Ст. 15 Конституции

— Отвечайте максимально честно, и Вас быстро отпустят. Тёплый свет от настольной лампы окрашивал стены в оттенки усталого янтаря. Тесный кабинет был почти пуст: два пластиковых стула, стол с тонкими папками и чашкой, в которой давно остыл кофе. На одном из стульев — мужчина лет сорока. Нервно теребил край рукава. Это был Пак Ёнчхоль, бывший младший партнёр в юридической фирме Кан До Юна. Он пришёл по повестке на «беседу», но уже на пятой минуте понял, что беседы не будет. На другом конце стола — она. Хаин. Нет. Прокурор Но. Её спина была прямой, подбородок приподнят, голос — стальной. Ни намёка на вежливость. Ни капли сомнения. — Вы утверждаете, что господин Кан никогда не участвовал в делах с корпоративной тенью, — сухо произнесла она, не поднимая глаз от блокнота. — Но, простите, как же тогда объяснить те пять встреч с председателем строительного фонда «Чхэсон» без записи в календаре фирмы? Пак моргнул, сбитый с толку: — Это… могло быть случайностью. Частной встречей. Мы часто… встречались неформально… — Неформально? — подняла взгляд Хаин. В её глазах — ледяное презрение. — Вы были младшим партнёром. Доступ к проектам с оборотом более миллиарда вон в год — нечто, что случается «неформально»? Он проглотил комок в горле. Хаин аккуратно перевернула страницу. Тон её речи звучал уже почти как приговор: — Ваша подпись стоит на документе о закрытии налоговой проверки. При том, что сам господин Кан в тот день якобы находился за границей. Значит, кто-то прикрывал его, не так ли? — Я… я не… — Прошу, не надо оправдываться, — перебила она. — Вы ведь уже рассказали достаточно, чтобы у нас появилась обоснованная необходимость вызвать вашего бывшего босса на повторный допрос. Вы хорошо поработали. Спасибо за сотрудничество. Он посмотрел на неё с тревогой, но Хаин уже отодвинула папку в сторону и нажала на кнопку на столе: — Следующий. Она не чувствовала вины. Только ясность. Чёткие линии плана. Холодная стратегия. Больше никаких колебаний. Больше никаких провалов. Тот же вечер. Узкий переулок за кофейней. Сырая плитка под ногами блестела от недавнего дождя, воздух пах сладким дымом и чем-то железным. Хаин стояла у кирпичной стены, слегка отвернувшись от улицы, — на полпути между тенью и фонарём. Она держала сигарету между пальцами, как нож. Курила медленно. Словно прокурор Но давала себе время подумать, хотя всё уже было решено. Небольшая кофейня позади — «Соль и Пена». Простое место. Здесь часто бывал Кан До Юн. Слишком часто, чтобы это не имело значения. Она знала — проверяла маршруты, ловила обрывки из чатов, анализировала банковские транзакции. Её память теперь работала, как у машины. С прицелом. Вскоре дверь хлопнула. На улицу вышел парень в фартуке — молодой, бледный, с мешками под глазами. Вид нездоровый. Он почесал затылок, огляделся и неуклюже подошёл. — Я нашёл, — сказал он, почти шёпотом.— За последние месяцы. Он всегда сидел за одним и тем же столом. Иногда приходили люди… странные. Он протянул флешку. Рука дрожала. Хаин молча взяла её и вложила в его ладонь тонкий конверт. Без слов. Без благодарностей. Всё по делу. — Если меня вызовут… — начал он. — Тебя не вызовут, — ровно сказала она. —И если будешь молчать, получишь ещё. Он кивнул и исчез так же быстро, как и появился. Осталась только тишина. И сигарета, догорающая между её пальцами. В прокурорском кабинете, через полчаса, флешка загружалась медленно. Но она уже знала, что искать. Жест, передача пакета. Рукопожатие, которое длится на секунду дольше. Наклон головы. Подозрительно одинаковые лица. О, как она это уже делала. И сделает снова. Это не будет ложью. Просто правильным углом. Именно так работает система. А она теперь снова часть системы. Только сильнее. Только выше. Лампа на столе будто выжигала всё лишнее. Монитор пестрел папками, графиками, скриншотами переписок. Рабочий стол компьютера напоминал поле боя — хаос, но продуманный до мелочей. На настоящем столе — разбросанные снимки, протоколы, архивные распечатки, старые телефонные счета, маркерные пометки красным и чёрным. Она сидела, не отрываясь от экрана. Пальцы быстро били по клавишам. Абзацы росли один за другим — юридически безупречные, хищно точные. Формулировки, от которых не отмыться. Слово за словом, она разбирала Кан До Юна по косточкам. Прокурор Но — внутри головы — похвалила себя. Холодно. Рационально. Вот так. Вот она, настоящая ты. Вспомни, как пару недель назад сидела тут с пустыми руками и глупыми сомнениями. Мычала что-то про справедливость. И толком ни одной зацепки. А теперь посмотри на себя. Ты снова управляешь. Она достала папку с материалами, ещё раз перечитала протокол встречи Кан До Юна с анонимным «спонсором» в подземном гараже, а затем начала выстраивать блок-схему связей на доске. Линии, стрелки, инициалы, даты. «Мирная политика?» — мысленно фыркнула она. — «Улыбки, пустые разговоры, речи про «новое поколение прокуроров»? Плевать. Кому ты вообще была нужна, когда играла в добрую?» На секунду она замерла. Мысль пронзила её насквозь, как тонкая игла: «Кто похвалит тебя за правильность?» Ответ всплыл сам: «Никто.» Потому что никому не нужен «хороший» прокурор. Им нужен тот, кто приносит результат. И если ради этого нужно снова стать прежней — то пусть так. Она выпрямилась в кресле, скрестила руки на груди. На губах — почти невидимая улыбка. Тонкая. Чёткая. Самодостаточная. За полночь. Монитор светится почти агрессивно. Лампа давно пересохла в напряжении. Стены будто сжались — всё ближе, теснее. На коленях у Хаин — журнал допросов. В руках — ручка. Не модная, не изящная. Чёрная. Строгая. Она сидит в тишине, будто замерла в пограничном пространстве. Внутри — шепот и гул одновременно. Мысли клубятся — как сигаретный дым в замкнутом помещении. Так ли важно, как именно ты приходишь к истине, если ты действительно приходишь к ней? Если в результате будет наказан тот, кто должен быть наказан — какое это имеет значение? Она поправляет рукав, машинально берёт ручку — но не пишет. В голове всплывают образы. Слова Суёля, когда он стоял перед ней, с тем странным, уязвимым взглядом: «Ты не изменилась…» «Я думал, смогу помочь тебе, как Кей помог мне…» Всплывает взгляд Хигём — ровный, честный. Немой вопрос, пронзающий сквозь броню: а действительно ли ты с нами? Сестра. Мама. Провожающие, гордящиеся. Верящие. «Ты не способна измениться?» Стук в груди стал громче. «Ты не способна на это?» «Ты снова вернулась туда, откуда уходила. И теперь всё просто легче, потому что ты больше не сопротивляешься.» Она прикусывает губу. Медленно. Внутри что-то колется, как осколок под ногтем. Но тут — чёткий, почти резкий голос внутри. Не тёплый. Не поддерживающий. Голос Прокурора Но. «Прекрати.» «Посмотри на свои записи. Открой журнал.» Рука сама собой переворачивает страницу. На ней — аккуратные столбцы. Формулировки — безукоризненные. Подписи стоят, как выстрелы. Идеально выстроенная логика. Каждое имя, каждый вывод, каждая дата. «Суёль ошибался,» — шепчет внутренний голос. — «Ты способна. Просто он не понял, в какую сторону.» Прокурор Но ставит жирную точку в конце последнего абзаца. Потом ещё одну. Потом — подчеркивает всё. Работа выполнена безупречно. Значит… …значит, и ты безупречна. Она откидывается на спинку кресла, устало моргая, но взгляд её — хищно точный. Тепла в нём нет. Но есть цель. И пока цель не достигнута — размышления неуместны.

***

Атмосфера в антикоррупционном отделе стала тише, чем обычно. Не из-за усталости — из-за тяжести. Слова, сказанные боссом Ён в тюремной комнате, будто оставили ядовитый след на всех, особенно на Хигём. — Ли Ки Бом, — снова повторил Кёнтэ, прокручивая данные на экране. — Был советником при управлении уголовного надзора… до банкротства и выхода на пенсию. Он мог закрыть глаза на пару… тройку дел. Мог… Хигём стояла у стены, чуть отступив от общей суеты. Её взгляд блуждал, как будто искал зацепку в собственном дыхании. Суёль сразу это заметил. Он знал, как это — вдруг сомневаться в тех, кто казался вечным оплотом. — Эй, — негромко позвал он. — Хигём… — Всё нормально, — прервала она слабо, — Я… просто нужно переварить. Он всегда был… строгим, но правильным. Если это правда, значит, он всё это время… Джисон подошёл ближе, положив руку ей на плечо. — Мы пока ничего не знаем наверняка. Это может быть ложный след. Манипуляция. Или… старое дело, к которому он был подключён косвенно. Не паникуй. Суёль тоже хотел что-то сказать, но не сразу. Он чувствовал эту борьбу — не логическую, а эмоциональную. И ему знакомо, как трудно принять, что кто-то, кого ты любил, может быть частью тьмы, против которой ты сражаешься. Он медленно произнёс: — Даже если он и сделал ошибку… это не определяет тебя. Хигём опустила взгляд. Слова ударили в самую середину. Но не разрушили — скорее, треснули что-то внутри. Она тихо выдохнула. — Я всё равно пойду до конца. Если мой отец и правда прикрывал Pupil — я хочу знать, почему. — И мы будем рядом, — уверенно сказал Джисон. Кёнтэ кивнул, и впервые за вечер убрал телефон в карман. Суёль стоял чуть в стороне. Внутри него тоже шевелилось что-то странное. Он видел, как их команда начинает распадаться на отдельные острова — каждый со своими демонами. На столе лежал тот самый смятый листок, вручённый Боссом Ён во время допроса. Три фамилии, выведенные размашисто, будто в насмешку: Юн Пак Джонхоль Ли Ки Бом. — Судья Юн уже у нас, — сказал Кёнтэ, листая планшет. — Статья тяжёлая, прокуратура работает с ним отдельно. — Слишком быстро списан, — задумчиво пробормотал Суёль, скрестив руки на груди. — Не нравится мне это. Хигём всё ещё была чуть отстранённой, но, услышав имя Юн, среагировала: — Он был на связи с тремя чиновниками и парой застройщиков. Но никто ведь не нашел у него связей с Pupil? — Или не нашли потому, что не искали как следует, — вставил Джисон, устало потирая глаза. — Он мог быть связующим звеном, но не ключевым игроком. Мог просто одобрять документы, не вникая. — Либо просто перестал быть полезным, — мрачно добавил Суёль. — И теперь служит жертвенным козлом, чтобы отвлечь от главного. — Так или иначе, — продолжил Кёнтэ, — остаётся второй в списке — Пак Джонхоль. Местный чиновник, отвечает за распределение городских участков. Не особо заметный, но… — Но этого и достаточно, чтобы быть идеальным подставным каналом, — закончила за него Хигём. Суёль подошёл ближе к доске, где на магнитах держались фотографии подозреваемых, схемы, даты. Он взял ручку, обвёл имя Пака в жирный круг. — Работаем по нему. Давайте проверим всё: связи, звонки, декларации, траты. Поднимем не только последние месяцы — всё за тот самый год, когда активничала сеть Pupil. Все кивнули. Молчаливое напряжение повисло в воздухе. В этой фамилии — как в дешёвой упаковке — могла прятаться самая гнилая суть. Кёнтэ уже нажимал на клавиши. Джисон звонил в налоговую. Хигём молча ушла за кофе. Суёль остался у доски, смотря на имена. И вдруг мельком — как будто на долю секунды — увидел имя Хаин, написанное в том же почерке. Он резко моргнул. Листа не было в руках. Это была просто мысль. Или? Он отвернулся от доски. Пора было разбираться с настоящими людьми, а не с теми, что живут у него в голове. Комната снова оживала от шороха бумаг, глухих телефонных гудков и редких, сосредоточенных реплик. На доске имя Пак Джонхоль уже стало центром нового расследования — его обвели красным маркером, стрелками соединяя с фрагментами старых дел. — Я беру звонки и переписки, — сообщил Джисон, хлопнув по папке. — Тогда я подниму строительные заявки. Всё, где Пак мог провернуть что-то мимо системы, — сказал Кёнтэ, уже поднимаясь со стула. Все повернулись к Хигём, когда она тихо, но уверенно произнесла: — Я… возьму Ли Ки Бома. — Ты уверена? — сразу же спросил Суёль, бросив короткий взгляд. — Это мой отец, — сказала она, чуть тише. — Я должна спросить сама. Без допросов, без камер. Просто… спросить. Повисло напряжение, в котором чувствовалась не недоверие, а уважение. Суёль опустил взгляд, кивнул. — Только будь осторожна. Не потому, что он может быть виноват, а потому что ты можешь услышать то, чего не ждала. — Я это понимаю, — коротко кивнула Хигём. — Я просто хочу услышать его версию. Без протокола. Без погон. Она не добавила, что этой ночью не спала вовсе. Что нашла старую фотографию отца — он в форме, с гордым выражением, держит её, ещё совсем малышку, на плечах. И что впервые за много лет боялась смотреть в лицо тому, кто дал ей пример честности. Собрав волосы в тугой хвост, она надела пальто, взяла папку и направилась к выходу. Джисон проводил её взглядом. — Думаешь, она справится? — негромко спросил он у Суёля. Суёль пожал плечами, не сразу ответил. — Она сильная. Но… сейчас не в этом дело. — А в чём? Суёль посмотрел в окно, где Хигём как раз садилась в машину. — В том, справится ли с правдой, если она окажется не такой, какую она ждала.

***

Кан До Юн сидел за столом, скрестив руки на груди, будто защищая грудную клетку от пуль. Он всё ещё носил ту же рубашку с закатанными рукавами, в которой приходил на предыдущие встречи с властями— как будто хотел подчеркнуть свою открытость. Как будто верил, что честность — это броня. Дверь открылась. На пороге появилась Хаин. Вернее, Прокурор Но. Холодный взгляд. Строгая походка. Ни одной лишней эмоции. Ни мягкости, ни улыбки, ни даже намёка на знакомство. Будто в прошлый раз они не говорили в переулке о правде. Будто не было их разговора, в котором она слушала, а не давила. Кан едва заметно напрягся. — Прокурор Но, — кивнул он. — Рад видеть вас. — Радость — не обязательная эмоция на допросе, — холодно ответила она, даже не садясь. Папка с делом легла на стол с глухим стуком. — Кан До Юн. Бывший глава частной адвокатской практики. Активист. Человек, подозреваемый в систематических манипуляциях с государственными подрядами. Она листала папку. Бумаги шуршали, как холодный дождь. — Имеем видеозаписи, на которых вы встречаетесь с бизнесменами, ранее уличёнными в незаконной переправке средств. Ваши налоговые декларации не совпадают с цифрами, переданными в Министерство. И, наконец, свидетельские показания от ваших же сотрудников. Он выпрямился. — Вы знаете, что всё это притянуто. Вы же были другим человеком в прошлый раз. Вы слушали. — Я и сейчас слушаю. — Она села, склонилась вперёд. Глаза сверлили. — Только теперь я слышу то, что важно, а не то, что звучит красиво. Он медленно выдохнул. — Что случилось, прокурор Но? Вас снова поставили перед выбором? Или в этот раз вы сами решили быть чьим-то мечом? На долю секунды что-то дрогнуло в её лице. Или показалось. Она кивнула. — Я — система. — Значит, вы знаете, что я не вор. — Я знаю, что вы мешаете стабильности. — Ложной. — Но именно она работает. Она встала, сложила папку и повернулась к двери. — Ваш адвокат будет уведомлён о ходе обвинения. Сегодня же вы временно отстраняетесь от публичной деятельности. А завтра — передаёте все доступы в фонде. Кан До Юн остался сидеть в тишине. Он не отвёл взгляда, даже когда Прокурор Но обвинила его в несодеянном. — Вы говорите так формально, — сказал он, голос ровный, но в нём сквозила боль. — Только для протокола, — отрезала она. — И чтобы напомнить, что по статье 11 Конституции Республики Корея все граждане равны перед законом. Даже вы. — И всё же, — он усмехнулся, — я подозреваю, что равенство у вас сегодня избирательное. — Вы строили свою риторику на протестах и идеалах. А система — на фактах. — Факты можно вывернуть. — Только если у вас нечистые руки. — А у вас они чистые? — резко спросил он. Он попал в цель. Её плечи будто чуть напряглись, но лицо оставалось идеальным, словно высеченным из прокурорского мрамора. — Мы не о моих руках. Мы — о ваших. — Почему вы это делаете, прокурор Но? Он уже не спорил. Не обвинял. Он спрашивал искренне, устав. — Потому что Глава 2, Статья 23 — защита собственности может быть ограничена, если она нарушает общественный интерес. — Она приблизилась. — А ваш интерес стал опасностью. Люди вам верят. Люди вам следуют. А вы — слишком громкий. Слишком принципиальный. — Значит, я мешаю не закону. А вам. — Вы мешаете порядку. — Опять же, ложному. — Но — стабильному. Он усмехнулся, едва заметно, с горечью. — Когда-то вы были человеком. — Сейчас я прокурор. — Я вас жалею. — Мне не нужна жалость. Только подпись на повестке. Он посмотрел на бумаги, которые она аккуратно положила перед ним. — Это неправильно. — Глава 2, Статья 10: «Честь и достоинство каждого человека неприкосновенны», — процитировала она. — Но если человек отказывается признавать границы закона, он теряет честь первым. Он взял ручку. Не подписал. Просто держал. — Вы не понимаете, что творите. Вы не уничтожаете меня. Вы уничтожаете себя. — Это уже не важно. Она стояла, глядя на него, не мигая. Он держал ручку — и больше не улыбался. Его лицо стало уставшим, взрослым, трагичным. — Как вас теперь звать? — спросил он. — Но Хаин… или Прокурор Но? Она не ответила. И вышла. В коридоре было тихо. Холодный неон потолочных ламп дробился в стекле. Стены, отполированные временем и равнодушием, возвращали её отражение — стройную фигуру, прямую спину, и острые, напряжённые черты лица. Прокурор Но. Она шла быстро, каблуки отмеряли расстояние до кабинета, до папок, до тех мест, где всё снова будет контролируемо. Но в висках уже начинало пульсировать. Сначала слабо — как будто где-то в глубине мозга зажужжал старый вентилятор. Потом резче. Сильнее. Она остановилась у стены. Резкий вдох. Нет. Только не сейчас. Она знала эти приступы. Головная боль наползала на череп, как тень, которая медленно смыкает когти на коже. Она опёрлась ладонью о стену. Из глаз будто бы вытекал свет, всё расплывалось, становилось тусклым. «Ты уничтожаешь не меня. Ты уничтожаешь себя.» Слова Кан До Юна били сильнее, чем она позволяла себе признать. Он говорил почти тем же тоном, что Суёль. Суёль. Глупый, упрямый, искренний до боли. Как же она его… — Чёрт, — процедила сквозь зубы. Она снова увидела его глаза. Те, в которых отражалась надежда. И разочарование. И самое страшное — вера, которой она не оправдала. — Что ты вообще во мне нашёл?! — выкрикнула она в пустой коридор. Голос отразился от стен и упал обратно в тишину. Голова раскалывалась. Он ведь просто хотел, чтобы она была лучше. А она… Нет. Нет. Прокурор Но выпрямилась. Всё это неважно. Это слабость. Сентиментальность — признак хаоса. Она зашла в кабинет, заперла дверь. Разложила бумаги. Открыла ноутбук. На экране — снова Кан До Юн. Запись его выступления на гражданском собрании. Тот момент, когда он говорил: «Человек, отказавшийся от совести ради системы — больше не человек. Он инструмент. А значит, его рано или поздно заменят.» Хаин внутри тихо сжалась. Прокурор Но осталась стоять, глядя в монитор. — Хорошо, — шепнула она. — Посмотрим, заменят ли меня. Пока я — незаменима. И всё же… Сердце стучало чуть быстрее. Голова болела всё сильнее. И где-то там, глубоко внутри — она всё ещё слышала голос Суёля. «Я верил, что ты можешь измениться.» Прокурор Но откинулась в кресле. Лицо её не выражало ни злости, ни усталости. Только сосредоточенность. Она знала: это должно быть выстрелом в голову, не в сердце. Без эмоций. Только удар точный, сухой, смертельный — по делу, по репутации, по влиянию. Вернулась к работе. На экране висело видео с удобного ей ракурса. Рукопожатие, папка, прощание. — Взятка? — пробормотала она. Щелчок. Следующий файл. — Связи с иностранными фондами? Щелчок. — Недостоверные отчёты, подозрительные благотворительные переводы… Удар не в лоб. В основание. На её лице промелькнула тень удовлетворения. Прокурор Но знала: чтобы уничтожить человека — не нужно доказывать его вину. Достаточно убедить других, что он уже виновен. Но где-то в углу сознания вновь подала голос Хаин. Тихо. Беззвучно почти. Как будто просто воспоминание. «Ты ведь знаешь, что он не преступник. Ты просто… подчиняешься приказу.» «А ты думаешь, ты не будешь следующей?» Голова опять болезненно кольнула. Она потерла лоб, сделала глубокий вдох — резко, почти зло. Нет. Молчать. Не сейчас. — Это не приказы, — твёрдо сказала она вслух, будто отбиваясь. — Это расчёт. Это баланс. Это система. Если хочешь остаться — играй по её правилам. Она повернулась к зеркалу, что висело рядом. На секунду показалось — в отражении кто-то другой. Моложе. Живее. С глазами, в которых был страх… и вера. — Прекрати, — холодно прошептала она. Прокурор Но снова наклонилась к столу. Подчёркивает даты на документах. Строит цепочки. Вбивает формулировки: «Публичное введение в заблуждение», «Нарушение статьи 129 УК», «Подрыв доверия к системе госуправления». Абзац за абзацем. Фраза за фразой. Убийство — юридическим языком. Раньше она не могла даже одного слова составить по этому делу. Теперь — пишет обвинение, которое сломает До Юна навсегда. — Всё, — сухо сказала она. Поставила жирную точку. Посмотрела на неё. И, едва слышно, самой себе: — Идеально. Значит, я — идеальна. Но внутри, за всей этой бронёй, Хаин всё ещё смотрела. Не протестовала. Но — видела. А значит, борьба ещё не окончена.

***

Коридоры были залиты медленным светом. Суёль шел по ним с привычной хищной уверенностью. Он был один. Ни Джисона, ни Кёнтэ, ни Хигём. Только он, кипящая в голове тревога и не дающий покоя зуд в висках, словно Кей где-то совсем рядом. Кабинет номер 217. Пак Джонхоль. Небольшой чиновник, заплывший жиром и самодовольством. От него пахло антисептиком, старым ковролином и плохо скрываемой ложью. Он встретил Суёля вежливо. Даже с улыбкой. Слишком вежливо, чтобы это не вызывало подозрений. — Капитан Рю, да? Слушаю вас. Только по-быстрому, у меня отчётность и ужин. Суёль присел напротив. Положил блокнот на стол, ручку держал между пальцами, слегка постукивая по столешнице. — Вы ведь знакомы с сетью Pupil? — начал он прямо, но тоном, будто просто интересовался погодой. Пак фыркнул. — Да кто о ней не слышал? Даже по новостям показывали. Я в те времена ещё мелким специалистом был, на бумажки смотрел. Какая уж тут причастность… Суёль смотрел на него спокойно. Ни нажима, ни угроз. Только… тишина. И пауза. Длинная, давящая. Пак замялся. — Впрочем… — начал он оправдываться. — Я был на одном-двух совещаниях, но, клянусь, просто переводил доклады. Никого не знал, ни с кем не общался. Никаких имён. Суёль кивнул. — А Юн? — спросил он вскользь. — Кто? — Пак среагировал слишком быстро. Суёль понял: попал. Наблюдал, как с лица чиновника уходит краска, как глаза начинают метаться. И всё же не стал давить. Он встал, аккуратно закрыл блокнот. — Спасибо за сотрудничество, господин Пак. Думаю, этого достаточно. Уже на пороге, когда Суёль положил руку на дверную ручку, в кабинете повисла пауза. И тут Пак сам себя выдал. Сухим, раздражённым голосом буркнул в спину: — Всё равно ничего не найдёте. Pupil — это не просто сеть. Это идея. Такие не умирают. Суёль застыл. Медленно обернулся. На губах — еле заметная усмешка. — Спасибо. Это как раз то, что я хотел услышать. А глаза у него вдруг стали темнее. Тише. Это услышал и Кей. Дело оставалось за малым. Он вышел. Суёль шёл медленно. Его шаги отдавались глухим эхом по пустому административному зданию. В руке он всё ещё держал блокнот, но страницы больше не имели значения. Они были только прикрытием. — Это было слишком просто, — раздался насмешливый голос рядом. Суёль вздрогнул, не от неожиданности — от того, как естественно всё происходило. Рядом с ним шагал Кей. Чёрная кофта, тень под глазами, ухмылка на пол-лица. — Видел его глаза, а? Он уже начал вспоминать свои грехи, только от твоего молчания. Но, конечно, ты решил уйти по-хорошему. Как всегда. Суёль не ответил. Он прижался плечом к стене в пустом углу коридора, будто хотел отдышаться. — Дай мне. — Нет. — Дай. — Кей, нам нужен протокол. Мы должны всё записать, всё провести через прокуратуру… — Прокуратуру? — Кей рассмеялся. — Ты имеешь в виду её? Прокурора Но, которая сейчас выбивает показания, чтобы убрать До Юна? Или ту, что с улыбкой сажала невиновных? Суёль крепко сжал кулаки. — Она изменилась. — Она на тебя плюнула. — Кей… — Дай мне! И тут боль. Разрывающая, вспыхивающая. Головной звон, пульсация в висках. Мир перед глазами пошатнулся — на долю секунды потолок стал полом, а стена — воздухом. Суёль резко оттолкнулся от стены и вбежал обратно в кабинет Пака. — Что?.. Что-то ещё… — начал чиновник, но замер. Суёль зашёл внутрь другим человеком. В его взгляде было что-то такое, от чего Пак резко осел в кресле. Кей вышел на поверхность. — Слушай сюда, дружок. У тебя есть ровно тридцать секунд, чтобы рассказать всё: кто давал деньги, кто получал, кто давал крышу, кто её держал. Иначе я приду к тебе не как полицейский… — Вы не имеете права!.. Кей схватил Пака за воротник и притянул к себе. — Ты думаешь, тебя прикроют? Все они падут, один за другим. Судья Юн уже вне игры. Остался ты. Следующий шаг за тобой. Выбирай: сотрудничество или карьера в инвалидной коляске с клеймом предателя. Суёль внутри пытался сопротивляться, пытался сказать «нет», но слишком поздно. Пак запаниковал. Он чувствовал, что человек перед ним не блефует. — Хорошо! Я всё скажу! — прохрипел он. — Я… я просто передавал деньги! Я знал, что это сеть Pupil, но они сказали — либо с нами, либо против! У меня семья… дети! — Фамилии, — потребовал Кей. — Замдиректор налоговой службы, один прокурор из уезда Хаён, и… и… какой-то чиновник из комитета по государственным подрядам. Я не знал имён, честно, клянусь, я… — Адреса. — Я… запишу… Кей отпустил его, бросив на кресло. Пак судорожно вытащил ручку и начал писать, дрожащей рукой. Суёль внутри застонал, как будто его самого вывернули наизнанку. И только когда лист оказался у него в руках, он снова пришёл в себя. Медленно, как после тяжёлой дозы. Он посмотрел на бумагу — почти не веря, что всё это произошло. — Господи… — Да не за что, — усмехнулся Кей. — Я знал, что ты снова будешь мне благодарен. Суёль стоял, сгорбившись, будто в спину только что воткнули нож. В руке — исписанный наспех листок, кривые буквы, капли пота и, кажется, капля слюны — Пак дрожал так сильно, что едва держал ручку. Суёль выдохнул, отступил на шаг. Его дыхание стало прерывистым. Руки подрагивали. Он поднёс одну ко лбу, словно пытался заткнуть шум в голове. — …Ты снова полез. Без спроса. — Не ной. — Кей отозвался быстро, буднично, как будто комментировал смену погоды. — Без меня он бы молчал. — Ты меня использовал. — Ты сам меня позвал. Ты всегда зовёшь меня, когда слабеешь. Только не признаёшься. Суёль закрыл глаза. Тишина в голове была уже не пустой — там был Кей. Слишком явственно. Словно теперь у них нет преград. — Это была моя работа. Мой допрос. Не твой. — Ах, да? — усмешка. — Тогда почему ты остановился у двери? Почему побледнел, когда он сболтнул? Ты боялся. Ты не хотел испортить «правильную» картину. А я — нет. Я делаю то, что нужно. — Это был шантаж. Давление. Насилие. — Это было правосудие. Суёль открыл глаза. Его взгляд остался мрачным, но лицо теперь было — его собственное. Может, впервые за последние часы. Он посмотрел на исписанный лист, потом на Пака, потом — в зеркало на стене. На себя. И вдруг спросил почти шёпотом: — Скажи честно… ты вернулся потому, что я слаб? — Ты слаб всегда. — Кей усмехнулся. — Я вернулся, потому что ты решил быть хорошим. Потому что ты стал грызть себя за Хаин. За всё. Я — это твоя последняя защита. Последняя уверенность. И ты снова во мне нуждаешься. Суёль долго смотрел на отражение. Он знал, что это не так. Или хотел верить, что не так. — Я не позволю тебе остаться. — Поздно. Я здесь не гость. Я часть. Прими это. Кей исчез. Бесшумно, как и всегда. Суёль опустился на край стола, крепко вцепился в его край. Глаза слегка затуманились. Он прошептал: — …Мне бы просто немного тишины. Хоть на один день, — пробормотал Суёль, вглядываясь в своё отражение. — Простите?.. — подал голос Пак, всё ещё сползший на стуле. — Это… мне? Суёль вздрогнул, будто вспомнил, что тут не один. Он обернулся к чиновнику, хмыкнул и махнул рукой: — Не бери в голову. Я просто с… сам с собой разговариваю. Иногда. Профдеформация. — А-а… — Пак кивнул очень медленно, — конечно… конечно… Он сглотнул, будто вот-вот достанет из-под стола амулет от сглаза или начнёт читать молитву. Суёль быстро забрал листок и направился к выходу. — И не вздумай исчезнуть. Мы ещё вернёмся, когда у нас будет ордер. В этот раз — официально. — Д-да… Конечно. Я буду… дома… или… может быть, на даче?.. — Дача — не вариант. Ты не тот тип, у кого есть грядки. Стук, щелчок двери — и Суёль ушёл, оставив чиновника одного с дрожащими коленями и трясущейся ручкой. Он шёл быстро, не оглядываясь. Плечи напряжены, в голове снова начинала стучать боль. Но на этот раз не от Кея. — Пак точно сейчас обольётся потом, — пробормотал Суёль себе под нос. — А завтра… либо вызовет адвоката, либо попытается «вспомнить», что он знал больше, чем сказал. Так тоже бывает. Пугаются и начинают сливать всё. Главное — подхватить вовремя. Он вышел на улицу, вдохнул прохладный воздух. В лицо ударил ночной ветер. Суёль немного прикрыл глаза. — Пак точно связан с кем-то выше. То, как он замешкался в конце… И Кей заметил это. Чёрт. Кей. Он снова вылезает, как будто и не уходил. Это уже не эпизоды. Это снова слияние. Суёль скрипнул зубами. — И Хаин… она бы сказала: «Ты действовал не по протоколу». И, наверное, была бы права. — Он усмехнулся. — А потом бы ушла… как в прошлый раз. Он поправил ворот куртки и направился к машине. — Но знаешь что… — бросил он в темноту. — Теперь назад дороги всё равно нет.

***

Хигём сняла пальто в прихожей и повесила его на вешалку. Дом встретил её тишиной — привычной и какой-то тяжёлой. Отец, Ли Ки Бом, сидел в кресле, листая газету, но взгляд часто уплывал куда-то вдаль, словно уходил от реальности. — Ты всегда так поздно нас навещаешь, — сказал он, не поднимая глаз. — Работа? Хигём кивнула, стараясь сохранять спокойствие: — Да. В последнее время много дел. Как у тебя? — Всё по-старому. Сама знаешь, времена тяжёлые, — он тяжело вздохнул и опустил газету на колени. — Ты поела? — Нет. — Хигём сняла сапоги и прошла на кухню. — Но не голодна. Он обернулся, глядя ей вслед. — В холодильнике осталось немного кимчи и супа. Мама с утра сварила. Всё жалуется, что ты худеешь. — Это стресс, пап. Я не на диете. Ли Ки Бом хмыкнул. — Стресс… у нас теперь вся семья на одном большом стрессе сидит. — Я видела, у тебя появились новые ящики. Что ты там опять выращиваешь? Он немного оживился. — Перец. И немного клубники. Думаю, к концу месяца получится продать той мадам с рынка. Ей всегда нужны свежие овощи. — А ты ведь раньше занимался финансами, — тихо напомнила Хигём. — Раньше, — повторил он и уселся за кухонный стол. — До того, как всё пошло наперекосяк. До того, как твой дядя увёз все вложения за границу, а я остался с кредитами на троих. — Ты всё ещё винишь себя? — Хигём достала стакан воды. — Хотя, наверное, глупо спрашивать. — Я же отец. Кто, если не я? — Он провёл ладонью по столу, будто стирая пыль. — Я не смог обеспечить семью. Не смог удержать компанию. Твоя мать работает с восьми до восьми, крутит эти бигуди у старушек, потом дома лечит спину. А ты… ты лезешь в наркокартели и почти не спишь. — Зато Чинву хорошо учится. — Да, — кивнул он и чуть улыбнулся. — Это твоя заслуга. Он говорит, что хочет быть, как ты. Строгим, справедливым, честным. Даже форму себе примерял. Хигём опёрлась на спинку стула, глядя в потолок. — А ведь я сама до сих пор не знаю, честна ли. — Это у вас в полиции так, да? Какую бы сторону ни выбрал — всё равно виноват. Она усмехнулась. — Очень похоже. — Но всё равно, ты молодец. И мама гордится тобой. Даже когда ругается. — А ты? — спросила она. — Ты гордишься мной, папа? Он поднял взгляд. Медленно, прямо. — Я горжусь тобой каждый день. Особенно в те, когда ты возвращаешься домой — целая. Хигём на секунду замерла. Сжала руки на коленях, будто в них могла спрятать все сомнения, что накопились. — Тогда… скажи мне правду, — сказала она. — Только правду. В комнате повисла пауза. — Пап, — начала она тихо, — ты ведь всегда говорил, что семья — это главное. Ли Ки Бом слегка улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то усталое, даже уставшее. — Да, говорил. — А если семья в беде, что тогда? — Тогда надо искать выход. Любой ценой. Хигём сжала ладони в кулаки, стараясь не задохнуться от напряжения. — Ты никогда не говорил… про то, что делают некоторые люди, чтобы «искать выход». Ли Ки Бом резко поднялся, глаза сверкнули. — Ты хочешь спросить прямо? Хигём не ответила сразу. Тишина между ними стала почти осязаемой. — Ты… связан с Pupil?

***

По полу расползались длинные тени на шкафы, заставленные книгами, папками и старыми газетами. Это было одно из тех мест в доме, куда детям всегда запрещалось заходить. — Папа, ты уверен? — спросила Хигём, пока он открывал ящик с ключом, извлечённым из-под стопки чеков. — Более чем, — коротко ответил он, выдвигая нижний ящик. Он достал чёрную папку, тонкую, но аккуратно оформленную. Ни пылинки. Протянул её дочери. — Здесь всё, что у меня есть. Больше — ничего. Хигём взяла папку обеими руками. Открыла. Внутри — распечатка внутренней переписки отдела логистики на ранней стадии формирования цепочек поставок. Названия, даты, фамилии. Всё стерильно. Ни одного доказательства, которое можно было бы связать с Ли Ки Бомом. — Что это? — Документы, которые я отказался подписывать, когда всё только начиналось. Тогда я не знал, насколько всё серьёзно. Мне сказали, что это просто «временные внешние контракты». А я почувствовал, что пахнет чем-то жареным. Хигём всматривается в строки. Один из контрактов — с фиктивной логистической фирмой, позднее всплывавшей в делах Pupil. — Ты хранил это всё это время? — Да. Чтобы помнить, почему я ушёл. И чтобы, если кто-то когда-нибудь спросит — ответить. Он подошёл ближе, встал напротив неё. — Я не прикрывал их. Но и не боролся. Просто ушёл. И да, если ты не веришь — арестуй меня. — Он сказал это без вызова, без обиды. Просто ровно, спокойно. — Надень наручники. Сделай всё по протоколу. Если тебе станет легче — я пойму. Хигём смотрела в лицо отца, в его уставшие глаза, в руки, испачканные землёй — не от преступлений, а от фермерства. Слова застряли где-то между горлом и сердцем. Это был не просто выбор между дочерней любовью и профессиональным долгом. Это было — испытание её человечности. Она медленно опустила папку. — Я тебе верю, — тихо сказала она. — Но я всё равно передам это в дело. — И правильно. — Он чуть улыбнулся. — Ты ведь полицейский.

***

Когда Хаин вошла, привычный полумрак кабинета окутал её, как театральный занавес перед началом важной сцены. Кабинет Ингвана всегда производил особое впечатление. Не просто комната, а почти святилище — пространство, где принимались судьбоносные решения, где одних спасали, других ломали. Темные деревянные панели на стенах пахли лаком и старой бумагой, создавая ощущение уюта и веса времени одновременно. Каждая деталь в интерьере кричала о статусе — массивный стол цвета красного дерева, безукоризненно вычищенный, но с лёгкими следами царапин у краёв. Следы времени. Следы дел. За столом стояло кресло из тёмной кожи, откинутое чуть назад, словно сам хозяин здесь вечно в раздумьях. Перед ним — два простых стула для посетителей. Неудобных, немного жёстких. Чтобы не задерживались. На стене висела старая карта Мунгёна с выделенными районами, на полке — увесистые тома судебной практики, с закладками и выцветшими пометками на полях. В углу стоял старый, но ухоженный глобус. Он не просто крутился — он скрипел, когда Ингван проворачивал его пальцем, как будто напоминая: здесь решают не только городские, но и мировые вопросы. Всё было безупречно, выверено, продумано. Даже свет из окна будто фильтровался специально — золотисто-серый, приглушённый, неяркий. Как сам Чхве Ингван. На стене за его спиной — чёрно-белая фотография, где он запечатлён вместе с другими крупными фигурами в мантиях. Когда-то они все были молодыми. Некоторые уже умерли. Он остался. Ни одной лишней детали. Ни одного лишнего слова. Это был кабинет человека, который знал: власть — это не вспышка. Это тишина. Давящая, решающая, вечная. И в этой тишине прокурору Но было самое место. А вот Хаин — всё чаще казалось, будто она — лишь гость. Папка с делом легла на стол с мягким шелестом. Её край точно выверен, документы внутри подшиты аккуратно, с подчёркнутым профессионализмом. Как и всегда, если за них берётся Но Хаин. На сей раз — особенно. Она стояла прямо, слегка опершись на стол рукой, наблюдая за тем, как Ингван перелистывает страницу за страницей. — Все ключевые записи, — произнесла она спокойно. — Съёмки из кафе, переписка, анализ транзакций, показания свидетелей. Всё выстроено в нужной последовательности. Осталось лишь дожать запрос по выпискам, и дело можно передавать в суд. Интонации её голоса были сухи, выверены. Ни грамма сомнения. Ни следа той Хаин, которая когда-то терзалась вопросами правильности. Та Хаин теперь сидела в глубине, забитая и почти безмолвная. На поверхности — только прокурор Но. Ингван медленно поднял взгляд от бумаг. Его лицо оставалось, как всегда, непроницаемым, но взгляд — цепкий, оценивающий. — Хорошая работа, — сказал он. — Даже отличная, — поправила она. Интонация — как удар ножа. Не с вызовом, но с требовательной точностью. И пока он снова опустил глаза к материалам, Хаин продолжила, почти буднично: — И… о повышении? — Будет. — Ингван не поднял головы. — Старший прокурор. Как и обещал. Внутри неё что-то кольнуло. Слишком резко, слишком хрупко — как будто сломалось и в тот же миг срослось обратно, но в другой форме. Что-то внутри — обожглось, но не погибло. А может, наоборот: родилось. Прокурор Но опустила взгляд на собственные пальцы. Аккуратный маникюр, лёгкий изгиб запястья. Собранный контроль. Рядом на столе — её почерк. Строчки обвинения, сформулированные идеально. Стратегия давления, логическая цепочка — всё выстроено. Она почувствовала, как уголки губ поднимаются в еле заметной полуулыбке. — Значит, всё идёт по плану, — сказала она. — Ты действительно проделала колоссальную работу, — произнёс Чхве Ингван, закрывая папку с делом. Хаин чуть выпрямила спину. Всё внутри неё жаждало услышать: «горжусь». Хотя бы раз. Как тогда, в начале карьеры. Но вместо этого он нахмурился — почти незаметно, для постороннего глаза это был бы просто знак сосредоточенности. Только она знала: что-то его тревожит. — Но скажи мне, Хаин, — продолжил он, сцепив руки на столе, — ты не думала попробовать другой путь? Обойтись без… таких острых углов? Хаин на мгновение замерла. Этот вопрос, прозвучавший почти буднично, врезался, как лезвие в стекло. — Другой путь? — холодно переспросила она, не моргнув. — Более дипломатичный. Более мягкий. Без обострений. — Он смотрел внимательно, словно оценивал каждое её движение. — Я действовала в рамках закона. — Хаин заговорила быстро, отчётливо. — Без эмоций. Только логика. Только цель. Вы сами учили меня: результат — это то, что видят. Не процесс. Ингван кивнул. Медленно. И снова опустил взгляд на папку, как будто в ней мог найти какой-то недостающий фрагмент ответа. — Да, верно, — согласился он. — Именно так я и говорил. Он закрыл папку окончательно и чуть подвинул её обратно к краю стола, как будто возвращал ей. — Тогда можешь считать дело закрытым. С точки зрения стратегии — всё безукоризненно. Он посмотрел на неё. Улыбнулся. Но не той тёплой, искренней улыбкой, к которой Хаин когда-то тянулась в его кабинете. Эта была другая — сдержанная, формальная, словно адресованная кому-то совсем чужому. И в ней — в этой улыбке, в тоне голоса, в резком повороте головы — сквозила странная нота. Нота сомнения? Или… разочарования? — Ты всё та же. — Эти слова он бросил как бы невзначай. — Да, — ответила она. — Всегда была. Она уже тянулась к папке, чтобы забрать её. Но в ней ещё оставалась тень замешательства. Почему он не доволен? Почему, несмотря на все доказательства, его голос звучал не так? Почему она чувствует, что выиграла — и будто бы что-то всё равно упустила? Хаин захлопнула за собой дверь кабинета Чхве Ингвана, и холодный щелчок замка словно окончательно закрыл сцену, где она исполнила нужную роль. Прямая осанка, твердый шаг, сигналы ясные: прокурор Но снова у руля. Коридор был пустынен, вечерний, тишина густела у окон. И всё бы прошло без происшествий, если бы не легкое движение у лестницы. — Прокурор Но! — раздался голос сбоку. Она повернулась на автомате — и встретилась взглядом с О Намчжином. Молодой, вечно суетливый, с сжатыми в ладонях папками, он явно только что поднимался по лестнице. Секунда — и на его лице заиграла искренняя улыбка. — Я как раз собирался зайти, — проговорил он чуть сбивчиво. — Хотел сказать спасибо за помощь, вы… — Сейчас не время, — отрезала Хаин, не глядя ему в глаза. Голос — ровный, почти ледяной. — У тебя есть дела по текущим слушаниям. Выполняй. Он замер. — Да, конечно, — быстро кивнул Намчжин, глаза чуть опустились. — Простите. Она не извинилась. Не сказала «потом». Не улыбнулась. — Мне просто нужно было вас найти… — начал он, подходя ближе. — Я по делу Хан Минтэ и пропавшей папки. Дело в том, что… — Это дело ведёт полиция, — перебила она коротко. — И если ты хочешь проявить инициативу, делай это в рамках своей компетенции. Слушания по делу Ли Чанмина уже через три дня. Лучше сосредоточься на них. — Да, но я… Я просто подумал, что вам нужно знать… — Намчжин, — её голос стал тише, но только оттого, что холоднее. — Если бы я захотела, то уже бы знала. — Понял, — кивнул он быстро, сжав пальцы на уголке папки. — Простите, прокурор Но. Я не хотел… Она смотрела на него так, как смотрят на плохо выполненную работу. Без раздражения. Без жалости. Просто с равнодушием. — Ты хорошо справляешься, Намчжин, — наконец сказала она. — В пределах того, что можешь. — Спасибо… — он выпрямился, как будто эти слова всё же что-то для него значили. Но она уже отвернулась. — Не задерживайся, — бросила напоследок и пошла прочь. Он остался один в пустом коридоре. Слишком яркое освещение делало его фигуру особенно одинокой. Он опустил взгляд на свои папки — аккуратно оформленные документы, ночи за анализами, дотошный сбор данных — и вдруг почувствовал себя маленьким. Даже не в профессии. В системе. Он восхищался ею. Верил, что она одна из немногих, кто увидел в нём достойного, равного. Но сейчас он понял: она была одним из тех, кого он боялся. Кто определяет, кто достоин быть услышанным. А кто — просто фон. Он выдохнул. И пошёл обратно. Он всё равно будет работать. Потому что кому-то ведь надо.

***

Хигём вошла в здание участка тихо, почти незаметно. На ней не было ни капли макияжа, волосы были слегка растрёпаны, а пальцы всё ещё сжимали ту самую папку, которую она до последнего не решалась раскрыть по-настоящему. Она не сказала ни слова, просто прошла мимо всех, будто бы боясь, что если хоть кто-то её остановит, она сломается. Команда уже собралась: Кёнтэ у доски с маркером в зубах, Джисон за ноутбуком, Суёль прислонился к подоконнику, уставившись в никуда. Папка приземлилась на стол с глухим хлопком. Все головы повернулись к ней. — Это от него, — только и сказала Хигём, снимая куртку. Голос был слишком ровный, как после выстрела с глушителем. Кёнтэ осторожно приподнял обложку, Джисон подошёл ближе. Суёль ничего не сказал, он смотрел на Хигём. Она не встречалась ни с кем взглядом. — Тут ничего прямого… — начал Джисон, листая. — Только косвенные данные. Движение счетов, упоминание адресов, пара зацепок, — продолжила Хигём как по инструкции. — Этого недостаточно для официального обвинения. Но и закрыть глаза мы не можем. — Ты уверена, что он не… — Кёнтэ осёкся. — Я не уверена ни в чём, — отрезала она. — Я дочь. И офицер. В таком порядке. И это… всё, что я могу пока что вам дать. Повисла тишина. Джисон, не поднимая головы, кивнул: — Хорошо. Это лучше, чем ничего. Будем копать дальше. Возможно, найдём связи через счета или свидетелей. Он ведь не сам все это провернул, если был замешан. Суёль наконец заговорил, тихо, как бы не для всех: — Мы найдём правду. До конца. Хигём впервые за всё это время повернулась к нему. Их взгляды пересеклись. В её глазах, возможно, крошечная, едва заметная благодарность. Но она ничего не сказала. Только кивнула. Они снова взялись за дело. Но теперь в этом клубке нитей одна вела прямо к дому. Суёль прошёлся по кабинету, остановился у стола и положил перед Джисоном и Кёнтэ лист с записями. — Пак заговорил. Правда, неохотно. Пришлось… слегка надавить, — сказал он, не вдаваясь в детали. — По его словам, сеть всё ещё жива. Они действуют не так открыто, как раньше, но за ниточки дёргают по-прежнему. У него на слуху три имени — некие посредники между Pupil и чиновниками. Записал всё, что удалось вытянуть. Хигём молча подошла и встала рядом. Джисон уже листал документ, Кёнтэ быстро начал проверять по базам: — Это что, все три в городе? — Двое, — кивнул Суёль. — Один — чиновник государственной подплаты, другой — якобы директор налоговой службы, которая давно числится банкротом, но до сих пор платит налоги. Третий — пока только фамилия. Пак уверен, что он «сверху», кто-то влиятельный. Может, связанный с юрисдикцией или с госбезопасностью. — Значит, у нас снова целый отряд, — вздохнул Джисон. — Что ж, ничего нового. — Распределим, — уверенно сказала Хигём. — Я возьму директора. Джисон, проверь госкомитет. Кёнтэ — поищи всё по третьему имени. Оно может быть фальшивым, но иногда ложь приводит к истине. Все кивнули. Лишь Суёль, будто выключенный из общего ритма, остался стоять в стороне. Он снова уставился на белую доску, где пунктиром были соединены фотографии, улики, имена. Где-то в середине — фотография Хана Минтэ. А чуть ниже — зачёркнутая копия украденной папки. Он щёлкнул маркером, провёл ещё одну линию, соединив фамилию Пака с делом Хигём. Слишком многое сходилось. Или, наоборот, слишком многое не совпадало. «Зачем Минтэ понадобилось нападать именно на Хигём?.. Почему он молчал о папке? Кто вообще знал, что она была у прокурора? А главное — кому было нужно, чтобы её исчезновение выглядело как случайность?» Внутри пульсировала тяжесть. Всё указывало на один вывод: дело Минтэ — не просто месть. Это чей-то расчёт. Или чей-то страх. Суёль провёл пальцами по виску. Мозг пытался сложить пазл. Где-то рядом снова возник голос Кея, ленивый и ехидный: — Слишком много вопросов, приятель. Надеюсь, ты ещё не устал быть хорошим полицейским? Суёль не ответил. Просто смотрел на доску. На хаос. И искал в нём смысл. Снаружи послышались голоса охраны, позже шум стал нарастать, будто за пределами отдела начинался бунт. Спустя минуту на телефон Хигём пришло сообщение, позже — целых два звонка с просьбой о том, чтобы она вышла и провела кого-то в свой отдел. После недолгого закатывания глаз и разъяснений о том, что прокурор по её делу не может попасть в участок, Хигём всё-таки вышла на помощь бедолаге. Через несколько минут дверь снова приоткрылась. — Простите, я… понимаю, что не совсем в вашей команде, но это важно, — немного растерянно сказал Намчжин, когда его всё же провели внутрь отдела. Он неловко прошёл за Хигём, оглядываясь на подозрительные взгляды Кёнтэ и Джисона. Те всё ещё не до конца ему доверяли — всё-таки прокуратура есть прокуратура. Но Хигём кивнула коллегам, и те отошли, дав молодому прокурору пространство. — Я заметил это только сегодня, когда хотел проверить старые материалы. Флешка пропала. Не просто папка, а флешка, — он вытащил из внутреннего кармана измятые записи, — на ней были снимки со склада. Того, на окраине города. Помните, где была поставка с фальшивыми ящиками, а на снимках — кое-что иное? Мы тогда только начали раскручивать нить… Хигём кивнула. — Да, склад №17. Мы подумали, что это просто логистический сбой, но там что-то было. Суёль всё это время стоял в стороне, облокотившись на край стола, прислушиваясь, но не вмешиваясь. Лишь теперь он медленно поднял голову, уставившись в пространство. — Что именно было на флешке? — спросил он негромко. — Там был один снимок. Нечёткий, но… — Намчжин замялся, — там был человек. Лицо наполовину закрыто, но я теперь подумал, может быть, это Хан Минтэ. Хотя не уверен. Может, кто-то другой, кто знал про склад. — Склад №17, — повторил Суёль и резко выпрямился. — Суёль? — Хигём шагнула ближе. — Что-то вспомнил? Он не ответил. Только схватил куртку с вешалки и направился к выходу. — Эй! Ты куда? — Проверю кое-что, — бросил он уже в дверях. — В одиночку будет быстрее. — Суёль! — Хигём сделала шаг за ним, но не стала догонять. Взгляд её задержался на спине друга, исчезающей в коридоре. — Ну конечно. Классика. Джисон подошёл ближе: — Он что, опять действует по наитию? Кёнтэ фыркнул: — Либо нашёл зацепку, либо снова разговаривает с Кеем. Хигём нахмурилась, но промолчала. Намчжин стоял в углу, ощущая, как странным образом всё, что он хотел рассказать, снова ускользает от него, как и контроль над ситуацией. Суёль выбежал из участка, не оглядываясь. В груди шумело, как в старом моторе — смесь догадки, волнения и тревоги. Он бросился к машине, открыл дверь, почти прыгнул за руль, как вдруг рядом, прямо на пассажирское сиденье, приземлился Кей. — Ну что, Шерлок, — протянул он, не глядя, вытягивая ноги на панель. — Расскажешь, что тебя так осенило? Суёль не удивился. Он только запустил двигатель и уставился на руль. — Мы с тобой уже были на этом складе, — выдохнул он. — Тогда, год назад. Когда искали выход на тех, кто убил ту женщину, мать-одиночку. Помнишь? Там был тот пустой этаж, где только ящики с опилками и маслом, а на втором мы нашли ящик с украшениями. Кей слегка приподнял брови. — Ах… да. Запах масла, три таракана, банда тупых мигрантов и лестница в подвал, которую ты упустил из виду. — Да, да, именно. — Суёль пристально посмотрел на него. — Но тогда мы туда не вернулись. А вдруг… вдруг всё это время он был связан с остальными? Кей повернулся к нему чуть серьёзнее. — И ты хочешь сейчас, в одиночку, туда полезть? Без ордера, без команды, без прикрытия? Суёль стиснул зубы, бросая взгляд в зеркало. — Время на вес золота. Если там что-то осталось — нужно проверить это сейчас. Кей закатил глаза, откинулся на спинку сиденья: — Боже, как же ты прекрасен в своей самоубийственной инициативности. Хотя ладно — я бы сам туда полез. Но давай на чистоту, гений: сколько раз ты попадал в дерьмо, когда «быстрее в одиночку»? — Кей… — Ты думаешь, я не знаю, почему ты не сказал остальным? Боишься, что снова окажешься не прав. Боишься, что доведёшь кого-то до беды. Боишься, что Хаин всё ещё в твоей голове, — он подался вперёд, заглядывая ему в глаза. — А теперь ты снова хочешь быть героем. Суёль резко выдохнул и отвёл взгляд. Он ненавидел, когда Кей бывал чересчур здравомыслящим. — Просто… мне нужно знать. Кей некоторое время молчал. Затем пожал плечами и усмехнулся: — Ну, тогда заводи, напарник. Только если нас там кто-то встретит — ты объяснишь, что мы вдвоём, а не я один. А то я за твои синяки потом опять перед врачами отдуваться не собираюсь. Суёль сжал руль сильнее, кивнул и, не говоря ни слова больше, рванул с места.

***

Ритмичный стук клавиш и шелест бумаг нарушали звенящее напряжение, которое, казалось, Хаин сама породила в этом пространстве. В свете лампы её лицо было сосредоточенным, холодным, почти стеклянным. На экране — финальная версия обвинительного заключения по делу Кан До Юна. Выверенные формулировки, отточенные ссылки на статьи Уголовного кодекса, выстроенные военной колонной доказательства. Она убрала все шероховатости, нашла, дожала, подавила. Папка с бумажными копиями уже лежала слева от клавиатуры, аккуратно выровненная, как будто даже её геометрия имела значение. Хаин нажала «Сохранить». Затем ещё раз, на всякий случай. Привычка. Как и сигарета, которую она тут же достала и закурила прямо у открытого окна. Вдох. Выдох. Дым поднялся, смешался с тенью над её головой. Она станет старшим прокурором. Уже скоро. — Почти всё, — прошептала она, глядя в экран, не себе, а тому, кто сидел где-то внутри, на задворках её рассудка. — Ещё немного. И всё, о чём мечтала Прокурор Но, сбудется. Неважно, как. Неважно, какой ценой. Она наклонилась к стопке бумаг, аккуратно убрала их в строгую тёмную папку с гербом прокуратуры. Подписала. Чёрным, уверенным маркером. «Дело Кан До Юна. Окончательный пакет». Окончательный. Без шансов. А потом… Повышение. Кабинет побольше. Бюджет. Секретарь. И уважение. Тот самый, особенный тип уважения, которое в её мире было синонимом власти. Власти не страха, нет. Власти точности. Репутации. Но в её висках снова заколотилось. Как будто кто-то всё ещё сомневался. Или кто-то — всё ещё смотрел. Она подняла глаза. На мгновение — будто бы увидела отражение в стекле: себя. Но… старую. Ту, что дрожала, когда не могла выбрать между совестью и планом. Вспышка исчезла. Она потушила сигарету в пустой керамической чашке и поправила волосы. Нет. Теперь она — Прокурор Но. И Кан До Юн скоро исчезнет. Сумерки опустились на город быстро, будто кто-то щёлкнул выключателем. Небо потемнело, и улицы зажглись жёлтыми лампами, отбрасывая дрожащие тени на асфальт. Хаин вышла из здания прокуратуры с прямой спиной и решительным лицом. Всё было сделано. Осталось только подождать, когда всё сложится в её пользу. Она вызвала такси. Телефон отразил её лицо в чёрном экране — усталое, но выверенное. Всё под контролем. Но как только она спрятала телефон в карман, будто что-то внутри резко изменилось. Мир начал сужаться. Виски сдавило железными прутьями. В ушах — звон. Голоса. Смешанные, перекрученные, словно в коридоре, где стены из зеркал и всё эхом. Чьи-то крики. Женский голос. Мужской. Шёпот. Смех. — Ты — прокурор. — Она снова лжёт. Ты слышала? Она снова лжёт. — Если ты не сделаешь этого — кто тогда? — Ты хорошая, да? Скажи. Признай. Она зажмурилась, но боль только усилилась. — Тише… — прошептала Хаин, не понимая, кому именно. — Заткнитесь. Одна нога сделала шаг вперёд — машинально. Вторая послушалась. Асфальт под каблуками. Она не помнила, как оказалась на середине пешеходного перехода. Машины остановились, огни прожигали глаза, сигнал прорезал пространство. Кто-то закричал — прохожий? водитель? — но голос утонул в давящей боли. И тогда всё исчезло. Свет фар ослепил её в последний момент — как вспышка фотоаппарата. Потом — чёрнота. Потом — тишина внутри неё. Больно. Телевизор мерцал тусклым светом в маленькой гостиной. Хаин сидела на полу, скрестив ноги, облокотившись щекой на диван. Перед ней — детский пластмассовый столик, на котором стояла чашка остывшего компота и раскрошенное печенье. По полу рядом бегала младшая сестра с куклой в руках, напевая себе что-то под нос, а из кухни доносились звуки кастрюль, ножей и маминых шагов. — Через пять минут ужин! — крикнула мать. Хаин не ответила. Она была полностью поглощена экраном. Там шла передача — обзор судебного заседания. На экране — мужчина лет тридцати. Невзрачный, опущенные плечи, взгляд — как у затравленного зверя. Его вели в зал суда, он шатался, будто не понимал, что происходит. Его называли убийцей. Ужасное слово. Но почему-то он не выглядел ужасным. Он выглядел уставшим. Сломанным. — Папа, а он правда убил? — тихо спросила она тогда. Но отца не было рядом. Ответ дала программа. Прокурор в чёрной мантии — серьёзный, строгий мужчина с седыми висками — говорил уверенно, ровно. В его голосе не было сомнений. Он показывал на кадры, приводил факты, графики, свидетелей. Его речь была как чистый ручей — ни за что не зацепишься. — Согласно статье 250 Уголовного кодекса, убийство совершено с особой жестокостью. Улики неопровержимы. Свидетельские показания совпадают. Прокурорская сторона требует пожизненного заключения. И он смотрел в камеру. Не на зрителя — в зрителя. В саму Хаин. И она вдруг поняла: этот человек говорит так, что ему верят. Даже если не понимаешь всех слов. Даже если у обвиняемого добрые глаза. — Он виновен, — шепчет Хаин, почти неслышно. — Потому что прокурор так сказал. Потому что он знает. Потому что доказательства есть. — Хаин! За стол! — крикнула мама. Хаин оторвалась от экрана и медленно пошла на кухню. В голове ещё звучал тот голос. Сдержанный, властный. Она не понимала, как, но уже тогда знала: когда-нибудь она тоже будет говорить так, чтобы ей верили. Даже если глаза — говорят обратное. Резко. Скамейка была холодной и твердой, краска на деревянных досках облупилась от времени. Хаин сидела, обхватив руками колени, и наблюдала, как другие дети бегают по спортивной площадке, смеются, кричат, с азартом швыряя мячи друг в друга. Учитель физкультуры куда-то ушёл, сказав: «Поиграйте свободно, только без драк.» Но даже тогда Хаин знала — ничего не бывает просто так. — Хаин! — окликнула её девочка с конским хвостом, та, которую она считала подругой. — Пойдём! Ну чего ты сидишь? Поиграем! Она встала осторожно. Отряхнула форму. — Хорошо, — тихо ответила она. Губы дрогнули — как будто почти улыбка. Она пошла к ним. Подруга взяла её за руку, потянула ближе к кругу. Все мальчики и девочки вдруг остановились. Кто-то сжал мяч. Кто-то хитро улыбнулся. — Ну что, заучка, — сказал один. — Проверим, как ты справишься не с контрольной, а с мячом. — Хаин, уклонись от этого, — засмеялась другая. — Ведь у тебя по математике пятёрка, может, и здесь сможешь что-то решить? Она не успела ответить. Первый мяч ударил в плечо. Затем второй — в живот. Третий — в бок. — Ауч! Хаин, ты же такая умная! Почему не увернулась? — ехидничал кто-то. Она молчала. Слова вязли в горле, как густой мел. Удары сыпались один за другим. Нога, грудь, бедро, снова бок. В ушах стоял звон. Смех. Хлопки. Крики. — Ботанша! — — Заучка! — — Любимица учителей! — — Папенькина гордость! — Она стояла. Не плакала. Не кричала. Просто стояла, сжав зубы. Ни один мяч не попал в сердце. Потому что сердце — уже болело. Когда, наконец, учитель вернулся, дети разбежались, сделав вид, будто играли в обычную вышибалу. А Хаин села обратно на скамейку и молча смотрела в землю. Внутри неё тогда что-то перещёлкнуло. Не хрустнуло — именно перещёлкнуло, тихо. Если ты хочешь быть сильной — ты не должна быть хорошей. Ты должна быть нужной. И тогда никто не посмеет швырнуть в тебя мяч. Сильно. Тесная, душная кладовка. Серые бетонные стены, облупившаяся известь. Стеллажи с потрёпанными мячами, коробками, потерянными куртками и забытой формой. Воздух — будто из прошлого лета: спертый, застойный, с привкусом пыли. Хаин сидела, прижав колени к груди. Пальцы дрожали. Сердце билось быстро, в ритме паники. — Это… это всё шутка, да? — прошептала она самой себе. — Они… просто забыли… Но она знала. В глубине, под самыми ребрами, знала. Это была не забывчивость. Это было наказание. За то, что она не дала списать. За то, что оказалась бесполезной, когда от неё хотели удобства. Она не кричала. Только однажды — вскрикнула, резко, как будто не выдержало что-то внутри. Но никто не пришёл. Страх подступал к горлу. Становилось трудно дышать. Пространство сужалось. Как будто стены с каждой минутой подползали ближе. «Не выберусь. Не выберусь. Никто не узнает, где я. Здесь темно. Здесь тесно. Здесь…» Она уткнулась лбом в колени и зажмурилась. Хотела исчезнуть. Раствориться в воздухе. Быть ничем. И вдруг — скрип. Медленный, почти щадящий. Дверь распахнулась. Свет ворвался в глаза болезненно резко. Хаин зажмурилась. — Поднимайся, — сказал спокойный, взрослый женский голос. Перед ней стояла женщина. Незнакомка. В строгой чёрной юбке-карандаше, белой рубашке. Светлые локоны лежали на плечах аккуратной волной. Высокие, звонко цокающие каблуки — не школьные, не преподавательские. Она не выглядела частью школы. Скорее — как пришедшая из другого мира. Хаин вскинула голову. Женщина протягивала руку. Тонкие пальцы, холодные кольца. Ничего не объясняя. Молча, Хаин вложила свою ладонь в чужую. Поднялась. Сделала шаг из темноты. Когда глаза привыкли к свету, женщины уже не было. Как будто растворилась. Словно её и не было вовсе. Хаин метнулась за угол. Пусто. Коридор был пуст. Она так и не увидела лица той женщины. Сколько ни старалась. Лишь очертания. В тот день она не пошла домой. Села на ступени школы и долго смотрела в небо. Что-то в ней изменилось. Не сломалось — переформатировалось. Как будто кто-то стёр часть кода и переписал всё заново. Если хочешь быть спасённой — сначала стань той, кого невозможно закрыть в темноте. Той, кто сам держит ключ. Живо. Глаза раскрылись резко, как от всплеска ледяной воды. Мир не сразу сложился в чёткие линии. Сначала — размытые тени, потом — трясущийся потолок салона, за которым мелькали неоновые отблески. Запах новизны, крови… и ещё чего-то — знакомого, родного. Она моргнула. Снова. Веки — тяжелее привычного. В носу — что-то влажное и мягкое. Салфетка. Рука непроизвольно потянулась к лицу, мозг начал догонять тело. «Я на заднем сиденье… машины?» Дёрнулась, будто очнувшись от дурного сна, приподнялась. — Эй, — раздалось спереди. За рулём сидел Суёль. Локоть на стекле, вторая рука держит руль. Профиль подсвечен огнём фонарей, и в нём — какое-то странное напряжение. Сосредоточенность и… тревога? Он не повернулся сразу. Только спустя секунду, когда убедился, что она в сознании. — Очнулась, — проговорил он тихо, не сдерживая облегчённого выдоха. — Я уж думал, ты себе череп раскроила. Хаин молчала. Ни слова. Только взгляд — в его сторону. И то — не прямо, а сквозь отражение в боковом стекле. — Что… произошло? — выдавила она, голос чуть хрипел. — Где я?.. — В машине, — просто сказал он. — Я как раз ехал мимо прокуратуры, когда увидел… тебя. — Он сделал паузу, бросил короткий взгляд через зеркало заднего вида. — Ты шла как-то… неуверенно. Потом просто упала. Прямо посреди дороги. — …И ты… — Подбежал, — отрезал Суёль. — Увидел кровь. Вызвал скорую. Но ты пришла в себя раньше. Сказала, что не хочешь в больницу. — Я?.. Он кивнул. — Бормотала что-то о том, что всё под контролем. Упрямая, как всегда. В салоне воцарилось напряжённое молчание. Сквозь стекло пробегали кадры города: дома, улицы, редкие прохожие. Всё шло, будто не придавая значения их внутреннему хаосу. Хаин опустила взгляд. Пальцы сжались в кулак. Внутри что-то звенело — от боли, от стыда, от чувства, будто её вытащили откуда-то, где она не имела права быть. — Ты не должен был… — начала она, но Суёль перебил: — Не говорить чушь. Он впервые посмотрел через зеркало прямо на неё. Без насмешки, без язвительности. — А если бы меня не было рядом? Если бы всё оказалось серьезней? Что с тобой произошло, Хаин? Она отвела глаза. — Ничего серьезного, — произнесла она. Тихо, как будто себя убеждая. — Я просто немного переутомилась. Это ничего не значит. Суёль медленно выдохнул. Вернулся взглядом к дороге. — Знаешь, я верю, что ты сильная, — сказал он уже спокойнее. — Но даже самые сильные иногда падают. И это не повод делать вид, будто ничего не случилось. Она не ответила. Потому что внутри неё — снова звучал голос. Тот, холодный, уверенный. Ты ведь хотела дойти до конца. Значит, не ломайся. Но… сейчас, в этом полутемном салоне машины, рядом с этим упрямым и бесячим полицейским, почему-то хотелось… Просто лечь обратно и закрыть глаза. И чтобы всё — хоть на секунду — прекратилось. Но вместо этого она медленно выпрямилась, убрала салфетку из носа, вытерла кровь с губ и тихо сказала: — Спасибо… что помог. Суёль усмехнулся уголком рта. — Не думал, что доживу до этого «спасибо» от прокурора Но. — Это — от Хаин, — тихо сказала она. — Просто от Хаин. Суёль вёл машину молча, взгляд его был сосредоточен, но внутри происходило то же, что и в салоне — напряжение. — Как… как продвигается твоя работа? — спросил он негромко, не отрывая взгляда от дороги. Вопрос звучал почти как обычный, повседневный. Но он не был обычным. Хаин почувствовала, как внутри что-то дёрнулось. Она чуть откинулась назад, выпрямила спину, будто слова надо было выстраивать с особым вниманием. — Продвигается, — коротко ответила она. Голос ровный, холодный, прокурорский. — Почти всё готово. Остались только формальности. Суёль ничего не сказал. Но молчание было красноречивым. Она знала. Он что-то подозревал. Или уже знал. Но не спрашивал напрямую. А она — не уточняла. Воздух в салоне, казалось, стал тяжелее. Молчание продолжалось ещё пару секунд — слишком долгих. — Ты ведь всё ещё не доверяешь мне, да? — негромко произнесла Хаин. Суёль сжал руль чуть сильнее. — Не в этом дело, — тихо ответил он. — Я просто не знаю, доверяешь ли ты сама себе. Слова ударили неожиданно. Не жёстко. Просто… точно. Хаин хотела что-то сказать, но не смогла. Она повернула голову к окну, глядя в отражение — своё. Она видела там не только себя.Там всё ещё было лицо прокурора Но. Холодное, сосредоточенное, отточенное. Но сейчас, рядом с ним… Что-то в ней начало меняться. Словно что-то внутри медленно, с хрустом, поворачивалось обратно. Не быстро. Не сразу. Но Хаин почувствовала: рядом с ним она снова возвращается. Не к работе. Не к планам. А к самой себе. — Знаешь, — проговорила она, чуть тише, — бывает ощущение… будто ты заснула. Не на ночь. А вот так… на несколько дней. Или недель. А потом — просыпаешься. Не понимаешь, где была, зачем делала то, что делала. Просто… включилась обратно. Суёль бросил на неё взгляд. Долгий, изучающий. — Сейчас ты проснулась? Хаин чуть усмехнулась. Легко, с болью. — Кажется, да. Только страшно — вдруг снова выключусь. Он кивнул. Понимающе и молча. — Тогда, может, не стоит больше засыпать одной, — проговорил он, будто невзначай. — Хотя бы не всегда. Она медленно повернула голову к нему. Впервые за долгое время — просто посмотрела. Не как прокурор. Не как противник. А как человек, который устал. И который, быть может, хочет снова стать живым. — Это… звучит почти как предложение, — сказала она тихо, но без иронии. Суёль на секунду усмехнулся. — А ты не привыкла принимать предложения? — Привыкла… только от тех, кому верю. Между ними снова воцарилась тишина. Но уже не напряжённая. Скорее — хрупкая. Словно та, что бывает между двумя людьми, которые уже были по разные стороны, но всё ещё могут выбрать сторону друг друга. А город за окнами продолжал жить. Но внутри этой машины — просыпалась она. — Куда мы едем? — Хаин бросила быстрый взгляд в окно, где уже мелькали покинутые здания, покосившиеся заборы и редкие огни ламп, отчаянно освещающие ночь. Суёль чуть повернул голову в её сторону, но взгляд остался на дороге. — Заброшенный склад на окраине. Мы с Кеем были там год назад… тогда нашли кое-что важное. Думаю, сейчас он снова может стать полезным. Есть подозрение, что часть цепочки наркосети всё ещё там. Или хотя бы следы. Хаин нахмурилась. — И ты решил поехать туда один? — Не один, — коротко бросил он. — Со мной же ты. Но дальше — не пойдёшь. — Прости, что? — она приподняла бровь. — Я серьёзно, — добавил он, оборачиваясь к ней на долю секунды. — Там может быть опасно. Я не знаю, кто сейчас контролирует это место, и что нас ждёт внутри. Ты останешься в машине. Хаин медленно скрестила руки на груди. — Звучит, будто я — хрупкая принцесса в карете, которую надо охранять от драконов. Суёль сдержанно усмехнулся. — Нет. Ты прокурор, который потерял сознание прямо на дороге. И да, я знаю, что ты не из хрупких. Но я всё равно не дам тебе туда лезть. Она закусила губу, медленно вдохнула. Внутри — протест, волнение, раздражение. Но она ничего не сказала. Может, потому что ей было приятно, что он волнуется. Может, потому что часть её всё ещё слабела от недавней боли и не была уверена, что справится. — Ладно, — тихо выдохнула она. — Только если ты пообещаешь, что будешь осторожен. — Я всегда осторожен, — кивнул Суёль, припарковывая машину в тени бетонной стены. — Это неправда, — пробормотала она. — Знаю, — усмехнулся он. — Но тебе ведь легче от этих слов, правда? Она отвернулась к окну, чтобы он не видел, как уголок её губ подрагивает в еле заметной полуулыбке. Да, легче. Но она бы всё равно пошла за ним, если бы нужно было. Суёль выдохнул, выходя из машины и захлопывая за собой дверь. Хаин осталась внутри, наблюдая за тем, как он распрямил плечи и быстро оглядел окрестности. Ночь была глухой, воздух густой от запаха леса, старого масла и заброшенности. Он едва успел сделать пару шагов от капота, как услышал знакомый голос: — Опять ты решил повыпендриваться перед ней? Суёль даже не вздрогнул. Просто обернулся — и, конечно, увидел его. Кей стоял, скрестив руки на груди, словно материализовался из самой тьмы. Волосы растрёпаны, чёрная куртка чуть блестела в свете одинокой уличной лампы. Взгляд — мрачный, прищуренный. — Ты, видимо, рад, что прокурор Но снова рядом? — с едва сдерживаемым раздражением продолжил он. — Не начинай, — устало бросил Суёль, проходя мимо. — А почему бы и не начать? — с насмешкой отозвался Кей, шагнув за ним. — Она подставила невиновного, сдала старого друга, сейчас наверняка добивает Кан До Юна — единственного, кто вообще говорит правду, и ты всё ещё смотришь на неё, как на святую. Ты совсем слепой? Суёль резко остановился, обернувшись. — Я не слепой. Но ты не имеешь права судить её. Мы оба знаем, что значит ошибаться. — Ошибаться — это одно. А верить, что грязь — это золото, — совсем другое. — Кей покачал головой. — Посмотри на себя. Ты весь дрожишь, будто снова хочешь ей доверять. Хотя она выбрала другую сторону. Выбрала власть. Суёль хотел что-то ответить, но сзади вдруг раздался звук открывшейся двери машины. Они оба повернулись. Хаин стояла в свете фар, слегка прищурив глаза. На её лице отражалась тревога… и непонимание. — С кем ты… говорил? — спросила она, глядя мимо Суёля. Кей хмыкнул. — О, точно. Я ведь типа призрак. Беда в том, что ты — как раз тот человек, который меня снова воскресил, дорогая прокурор Но. Суёль обернулся к Кею, бросив: — Исчезни. Сейчас же. — Знаешь, — Кей медленно пошёл в сторону тени, растворяясь в темноте. — Когда ты, наконец, поймёшь, что она не изменится, будет уже поздно. Суёль провёл рукой по лицу, развернулся к Хаин. Она смотрела на него молча. — Всё в порядке, — тихо сказал он. — Возвращайся в машину. — Суёль… — она сделала шаг ближе. — Он снова здесь, да? Кей. Суёль кивнул. — Да. — И он ненавидит меня? Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Нет. Он ненавидит только то, что ты выбираешь. А сейчас тебе лучше сделать выбор в пользу машины. Суёль сделал шаг к складу, повернулся к Хаин, голос у него был твёрдый, почти безапелляционный: — Я серьезно. Ты ни шагу сюда. Обещай. Хаин кивнула, хотя внутри у неё разгоралось странное беспокойство — смесь тревоги и любопытства. Она наблюдала, как он шагнул в тёмное отверстие склада — туда, где, казалось, время остановилось. — Ну наконец-то мы снова остались одни. Без прокурорши. — Кей возник почти сразу, как Суёль оказался у входа в небольшое пространство. — Я просто беспокоюсь за неё больше, чем за тебя, — Суёль щёлкнул выключатель, но свет так и не пожелал загораться. — Ты хотел сказать: «больше, чем за себя», друг мой… Кей слегка толкнул его локтем, прежде чем ступить дальше. Суёль, чуть поморщившись, пошёл за ним. Склад встретил их тяжелым запахом сырости и металла. Воздух, застоявшийся в этом заброшенном пространстве, словно загустел, пропитанный пылью и тишиной. Суёль шагнул первым, его ботинки хрустнули по битому стеклу, рассыпанному у прохода. Кей шёл следом, его движения были плавными, словно он уже знал каждый угол этого места. Внутри царил полумрак. Лучи света от фонаря, пробивавшиеся через разбитые окна, падали на пол неровными полосами, высвечивая клочья старой упаковочной бумаги и ржавые цепи, свисавшие с потолка. Но дальше, в глубине зала, их взгляд привлекло нечто несоответствующее общей картине запустения. Новая мебель. Кожаный диван, явно дорогой, стоял посреди бетонного пола, будто его только что принесли сюда. На нём — аккуратно сложенное шерстяное одеяло, а рядом — стеклянный столик с парой чистых стаканов и бутылкой виски, в которой ещё оставалось пару капель янтарной жидкости. — Что за чертовщина? — пробормотал Суёль, медленно приближаясь. Кей лишь усмехнулся, его глаза блеснули в полутьме. — Кто-то явно любит уют. Они осмотрелись. Следы пребывания здесь были свежими: окурки в пепельнице, пустые банки из-под еды, аккуратно сложенные в углу, даже слабый, но различимый запах одеколона, смешанный с пылью. Суёль наклонился, поднял с пола обрывок бумаги — чек из магазина электроники, датированный прошлой неделей. — Значит, кто-то использует это место как убежище. — Или как логово, — добавил Кей, проводя пальцем по столику. Пыль здесь была стёрта, будто кто-то недавно облокотился на него. Вдруг из темноты раздался слабый звук — металлический скрежет, едва уловимый, но явно не случайный. Они замерли. — Ты слышал? Кей кивнул, его тело напряглось, готовое к действию. — Мы не одни. Тени в дальнем углу зала шевельнулись. А затем — тихий, но чёткий щелчок предохранителя. Из мрака шагнул Хан Минтэ, его фигура вырисовывалась в полосах тусклого света, как призрак из прошлого, которое они все пытались забыть. Его пальцы впились в плечо Хаин, а ствол пистолета прижался к её виску так плотно, что на коже уже проступило красное пятно. — Оружие на пол, капитан.