, биться в стены. Но не доказать. Пока. А потом Хаин сделала главное: подала ходатайство о признании дела приоритетным. Под предлогом, что капитан ударил вышестоящего — и если общество узнает, не поймёт, почему он до сих пор на свободе. Это заставляло всех двигаться быстрее. Особенно саму Хаин. Её первый ход был сделан. Остальное — дело техники и тонкой дипломатии. Она знала: капитан будет сопротивляться. Но в этой шахматной партии она собиралась ходить первой и последней. Папка с делом лежала перед ней, теперь тщательно высушенная, но всё ещё хранившая запах кофе — напоминание о том, как легко отвлечённость может обернуться катастрофой. Хаин провела пальцем по размокшему краю и сжала челюсть. Она не имела права ошибиться. Капитан Рю Суёль. Имя, которое звучало в её голове с раздражающей регулярностью последние сутки. Досье на него было полным, но бесполезным: дисциплинарные взыскания за “эксцентричное поведение”, но ни одной взятки, ни одного обвинения, способного повалить его в глазах публики. Он был чертовски чист. «Если он и правда накопал что-то на комиссара, он мне помешает. Если он невиновен, я теряю шанс на повышение. Но если…» — мысль еще не оформилась, но уже обретала форму. — «Если сделать так, чтобы он стал виновным. Или, хотя бы, перестал быть героем». Хаин начала с малого — запросила внутреннюю переписку между капитаном и отделом внутренней безопасности. Официальный предлог: перепроверка соответствия процедур. Неофициальный: найти зацепку, что можно будет раздуть. Возможно, где-то он обошёл протокол. Возможно, пригрозил кому-то. Возможно — сам нарушил закон, когда пытался докопаться до правды. В тот же день она направила двух оперативников в архив, чтобы получить записи с камер наблюдения у здания полицейского управления — якобы для проверки его алиби в день инцидента с комиссаром. На деле же — чтобы выудить любой момент, где Суёль выглядел бы слишком агрессивным. Видеокадры всегда можно показать под нужным углом. На следующее утро Хаин встретилась с одним из шефов, который был рядом с комиссаром во время его конфликта с Суёлем. — Вы говорили, он повысил голос, верно? — её голос был мягок, почти участлив. — Вы могли бы это официально зафиксировать? Сказать, что почувствовали угрозу? Тот колебался. Хаин быстро поняла: неуверенный, недовольный системой, знал, что комиссар нечист. Но и не горел желанием влезать в это. — Вы ведь не хотите, чтобы это дело потянуло за собой и вас. Если мы вовремя отреагируем, можно будет перевести вас в другой отдел. Без шума. И… с повышением надбавки — она произнесла это тихо, как будто это не предательство, а естественный ход вещей. Подпись появилась на бланке через несколько минут. Позже, в тишине кабинета, Хаин смотрела на распечатки допросов, фото с места происшествия, рапорт внутреннего отдела, пометки от подставленного врача о “нестабильности” капитана в тот момент. Всё сходилось в убедительную картину — но пока что только в её голове. «Я не лгу. Я лишь направляю то, что уже есть. Я не придумала — я подчеркнула. Он ведь и правда импульсивен. Он и правда ударил комиссара. Разве не так?» Но где-то глубоко под этими мыслями — глухо и настойчиво — звучал голос, который она старалась не слышать: «А что, если он действительно прав? Что, если ты сейчас убиваешь не только карьеру, но и истину?» Хаин отвела взгляд, подняла телефон и набрала номер следователя, с которым была в хороших отношениях. — Да, привет. У меня к тебе будет одна просьба… Неофициальная. Посмотри внимательно на досье капитана Рю. И сообщи, если найдёшь что-то… сомнительное. Даже если кажется мелочью. Особенно если — мелочь. Хаин готовила свою партию, ход за ходом. Суёль был её главной фигурой. И если ей удастся перегнать его на доске — доска станет её. Но пока она забывала одну вещь: в отличие от других, Суёль не играл по правилам. Он был тем, кто ломал доску.***
Офис дышал тяжестью табака и старой власти. На стенах — выцветшие грамоты, на столе — пепельница, полная окурков. Комиссар сидел, откинувшись в кресле, с повязкой на переносице — ссадина выглядела болезненно, но не смертельно. Он держал себя уверенно, почти лениво. Но Хаин вошла легко, с папкой под мышкой и неизменной улыбкой профессионала, уставшего быть любезным. — Благодарю, что согласились. Я постараюсь быть краткой, — она села напротив, не включая диктофон. Пока рано. — Если вы спросите, ударил ли он меня, — комиссар не стал дожидаться начала, — то да, ударил. Ногой. С разбега. — Мм, — Хаин кивнула, едва заметно, — но вы не подали заявление? — Это было… в порыве. И я бы не хотел, чтобы из-за этого весь город трещал. — Конечно, — она чуть склонила голову, будто соглашаясь. — Но ведь капитан Рю утверждает, что вы… управляли деньгами со стороны перед выборами? Комиссар не моргнул. — Он с ума сошёл, — резко. — Я не знаю, откуда он это выдумал. Он и раньше действовал на грани закона. Псих. У него даже в отделе кличка была: сумасшедший. Хаин впервые позволила себе улыбнуться. — Да… мне знакомо это прозвище. А у вас есть основания полагать, что его… мания справедливости усилилась? — Он следил за мной, представляете? Несколько недель. Словно шпион. Однажды я вышел из ресторана — он стоял в тени и просто смотрел. Как маньяк. Она кивнула, делая пометки. Пауза. Потом мягко: — А если я попрошу вас подписать заявление? Без даты. На случай, если будет нужно. Комиссар приподнял бровь. — Вы действительно хотите это довести до такой степени? — Я хочу справедливости, — ответила она. И впервые за весь разговор ни один мускул на её лице не дрогнул.***
Юн Сэ Бом сидел прямо, руки сложены на коленях. Молодой, честный — таких видно сразу. И с такими легче… договориться. Хаин вошла молча, лишь кивнув. Остановилась у окна, как будто мимоходом. — Скажите, вы были рядом в день инцидента? — Да, прокурор Но. Я дежурил у входа. Услышал шум, спустился… но уже после того, как капитан Рю и комиссар разошлись. — Вы слышали, что происходило до? Крики, угрозы? — Нет. Только комиссар говорил громко. Но… не агрессивно. Хаин развернулась и посмотрела на него внимательно. — А капитан? — Он выглядел… напряжённым. Я бы не сказал, что он угрожал, но… он явно был на взводе. И еще… у него на лице был то ли оскал, то ли улыбка. — Хорошо. Давайте подумаем о деталях. Он что-то говорил? Двигался как-то резко? Может быть, вы почувствовали, что ситуация может выйти из-под контроля? Сэ Бом замялся. — Возможно, — выдохнул он наконец. — Я подумал, что… если бы я не вмешался, они могли бы здорово подраться. — Это важно. Запишите это, пожалуйста, — она пододвинула бланк. — Даже если это просто ощущение. Он кивнул. Рука дрогнула, когда он взял ручку. — И ещё, — добавила Хаин тихо. — Капитан Рю ведь уже попадал в ситуации, где… его методы выходили за рамки, верно? — Слыхал об этом, да… — Вот и отлично. Нам нужно всего лишь объективно всё зафиксировать. Не более. Когда Юн ушёл, она осталась наедине с двумя новыми кирпичами в своей стене. И знала: теперь дело пахло не просто подозрением, а тревожной, почти правдоподобной историей. Осталось только довести её до конца. Осталось только самое неприятное.***
Комната была пуста. Ни окон, ни часов — только стол, два стула и тусклый свет люминесцентной лампы, капающий равнодушием с потолка. Допросный кабинет прокуратуры — стерильное, безликое место, где ломаются даже самые упёртые. Рю Суёль вошёл молча, в сопровождении двух сотрудников. На нём был чёрный пиджак, одновременно стильный и слегка неряшливый вид. Хаин таких не любила. Он сел резко, бросив взгляд в угол, где, казалось, шевельнулась тень. Но Хаин вошла последней. Чёткая, собранная, в светло-серой блузке и узкой юбке. В руках — та самая испорченная кофе папка, теперь высушенная и пахнущая отчаянием. — Капитан Рю, — её голос был мягким, почти вкрадчивым. — Вы знаете, зачем вас вызвали. Он смотрел на неё, не мигая. В его взгляде не было страха. Только усталость и раздражение. — Я полицейский. Не глупец. — Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Вы хотите сделать из меня виновного. Только вот… Я виновен не перед вами. — Вы нанесли телесные повреждения высокопоставленному лицу. Без санкции. Без ордера. — Она аккуратно положила папку на стол, не открывая. — И это — лишь верхушка. — Он берет взятки. Уже не первый год. Через подставных компаний, благотворительные фонды и «подарочные» счета, — холодно отрезал Суёль. — И давал сам. Чтобы количество бланков с галочкой напротив его имени в день выборов резко увеличилось. Я на него копал. Пока вы пили кофе и терли бумаги салфетками. Хаин приподняла бровь, едва заметно. — Ваша проблема, капитан, в том, что вы не умеете играть в долгую. Вы — взрыв, не стратегия. А у нас… здесь… любят шахматы. — Тогда вы явно неумелый гроссмейстер. Она не ответила. Лишь достала одну распечатку, положила перед ним: фотография — его, в тот вечер, нависшего с кулаком над комиссаром. — Вы думаете, правда спасёт вас? — спросила она тихо. — А если её никто не захочет слышать? — Тогда я заставлю, — с хрипотцой. Пауза. Хаин склонила голову набок, будто изучала его. — А если я предложу сделку? Вы подписываете признание — и мы не поднимаем остальные эпизоды. До суда может не дойти. Я могу быть щедрой. Суёль усмехнулся. Губы искривились, как у волка. — Приятно слышать, что коррупция хотя бы у вас честная. Она замерла. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах — вспышка. Мелькнула эмоция, сдержанная привычкой, но почти выдавшая раздражение. — Вам конец, капитан. — Её голос был теперь ледяным. — Мне? — он наклонился вперёд. — А вы уверены, прокурор Но… что в этом деле вы — охотник, а не дичь? Хаин встала. — Допрос завершён. Он лишь ухмыльнулся в ответ. Лёгкая насмешка — как предчувствие будущего удара. Коридор был пуст, и Хаин шагала по нему быстро, целеустремлённо, словно хотела оставить в той комнате не только капитана Рю Суёля, но и свои собственные сомнения. Каблуки гулко отбивали нервный ритм, а в голове крутилось последнее его замечание: «Вы уверены, прокурор Но, что в этом деле вы — охотник, а не дичь?» Она вышла на балкон второго этажа. Здесь прокуроры иногда курили — хоть это давно запрещено. Здесь пахло металлом и выгоревшей зеленью. Лёгкий ветер растрепал её идеально уложенные волосы. Хаин зажмурилась на пару секунд. Гнев и тревога смешались с чем-то глубже — с раздражающим чувством уязвимости. Телефон завибрировал в кармане. На экране: Сестра. Ёнчжин. Она колебалась — долю секунды — но всё же ответила. — Да? — Хаин? — голос был лёгкий, почти наивный, с оттенком растерянности. — Ты занята? — Я всегда занята, Ёнчжин. Что-то случилось? — Нет… Я просто… Слушай, у мамы скоро годовщина. Помнишь? Я думала, может, ты… заедешь? Пауза. Хаин сжала перила. Костяшки пальцев побелели. — У меня дело. Ты же знаешь. — Это всего лишь вечер. Мы просто… — сестра замялась. — Мы просто давно не собирались вместе. Хаин посмотрела вниз, на стоянку прокуратуры, где стояли аккуратные машины. Всё было на своих местах. Всё — кроме того, что у неё внутри. — Я позвоню и поздравлю. Я перевела деньги. Купите, что хотите. — Сказано было ровно. Как всегда. Как будто любовь можно упаковать в банковский перевод. На том конце повисло молчание. Затем: — Знаешь, деньги — это не всё, сестрёнка. Иногда просто нужно быть рядом. Хоть на чуть-чуть. Щелчок — вызов завершён. Хаин осталась стоять на балконе, сжимая телефон в ладони. Глаза её оставались сухими. Но лицо, казалось, слегка побледнело. Она глубоко вдохнула и резко выдохнула. Затем вернулась в здание. Работа не ждёт. И справедливость — в её версии — всегда должна быть на первом месте. Даже если за ней пустота.***
Хаин проснулась за двадцать минут до звонка будильника — по привычке, а не из-за тревоги. Сегодня всё складывалось как нельзя лучше. Она провела рукой по подушке, достала телефон и, не вставая, прочитала раннюю рассылку: “Свидетель дал показания, подтверждающие агрессию капитана. Комиссар готов к формальной пресс-конференции. Дойдет ли дело до суда?” Уголки губ чуть приподнялись. Всё шло к тому, чтобы это дело стало её звездным — если не прощальным, то как минимум переходным к более высокому рангу. Пока варилась капсула утреннего кофе, Хаин, стоя у окна, листала статьи о последних громких делах. Её имя уже мелькало в сводках. Кто-то в комментариях писал: “Умная, хладнокровная. Настоящий прокурор.” — и хотя она никогда не ставила популярность выше результата, сейчас всё казалось правильным. Закон — лишь инструмент. Вопрос в том, чьих целей он достигает. Перед зеркалом Хаин медленно накрасила губы, чуть ярче, чем обычно — в тон лаку. Белая шелковая блузка и узкая серая юбка идеально подчеркивали фигуру. Образ: деловой, уверенный, сильный. На запястье — те самые часы, что она купила себе после первой победы в суде. Символ. — Сегодня будет красивый день, — сказала она себе и, схватив сумку, вышла из дома. Внизу она зашла в любимое кафе — уже по взгляду бариста ей без слов подали латте и коробочку с малиновыми макарунами. Её утро было почти сценой из рекламного ролика. Даже солнце, казалось, играло на её стороне, отражаясь от лакированных туфель. До офиса оставалось пятнадцать минут. Она не спешила. Чуть пританцовывала в лифте, держа кофе, и мысленно репетировала, как скажет начальству: “Расследование на стадии завершения. Подозреваемый дал показания. Мы готовы идти в суд.” Она не знала, что через полчаса её день сломается с одного заголовка. Здание прокуратуры ещё только просыпалось. Окна заливало светом раннего солнца, офисы наполнялись ароматом кофе и шелестом бумаг. Но в кабинете прокурора Но Хаин тишина длилась недолго. Дверь распахнулась резче, чем обычно. Ассистентка чуть не выронила планшет, бросив торопливый взгляд на хозяйку. — Госпожа Но… Вам стоит это увидеть. Хаин медленно подняла голову от папки с личным делом Суёля. На столе уже остывал свежезаваренный кофе, в другой руке — фломастер, которым она подчёркивала формулировки, способные надавить в нужный момент. — Что там? Ассистентка подала ей планшет. На экране — главная страница новостного портала. Заголовок бил в глаза, как пощёчина: «ВИДЕО: Комиссар полиции уличён в тайной сделке. Источник — капитан Рю Суёль?» Под заголовком — кадр из видео: знакомый дворик ресторана, чётко различимое лицо комиссара, тень передачи денег. Ниже — текст: “В сеть попало видео, якобы переданное от капитана полиции, обвиняемого в нападении. Если подлинность записи подтвердится, то прокурорское расследование может обернуться громким скандалом…” Хаин замерла. Мышцы на лице напряглись. Губы сжались в тонкую линию. — Кто это слил? — процедила она, хотя знала ответ. Ассистентка уже тихо отступала к двери. — В комментариях пишут, что запись анонимно разослали нескольким СМИ. Но почти везде упоминают Суёля… Прокурор Но встала резко, отодвинув кресло с резким скрипом. — Немедленно вызови эксперта. Пусть проверят видео на подлинность. Найди мне пресс-секретаря. И… — она бросила взгляд на испачканную папку на краю стола, где ещё недавно кофе испортил бумаги. — Подготовь короткий комментарий. Без конкретики. Мы «проверяем ситуацию». Ассистентка кивнула и исчезла. Хаин осталась в кабинете. Она прошла к окну и резко распахнула его, впуская в комнату холодный воздух. Ни один её план не включал публичное давление. Ни один — не предусматривал, что Суёль не просто будет защищаться, а пойдёт в наступление. Она схватила телефон и уже набирала номер своего влиятельного покровителя — старшего прокурора Чхве. — Это всё усложняет, — прошептала она себе, пока длинные гудки разрывали тишину. Но было уже поздно для тишины. Суёль начал говорить.***
Хаин сидела в своём кабинете, холодный кофе стоял нетронутым. Экран планшета все ещё мерцал заголовком. Она ни на секунду не позволяла себе паниковать — но мысли метались. Видео уже распространилось. Отрицать факт — глупо. И опасно. А значит… нужно подорвать доверие к источнику. План А: дискредитация Суёля. Она вызывает помощника и диктует список: — Свяжись с департаментом кадров. Мне нужны его дисциплинарные взыскания за последние пять лет. Все случаи, где фигурируют “неподчинение”, “агрессия”, “превышение полномочий”. И ещё: проверь его окружение. Есть ли у него связи с журналистами, активистами. Кто мог помочь ему с этим видео. В голосе ни тени дрожи. Хаин уже снова в своей роли: хищника, что ищет слабое место у жертвы. План B: отыгрыш назад. На экстренном совещании с пресс-секретарём и связями в МВД она предлагает: — Говорим, что видео — провокация, появившаяся в разгар следствия. Упоминаем, что подозреваемый капитан не единожды нарушал субординацию и мог воспользоваться служебным положением для давления на свидетелей. Она говорит уверенно, как будто сама верит, что Суёль способен на грязную игру. Чем громче ложь, тем быстрее в неё поверят. План С: удар в спину. Позже вечером она вносит изменения в досье. Избавляется от формулировок, которые могут быть легко опровергнуты, и вставляет новые — более расплывчатые, но подозрительные. — “Обвиняемый действовал на эмоциях. Возможно, под влиянием ранее сложившихся обстоятельств и личных мотивов.” — она диктует это без запинки, а затем откладывает дело в сторону. Всё должно выглядеть так, будто капитан действует из мести. Что он не разоблачает правду — а воюет. Но что бы она ни делала, ощущение тревоги уже поселилось внутри. И не потому что она боится проиграть. А потому что Рю Суёль — не тот, кто сдается.***
Телефон зазвонил ближе к полуночи. Суёль, сидя в офисе у компьютера, что работал без перерыва уже больше двадцати четырех часов, взглянул на экран. «Прокурор Но». Он закатил глаза, почти мученически вздохнул, провёл пальцем по дисплею и поднёс трубку к уху. — Не ожидал. Обычно вы звоните с повесткой. Или ордером. — Сегодня без формальностей, — её голос был тихим, почти убаюкивающим. — Просто разговор. — Поздновато для «просто разговора». — У меня бессонница. Из-за одного капитана. Не даёт покоя. — Я всегда производил сильное впечатление. Она выдохнула, сдержанно усмехнулась: — Суёль… зачем ты это делаешь? Реально. Без громких слов про справедливость. Скажи по-человечески. — А что, по-человечески ты меня лучше поймёшь? — Возможно. Он замолчал. Глотнул из бутылки воды, провёл рукой по затылку. — Я видел, как ты работаешь, Хаин. Всё по протоколу. Чисто. Гладко. Как будто правда — это просто вещь, которую можно отредактировать. Но есть границы. Комиссар их перешёл. А вы с ним — рядом. — Это не ответ. Это манифест. — Ладно. Тогда проще. — Его голос стал жестче. — Потому что могу. Потому что никто не должен думать, что власть — это щит. Даже такие, как ты. — Такие, как я? —… забывшие, что значат слова «справедливость» и «правда». Молчание затянулось. Только ветер в телефоне, как будто оба стояли на крышах разных зданий — и смотрели в одну ночь. Хаин заговорила первой, теперь уже тише, почти шепотом: — Ты думаешь, ты чистый? — Нет. Я просто… не скрываю, что был испачкан. Она закрыла глаза. Улыбнулась грустно, невидимо для него. — Тебе ведь неважно, кого с собой утянуть, лишь бы было громко, да? — Ошибаешься. Я очень внимательно выбираю, кого. — И ты выбрал меня? — Пока ты на стороне комиссара — да. Она опустила голову, пальцы крепко сжали трубку. — Спокойной ночи, капитан. — Доброй, прокурор. Связь оборвалась. Но тишина после разговора была только громче.***
На следующее утро Хаин пришла в офис раньше всех. На ней был строгий чёрный костюм, светло-русые волосы собраны, губы — алые. Ни следа ночной растерянности. Она была собрана, как перед решающим боем. Первый шаг: контроль над свидетелями. Она вызывает секретаря. — Мне нужен прокурорский ордер на допрос свидетеля Юн Сэ Бома. Да, повторный. Голос уверенный, даже когда внутренне её трясёт. — И добавь в список офицера, уволенного два года назад — Ли Бома. Хочу знать, почему он так внезапно исчез. На столе перед ней уже лежала личная папка Суёля. Все его прошлые дела, его конфликты с системой, даже жалоба от старшего следователя, поданная четыре года назад. Тогда жалобу замяли — сейчас она решила её воскресить. Второй шаг: удар по репутации. Она созванивается с нужным репортёром. Тем самым, кому когда-то помогла с закрытием дела. — Я могу передать тебе материалы по капитану, — её голос почти ласковый. — Ты же хотел эксклюзив? Вот и получи. Просто не забудь указать, что это не первый случай нарушения дисциплины. Третий шаг: личное прикрытие. Понимая, что дело начинает вонять слишком сильно, она связывается с «смотрящим» из внутреннего контроля. За деньги. За молчание. Чтобы в случае, если все покатится вниз, было кому вытащить её за волосы. — Я просто прошу подстраховку, — говорит она в телефон. — Ты же знаешь, я всегда платила вовремя. Четвёртый шаг: эмоциональный ход. Она смотрит в экран телефона. Долго. Пальцы дрожат, прежде чем нажать “вызов”. — Алло? — голос на том конце лёгкий, немного сонный. — Мам… — Хаин сглотнула. — С днём рождения. — О, ты помнишь. Спасибо, дочка. — В голосе матери звучит легкое удивление, не упрёк, но что-то острое, от чего Хаин хочется оборвать разговор. — Конечно, помню. Просто… с работой сейчас… сложно. — Я понимаю. Всё понимаю. Главное, береги себя. И… поешь что-нибудь нормальное. Ты ведь опять на кофе живёшь? Хаин криво усмехается. Она могла бы сказать больше. Спросить, как мама себя чувствует, рассказать о последних днях. О том, что ей самой сложно. Но не может. Не умеет. — Я скоро приеду, — тихо говорит она. — Не обещай, если не уверена. — Нет… на этот раз точно. Молчание. Затем: — Тогда я жду. Спасибо, Хаин. Мне приятно. — Пока, мама. Звонок обрывается. Хаин закрывает глаза и делает глубокий вдох. Семья для неё — нечто далёкое, будто фотография в старом альбоме. Настоящая, но выцветшая. Как у нее на столе, в рамке перед глазами. Она откладывает телефон, смотрит в окно и шепчет, почти не слыша сама себя: — С днём рождения, мама…***
Она возвращается в офис после перерыва, на столе уже ждёт новое письмо. От Рю Суёля. Без подписи. Только флешка. И приписка: «Следующая копия — в зал суда. Прекращай, прокурор Но». Один щелчок мыши — и перед глазами Хаин открывается папка с названием: “K_Justice”. Она морщит лоб. Щёлкает. Экран заливается серым. Первое видео. Кадры из камеры наблюдения. Комиссар полиции — её “клиент” — сидит в ресторане. Напротив него — молодой бизнесмен с сомнительной репутацией. По столу скользит конверт. Они пожимают руки. Камера с хорошим разрешением. Лица видны отчётливо. Дата — месяц назад. Хаин откидывается в кресле. На секунду дыхание сбивается. Второй файл — аудиозапись. — “…скажи своей прокурорше, чтобы прикрыла всё, как в прошлый раз. Я не люблю, когда шумят.” — “Она надёжна. Деньги — на следующей неделе.” Голос комиссара. И второй — знакомый. Очень. Но Хаин не узнаёт его. Третий файл — фото. Она сама. В баре. С каким-то посредником. Смеётся. Протягивает что-то. На фото — момент, который сложно объяснить даже при желании. Наконец, текстовый файл. Всего несколько строчек. «Я не святой, прокурор Но. Но мне плевать на твои игры. У тебя есть ровно два дня, чтобы отойти в сторону. Или я не оставлю тебе ни одного пути к отступлению. Выбирай: честь — или красивая карьера. С.» Её пальцы долго зависают над клавишей «удалить», но она не решается. Вместо этого вытаскивает флешку, прячет в нижний ящик и закрывает на ключ. Минуту сидит молча. Потом достаёт зеркальце, поправляет макияж — и решает: биться до конца. Она достаёт телефон и набирает номер своего адвоката: — Мне нужно, чтобы ты нашёл, что у него в прошлом. Все ошибки. Всё, что можно вывернуть наизнанку. И добавляет, уже с улыбкой: — Если он идёт войной — я встречу его танками.***
На третий день, поздним вечером, в прокурорском кабинете горел одинокий свет. За окном — дождь и багровые отблески фар. Хаин сидела, склонившись над распечатками, которые принесла ей однажды отстранённая, но все ещё полезная фигура — бывшая сотрудница медицинского архива, оставшаяся ей обязана. — Это всё, что я смогла достать. Только не спрашивай, как. Папка безымянная. Без штампов. Всё хранится в копиях, обрывках, пометках карандашом. Ни одной электронной записи — всё, что не хотели оставлять в системе. И всё с одной фамилией. Рю Суёль. В первой папке — выписка из психиатрической клиники провинциального района. Старая, почти пожелтевшая. Запись датирована не более чем годовой давностью. Диагноз: Диссоциативное расстройство идентичности. Описание: Пациент демонстрирует раздвоение личности, проявляющееся в резкой смене поведения, стиля речи, почерка, импульсивных эпизодах. Вторая личность — агрессивна, но направлена на “борьбу с несправедливостью”. Рекомендации: Интенсивное наблюдение, отказ от работы в условиях стресса и полномочий с оружием. Временное размещение в психологической клинике до момента, пока состояние здоровья не придет в норму. Следующая папка — внутренний отчёт одного из психиатров, подписанный и затем грубо зачёркнутый. В примечаниях — личное мнение врача:***
Холодное утро. Здание суда возвышалось в центре Мунгёна, как каменный монумент правосудию — или его иллюзии. Перед массивными дверями, среди скопления журналистов, охраны и адвокатов, на секунду замерло время. Из чёрной служебной машины вышел Рю Суёль. Его взгляд скользнул по толпе — и остановился. Но Хаин уже стояла у ступеней. Бескомпромиссная в своем чёрном костюме, с аккуратно собранными волосами и лицом, не выдающим ни капли эмоций. В руке — кожаная папка с делом. Он подошёл почти вплотную. — Прокурор Но, — негромко начал Суёль, в его голосе слышалась сдержанность, но и нечто большее — усталость? разочарование? — Надеюсь, вы хорошо спали. Вам сегодня предстоит обвинять невиновного и защищать преступника. Она чуть приподняла подбородок, взгляд остался спокойным, но губы тронула ироничная полуулыбка. — Капитан Рю, я никого не обвиняю и не защищаю — я просто представляю факты. А как вы ими распоряжались — уже не моя вина. Он усмехнулся, на секунду в его глазах мелькнуло то самое безрассудное пламя, которое она когда-то замечала в его взгляде. Но теперь в нём было что-то ещё — обида. Глубокая, укоренившаяся. — Ты знаешь, что я не виновен. И всё равно идёшь до конца. Ради чего? Ради повышения? Ради галочки в карьере? — А ты? — резко ответила Хаин, шагнув ближе. — Ты нарушал закон. Несколько раз. Я видела видео с камер, я слышала показания. Может, ты и борец за правду, но ты не бог. И не герой. Пауза. Их лица были почти на одном уровне. Суёль склонил голову набок, как будто прислушиваясь к её словам глубже. — Нет, я не бог. Я просто человек, который не побоялся ударить настоящего врага. Хаин едва заметно сжала челюсть. Он двинулся к ступеням, но вдруг остановился и, не поворачиваясь, добавил: — Береги себя, Хаин. Когда ты наступаешь на других — убедись, что земля под тобой не трескается. И ушёл. Она осталась на месте. Несколько секунд молчания. Камеры щёлкали, журналисты суетились, но Хаин словно на мгновение оглохла. В её руках всё ещё была та самая папка с секретом, который мог уничтожить Рю Суёля. Но почему-то она до сих пор не решила, покажет ли его миру. Хаин не собиралась останавливаться на полпути. Это была её игра, и она собиралась выжать из ситуации максимум.***
Заседание суда грозилось вот-вот начаться, и она чувствовала, как напряжение нарастает с каждой минутой. Суёль, с его гениальностью и безупречной репутацией, был серьёзным противником, но Хаин не раз решала сложные задачи в условиях, когда выигрывал тот, кто не боялся грязных методов. Судья Юн входит с безупречно прямой спиной, со знакомой тенью усталости в глазах, скрытой за формальной маской достоинства. Хаин замечает его и встаёт, слегка наклоняя голову: — Доброе утро, ваша честь. Судья отвечает кивком, его улыбка вежлива, натянута: — Прокурор Но. Рад видеть вас в добром здравии. Надеюсь, вы хорошо подготовились? — Как всегда, — спокойно отвечает она. — Сомневаюсь, что Рю Суёль сможет удивить нас чем-то новым. Юн усмехается чуть заметнее: — Он, по крайней мере, умеет устраивать шоу. Остальное — не его сильная сторона. Думаю, вы сегодня снова блистаете. Хаин отвечает лёгкой полуулыбкой, как положено: — Я просто делаю свою работу, ваша честь. Он кивает, немного мягче: — Именно поэтому вы далеко пойдёте, прокурор Но. Делайте свою работу — и не смотрите по сторонам. В этом мире выигрывают не самые правые, а самые точные. Они обмениваются коротким взглядом. Всё сказано — и между строк. Судья уходит к своей трибуне. А Хаин остаётся стоять с невозмутимым лицом, поправляя папку с материалами дела. Заседание началось со стука молотка. Но Хаин встала с места, когда пришла ее очередь говорить. Её походка была твёрдой, а взгляд — холодным и сосредоточенным. В зале суда, наполненном напряжением и каменными лицами, она выделялась своим безупречным видом: строгий костюм, волосы убраны, на лице ни капли мягкости. — Ваша честь, — начала она, подойдя ближе к трибуне, — мы имеем дело не просто с актом насилия. Мы имеем дело с опасным прецедентом — когда сотрудник полиции, наделённый полномочиями закона, позволяет себе личную месть под прикрытием праведного гнева. Она повернулась к скамье подсудимых, где сидел Рю Суёль. Не дрогнула. — Подсудимый ударил комиссара Кима ногой в лицо. Это зафиксировано на видео. Он не стал собирать доказательства. Он не обратился в прокуратуру. Он не прошёл по пути закона. Он выбрал путь насилия. Почему? Потому что считал себя выше системы? Хаин провела ладонью по странице, подняла глаза и добавила: — И это не всё. После нападения он публично обвинил уважаемого комиссара Кима в коррупции. Бездоказательно. Без ордера, без следствия. Только слова. Только обвинения, которые разрушили репутацию человека, служившего государству десятки лет. С чего начнётся безнаказанность? С ударов? С клеветы? А дальше?.. Она на секунду замолчала, позволяя словам отстояться в воздухе. Затем — почти шёпотом, но твёрдо: — Закон — не меч мести. Закон — это порядок. Если мы позволим одному человеку переступить через него, под предлогом справедливости, завтра это сделает другой. И тогда — падёт сама основа, на которой держится общество. Хаин вернулась на своё место, зная: она была блестящей. Объективной. Беспристрастной. Именно такой её научили быть. Несколько секунд она молчала, собираясь с мыслями. Затем она схватила телефон и набрала номер, встав, но не привлекая к себе лишнего внимания. — Добрый день, — она произнесла это сухо и деловито. — Мне нужно, чтобы вы подъехали к зданию суда. Попросите о переносе дела для краткосрочного допроса свидетеля. Срочно. После короткой паузы, она добавила: — Пожалуйста, чтобы всё прошло быстро. Не задавайте лишних вопросов. Он должен подтвердить, что Суёль сам отправил флешку мне в руки. На другом конце линии раздался невозмутимый голос, но она точно знала: он понял, что от него требуется. Хаин положила трубку и с довольной ухмылкой вернулась на своё место. Её взгляд пересекся с глазами Су Ёля. Она почти ощутила, как его взгляд сразу понял, что она готова сделать всё, чтобы выиграть. Заседание было временно прервано для дополнительной проверки документов. Это был её момент. Через двадцать минут свидетель был приведён в зал — отставной полицейский, бывший знакомый Суёля, который давно не работал в полиции, но в своё время прекрасно знал, что происходило за кулисами. В его руках был ключевой момент — флешка, на которой была записана вся переписка, которая могла подтвердить незаконные действия капитана. Но не только. Он был в числе немногих, кто знал о том, как Суёль подделал свою историю с травмой, связанную с раздвоением личности. Но это… это на закуску. — Пожалуйста, представьте себя и расскажите, что вам известно, — сказала Хаин свидетелю, стараясь не выдать своего внутреннего волнения. Он огляделся, нервно сжимая бумажку в руках. — Я был близким коллегой Суёля… но я не могу молчать. Он вам дал флешку. Тот случай с комиссаром — это не просто так… его жизнь гораздо сложнее, чем вам кажется. Он скрывает больше, чем вы думаете. Глаза Суёля застыли, и на его лице моментально появилось напряжение. — Такой случай уже был в его карьере. В прошлый раз он ударил депутата То, да, того, кого потом арестовал. И все же насильственные и импульсивные действия с его стороны происходят не в первый раз. Хаин ощутила, как её действия начинают давать результат. Она взмахнула рукой, заставляя свидетеля замолчать. Еще рано для чего-то громкого. Кивнула судье Юну. Дело пошло дальше. Когда наступила очередь выступать, комиссар встал, слегка пошатнувшись. Его обычно уверенный шаг был теперь замедленным, словно давался с трудом. Внешность комиссара изменилась. Его лицо было бледным, а глаза, которые всегда казались уверенными и полными властного спокойствия, теперь избегали взгляда присутствующих. Он немного задержал дыхание, прежде чем заговорить, как если бы пытался собрать свои мысли. — Я… — начал он, но голос его дрогнул, заставив его сделать паузу. Он снова выдохнул, глубже, но его пальцы начали нервно играть с бумагами на столе. — Я… не могу точно утверждать, что происходило в тот момент. Мне показалось, что капитан Суёль… он был несколько… возбуждён. Тихая волна шепота прокатилась по залу. Комиссар редко говорил так, с таким сомнением в голосе. Обычно его слова были уверенными, чёткими, но сегодня всё было иначе. — Это не то, что я видел раньше, — продолжил он, но слова казались запутанными, словно он сам не был уверен в том, что рассказывает. Он поднял глаза на Хаин, но не встретил её взгляда, избегая прямого контакта. — Я работал с ним много лет, и в ту ночь… что-то было не так. Он был слишком… зациклен на деле. От его слов становилось ещё более очевидным, что комиссар пытается скрыть какую-то правду, не вполне осознавая, почему он ощущает такую внутреннюю борьбу. Он нервно вытер лоб, но взгляд его всё так же не фокусировался ни на одном человеке в зале. — Суёль… его поведение стало для меня… — комиссар остановился на мгновение, подбирая слова. — Это была не просто вспышка гнева. Это было что-то большее, но я не могу объяснить… Может, мне следовало бы действовать иначе. Но… вы же понимаете, прокурор Но, иногда трудно признаться в том, что произошло на самом деле. Хаин внимательно следила за его каждым движением. Казалось, комиссар что-то скрывает, но не мог решиться сказать это вслух. Всё его поведение, его недомолвки — это было явно нечто большее, чем просто странная и необоснованная защита Суёля. Что-то в его выражении лица не давало ей покоя. Адвокат Суёля, господин Квон, был опытным профессионалом, и его присутствие в зале суда не оставляло сомнений тому, что он умеет работать с давлением. Его спокойствие и уверенность были как каменная стена, непробиваемая и непоколебимая. Он встал с места, его строгий костюм подчеркивал каждую черту уверенности, и, подойдя к трибуне, начал говорить спокойно, но с таким тоном, который заставлял всех присутствующих напрячься. — Уважаемый суд, — начал он, поворачиваясь к судье и затем скользя взглядом по сторонам, — у нас есть несколько фактов, которые должны быть учтены. Он сделал паузу, чтобы все сосредоточились, и не спеша вытянул на стол фотографии и документы, которые мгновенно привлекли внимание. Они были аккуратно разложены, и их содержание невозможно было игнорировать. — Эти документы — доказательства того, что комиссар не только нарушал закон, но и активно участвовал в коррупционных схемах. Мы располагаем записями переписки, а также свидетельствами, которые подтверждают, что комиссар получал и давал взятки, поддерживал преступные связи и активно покрывал действия определенных групп. Эти факты не просто подозрения — это доказательства, которые были тщательно проверены. Он сделал ещё одну паузу, подбирая слова, как будто точно зная, как важно его следующее заявление. — Более того, мы располагаем аудиозаписями, на которых звучит его голос, обсуждающий с другими людьми условия передачи этих самых взяток. Всё это было скрыто под личинами правосудия и законности. В зале повисла гробовая тишина. Все присутствующие напряженно слушали. Хаин заметила, как лицо комиссара побледнело, и его руки стали заметно дрожать. Адвокат продолжал: — Следовательно, очевидно, что комиссар, как главный свидетель обвинения, не может быть надежным источником. Его показания должны быть признаны несостоятельными, а всё, что он утверждает о капитане Суёле, не имеет под собой правдивой основы. Хаин почувствовала, как ей не хватает воздуха. Адвокат Суёля почти раскрыл ту сторону дела, о которой она знала, но не имела чётких доказательств. Или просто игнорировала. Хаин глубоко вдохнула и, не давая себе ни малейшего шанса на промедление, взглянула на адвоката, готовая дать достойный ответ. Но адвокат Квон уже поднимал руку, показывая на одну из аудиозаписей на экране. — Вот одна из записей, господа, на которой голос комиссара обсуждает с неким лицом условия сделки, связанную с затягиванием расследования. Судите сами, насколько эти доказательства убедительны. В зале суда снова стало тихо. Хаин почувствовала, как её уверенность начала ослабевать. Адвокат Суёля играл на её поле, и она должна была найти ответ, иначе всё это может обернуться катастрофой для неё. — Эти доказательства нельзя игнорировать, — сказал Квон, оборачиваясь к судье. — И, возможно, именно они должны стать основной причиной для пересмотра дела и его окончательного закрытия. Хаин не могла допустить, чтобы этот удар был последним. Она резко встала, не обращая внимания на напряженную атмосферу в зале, и подошла к трибуне, хотя её внутренний голос пытался сдерживать ее панику. Все глаза были прикованы к ней, и она, несмотря на явное давление, сделала шаг, чтобы вернуть ситуацию под свой контроль. — Уважаемый суд, — начала она с холодной, уверенной интонацией, — я прошу обратить внимание на один момент. Все эти “доказательства” — это всего лишь частичные записи и вырванные из контекста разговоры, которые могут быть интерпретированы разными способами. Это лишь фрагменты, не более того. Она сделала паузу, давая себе время на осмысление следующего шага. Она знала, что ей нужно пробить слабое место. — Конечно, аудиозаписи могут быть интересны, но они не могут служить доказательством без полной проверки. Мы не знаем, кто на другой стороне. Мы не можем знать, что скрывается за словами, произнесенными в тот момент. Судья Юн слегка кивнул, но адвокат Суёля, господин Квон, не дал ей продолжить. Он поднялся и спокойно, с едва заметной усмешкой, подошел к трибуне, не давая ей шанса на контраргумент. — Уважаемый суд, — произнес он, и голос его звучал как железо. — Мы только что обсуждали переводы комиссара. Эти переводы были регулярными, ежемесячными, и они напрямую коррелируют с поступлением средств от взяток. Мы представляем вам отчет, в котором наглядно видно, как комиссар отправлял деньги на личные счета в различные банковские учреждения, и все эти переводы совершались средствами, которые получены от незаконных действий. Господин Квон взял в руки папку и раскрыл её перед судом. На экране появился список транзакций: каждая цифра, каждый перевод вызывал у Хаин чувство беспокойства. Это не были обычные переводы. Каждый месяц сумма была почти одинаковой — и она указывала на высокую степень систематичности. — Вот как все обстоит на самом деле, госпожа прокурор, — продолжил он, не давая Хаин возможности перебить. — Эти переводы — результат коррупционных схем, которые длительное время поддерживались комиссаром. Каждый месяц он отдавал часть этих средств неизвестным лицам. У меня нет сомнений, что эти деньги являются результатом взяток, и они не имеют никакого отношения к честному доходу. Хаин почувствовала, как её уверенность начинает таять. Она чувствовала, что теряет контроль. Это было странным. Обычно все было не так. Она рвала и метала до последнего. Она не позволяла себя затыкать, даже если бы это значило, что ей нужно будет наступить на чью-то глотку каблуком. Но сегодня… Слова не подходили к горлу, не формировались в отточенные предложения в голове. Виски сжимало. Было что-то… не то. Необходимо было действовать, она не могла позволить себе ошибиться. Её сердце билось быстрее, и она поднесла руку к виску, пытаясь собраться. Квон не успокаивался и продолжал: — Мы все прекрасно понимаем, что комиссар использовал свои полномочия не для того, чтобы служить закону, а для того, чтобы обогатить себя. А теперь он пытается скрыть это, обвиняя невиновного человека. А мы все знаем, что Капитан Суёль — не только честный полицейский, но и герой, который не раз рисковал своей жизнью, чтобы разоблачить дела внутри своей организации. Хаин сжала кулаки. Эти слова звучали как удар молота по её позициям. Но она не сдавалась. Она понимала, что ей нужно вернуться к фактам, что она должна вернуть дело на прежний путь, не позволяя адвокату Суёля захватить ситуацию. — Я не оспариваю факты переводов, — начала она, снова становясь на своей позиции. — Но если мы будем следовать его логике, то каждый перевод можно будет трактовать как взятку. Мы не можем забывать, что без должной проверки это может привести к ложным обвинениям. Но в голосе её уже не было прежней уверенности. Господин Квон вновь усмехнулся, как бы давая понять, что знает, что Хаин на самом деле не может развернуть дело в другую сторону. — Не будем делать вид, что мы не видим очевидного, — сказал он. — Эти деньги были получены незаконным путем. Это неоспоримое доказательство вины. И те, кто сидят в этом зале, должны принять это. Зал снова погрузился в тишину. Хаин почувствовала, как её руки начали дрожать. Все зависело от того, как она сможет перехитрить этот ход. Но давление было нарастало, и она знала, что каждый её шаг может стать решающим. Хаин почувствовала, как напряжение в зале суда становится почти осязаемым. Стены будто сжались, а её сердце билось с таким бешеным ритмом, что казалось, будто оно вот-вот вырвется наружу. Господин Квон не унимался, его слова, как острые ножи, проникали в самое сердце дела. Он разрушал её защиту по частям, а тот груз доказательств, который он тащил на себе, становился всё тяжелее. Но в этот момент, несмотря на яростный напор противника, Хаин почувствовала, что у неё есть нечто, что может поставить всё на свои места. Она не могла позволить себе потерять всё, чего она так долго добивалась. Это был её шанс, её последний козырь. Она сделала глубокий вдох, подняла взгляд и посмотрела прямо в глаза господину Квону. Его уверенность, его наглая усмешка — всё это давило на неё, но она не сдала. Она почти ощущала, как её собственные мысли начинают сгущаться, а фокус на деле становится кристально ясным. Он собрал слишком много фактов, и она знала, что её время пришло. — Господин Квон, — начала она, её голос теперь был спокойным, но ледяным. — Вы так уверены в своей правоте. Но позвольте вам напомнить о том, что для окончательных выводов существует ещё один важный элемент — это… психологическое состояние вашего подзащитного. Зал затих. Все, включая судью и адвоката Суёля, ждали, что она скажет дальше. Хаин продолжала, будто всё, что она говорила, было давно подготовлено, и она была готова разорвать всё это на части. — Суду предстоит выяснить, кто действительно был на стороне закона, а кто с ним играет. Уважаемый суд, прошу обратить внимание на то, что капитан Суёль скрывал не только факты своей работы, но и серьёзные психологические проблемы, о которых ему было запрещено говорить. Мы можем рассматривать это как его личное дело, но этот факт имеет огромное значение для оценивания его способности работать в правоохранительных органах. — Хаин сдержала дыхание, чтобы усилить эффект своих слов. — Когда-то он страдал от раздвоения личности. Она сделала паузу, давая словам разгореться, дать время вбирать в себя шокирующую правду. — Это состояние было тщательно скрыто, и, если бы оно стало публичным, Суёлю было бы запрещено работать в полиции. Но он продолжил служить, скрывая свою болезнь. Мы можем говорить о коррупции, взятках, но есть одно важное обстоятельство, которое невозможно игнорировать. Вы можете списать это как психологический диагноз, но нельзя упускать тот факт, что его состояние могло повлиять на принятие решений, на его действия при расследованиях и операциях. Эти слова обрушились как гром, сотрясая всё в зале. Адвокат Суёля был потрясен. Он старался оставаться спокойным, но его лицо на мгновение утратило ту железную уверенность, с которой он начал. Он пытался оправдать действия своего клиента, но ему было трудно сразу реагировать на это обвинение. Хаин, однако, не собиралась останавливаться. Она сделала ещё один шаг к кульминации, полагаясь на те доказательства, которые она привела. — Ваши доказательства о переводах и коррупции не имеют силы, если человек, о котором мы говорим, не имеет права служить в полиции из-за психологического состояния, которое скрывалось от всех. Это не только компрометирует весь его послужной список, но и ставит под сомнение все решения, которые он принимал. Как можно было бы верить в его расследования, если личная борьба с его состоянием была скрыта, а решения, возможно, принимались под влиянием его личной болезни? Каждое её слово, каждый акцент на правде о Суёле заставлял людей в зале суда почувствовать, что на кону стоит не только дело, но и вся его карьера. — Это не просто юридическая ошибка. Это опасность для общества, — продолжила Хаин, теперь её взгляд был беспощадным. — И я не собираюсь позволить, чтобы человек с таким состоянием продолжал влиять на судьбы других. Суёль не может быть защищён просто так. Мы не можем закрыть глаза на его психологическое состояние и продолжать это дело как если бы ничего не происходило. Хаин остановилась. Её дыхание стало ровным, но взгляд оставался твёрдым. В этом моменте она знала, что сделала всё, что могла. Всё теперь зависело от того, как этот момент воспримет суд. И если они примут её сторону, это будет означать не только победу в этом деле, но и её собственную победу, победу своей собственной справедливости, которая наконец-таки восстановилась.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!