Ст. 27 Конституции
3 июля 2025, 17:24Хан Минтэ держал перед собой Хаин, одной рукой обвив её шею, другой — сжимая пистолет, прижатый к её виску. Его пальцы закрывали ей рот, не давая ни вскрикнуть, ни выдохнуть.
Суёль мгновенно оцепенел. Всё в нём сжалось. Его глаза метнулись к лицу Хаин — в её взгляде было всё: страх, злость, боль… и немое: «не паникуй».
— Не делай глупостей, — сказал Минтэ с такой мерзкой мягкостью, что в груди у Суёля всё закипело. — Ты ведь не хочешь, чтобы она умерла первой, верно?
Он немного сильнее прижал оружие к голове Хаин. Суёль машинально сделал шаг вперёд.
— Стой! — Хан Минтэ резко дёрнул Хаин. — Сюда по одному пришли — по одному и умрёте, если не сделаешь, как скажу.
Тот застыл.
— Бросай всё. Телефон. Оружие. Нож, если есть. Даже значок, — он усмехнулся. — Хочу видеть, как у доблестной полиции отваливаются крылья.
Позади Суёля, чуть сбоку — Кей, и тот был взбешён. Его глаза метались от Минтэ к Суёлю, а затем к Хаин. Он шепнул, почти рыча:
— Дай мне выйти. Я это быстро закончу. Он не уйдёт отсюда.
Но Суёль не шелохнулся. В его груди боролись две стихии — ярость Кея и страх потерять Хаин. Он медленно поднял руки.
— Хорошо. Спокойно, Минтэ. Не трогай её. Я всё сделаю.
Он медленно, не сводя взгляда с его рук, стал вытаскивать из кармана телефон, пистолет, значок. Всё ложилось на пыльный бетон с глухими, слишком громкими в этой тишине звуками.
— Умница, — прошептал Хан Минтэ. — А теперь… теперь поговорим, Рю Суёль. О том, что вы все натворили.
Суёль застыл, внезапно зажатый кольцом людей, которых он видел только на нечётких фотографиях в кабинете Пака. Теперь эти лица были вживую, совсем рядом — угрюмые, уверенные, спокойные. Один держал короткоствольный пистолет, другой что-то массивное, вроде арматуры, третий — просто стоял, глядя с лёгким прищуром, будто всё это была лишь прелюдия к чему-то большему. Пак Джонхоль вышел последним, поправляя дорогой, но грязный плащ, который явно не шёл с этим полуразрушенным местом.
— Ну здравствуй, полицейский, — процедил он, усмехаясь. — Всё-таки ты оказался умнее, чем я думал. Жаль, что от этого ты не станешь живым.
Суёль метнул на него лишь быстрый, отстранённый взгляд. Всё внимание было на Хаин, на стволе у её головы, на лжи, которая медленно обрастала подробностями.
Хан Минтэ всё это время молчал. Лишь теперь, когда окружение было замкнуто, он заговорил. Его голос был ровным, чуть сдавленным, с болью и злостью в каждом слове.
— Знаешь, Рю Суёль, ты хороший коп. Такой… одержимый. Мне даже льстит, что именно ты за мной охотился. Но вот что ты должен понять. Я не преступник. Я… просто оказался не тем, кому поверили.
Он медленно повернулся к Хаин, не убирая оружия:
— Год назад я торговал наркотой. Да. Я знал, на что шёл. Деньги нужны были семье, брату. Но когда нас накрыли — он… он сделал то, что никто бы не сделал. Мой брат. Хан Чонхва. Он забрал всё на себя.
— Ты не остановил его, — прошептал Суёль.
Минтэ усмехнулся.
— Я был умнее. И знаешь, мне казалось, что это будет нашей победой. Один раз, чтобы выжить. А потом… всё кончится.
Он тяжело сглотнул.
— Но всё пошло не так. Его посадили, он был слабым, он не должен был там быть. Он был там не из-за улиц, не из-за банд, он просто хотел защитить семью. Его убили. Или он сам умер. Мне плевать, как вы это оформили.
Он сделал шаг к Суёлю, а Хаин дёрнулась, но Минтэ сжал её крепче:
— А потом… появляется она. Но Хаин, прокурор. Женщина с резюме длиной в тысячу побед и компромиссов. И знаешь, кого она выбрала в качестве козла отпущения, чтобы прикрыть задницу какого-то богатенького, политически важного господина Ко?
Он кивнул на себя.
— Меня.
Суёль смотрел на него, и в груди у него сжалось что-то странное, горькое. А затем Кей прошептал:
— Кажется, кто-то сделал доброе дело, даже не зная об этом…
Минтэ поднял голову:
— Вот почему я здесь. Вот почему ты стоишь сейчас без оружия, без подкрепления, а она — с пистолетом у виска. Я не хочу просто мстить. Я хочу, чтобы вы все поняли, что творит ваша система. Чтобы ты посмотрел на свою напарницу и увидел: она ничем не лучше тех, кого вы сажаете.
Суёль ничего не сказал. Только посмотрел на Хаин — в её глазах был шок, страх… и стыд. Большой, тотальный стыд, с которым не поспорить, не оправдаться. Она не могла ни кивнуть, ни отвергнуть его слова. Потому что Минтэ был прав. И где-то глубоко внутри — она знала это сама.
Склад будто замер. Только эхо дыхания, только напряжение в воздухе. Суёль смотрел на Минтэ, тот — на него. Хаин молчала, но в глазах её происходила буря. Всё, что она слышала, разрушало то, что ещё оставалось от прежней веры в порядок и справедливость.
Хан Минтэ продолжил говорить, и его голос звучал теперь уже почти спокойно, даже методично — как будто он много раз прогонял эту речь у себя в голове.
— После того как босс Ён села, мы замолчали. Месяц. Только месяц — и рынок снова проголодался. Без неё, без Кана, мы стали осторожнее. Переименовали сеть. О, красивое новое название, стильная логистика, новые люди. Но наркотики — те же. Pupil. Всё то же дерьмо.
Он чуть прижал дуло сильнее к голове Хаин, будто на секунду хотел почувствовать, как много власти у него в руках. Суёль сделал шаг, но один из людей Пака тут же преградил путь.
— Всё шло гладко… пока ваша доблестная Хигём не начала копать. Такая милая, упрямая, с этой честной мордой, — он зло усмехнулся. — Мы решили сыграть тоньше. Хотели использовать её отца. Пусть подпишет бумаги, пусть думает, что это просто логистика, ничего страшного. Он ведь в отчаянии, денег нет — значит, поддастся.
Минтэ на секунду замолчал, вспоминая.
— Но он не поддался. Старый пёс оказался с яйцами. Нам пришлось отступить. А потом мы ждали. Ждали, когда дело дойдёт до прокуратуры. Мы ведь знали: как только оно туда попадёт — начнётся настоящий пожар.
Он посмотрел на Хаин.
— Мы думали, что им займётся кто-то опытный. Но вместо этого — юнец. Мы подсуетились. Через связи младшего прокурора нашли, кто ведёт это дело. Ничего сложного — камера, отмычка, правильный пропуск. А потом просто забрали папку. Думаете, дело остановилось? Нет.
Он переглянулся с Паком, который усмехнулся в ответ.
— Нам пришлось ускориться. Надо было отправить послание. Мы решили убрать Хигём. Тихо. В здании прокуратуры. Один выстрел в коридоре, один из сотен прохожих. Слиться с толпой.
Суёль побледнел. Он вспомнил, что именно тогда, когда Хаин наткнулась на вооружённого мужчину, это был Минтэ.
— Да. У меня был пропуск. Был план. Был пистолет. Всё шло по плану… Пока я не столкнулся с ней.
Он кивнул на Хаин.
— Она помешала. Прямо посреди коридора. Уронила папки, врезалась. На секунду я растерялся — и всё посыпалось. Она спасла Хигём. Даже не планируя это.
Молчание было оглушающим. Кей прошептал в голове Суёля:
— Вот и правда, напарник. Не всё так однозначно, да?
Суёль крепче сжал челюсть. Он чувствовал, как его злость, тревога и страх мешались в коктейль, который вот-вот взорвётся. Перед ним был враг, но его слова были честны. И ещё хуже — они многое объясняли.
Минтэ перевёл взгляд на Хаин, его глаза полыхнули:
— Теперь ты поняла, прокурор? Ты сама когда-то посадила виновного, даже не зная этого. Но всё равно сделала это ради системы. Как тебе теперь, когда ты на месте обвиняемого?
Суёль стоял, сжав кулаки, будто пытаясь сдержать бурю внутри себя. Перед ним — вооружённые люди, Хаин с пистолетом у виска, Минтэ, который явно наслаждался своей властью.
А в голове — Кей. Не замолкающий ни на секунду.
— Брось ты всё, напарник. Разнесём их. Я справлюсь. Дай мне повод — и всё закончится быстро. Очень быстро.
Суёль чуть скривился, с трудом сдерживая раздражение — не на Кея, а на себя. На то, что одна часть его уже согласна с этим решением. Вторая — всё ещё надеялась, что можно найти способ вытащить Хаин без крови.
Он сделал шаг вперёд, подняв обе руки, показывая, что не держит оружия.
— Минтэ, — голос прозвучал ровно, но чуть хрипло. — Слушай… ты уже выиграл. Мы стоим перед тобой, без оружия. Ты всё рассказал, ты прав — ты выжил, когда система сожрала твоего брата. Ты выжил, когда Хаин, когда я… когда мы все по кускам разваливали твою жизнь.
Он глубоко вдохнул. Суёль чувствовал, как пот стекает по спине.
— Но ты же не хочешь закончить это… вот так. Выстрелом. Ты не убийца. Ты брат. Брат, которому отказались верить. Ты хочешь, чтобы мы услышали — мы слышим. Мы здесь.
Минтэ хмыкнул, на лице появилась нервная ухмылка. Он сильнее сжал пистолет.
— Слишком поздно, полицейский. Слова не откатят того, что было сделано.
— Но могут остановить то, что может случиться, — вмешался Суёль, делая ещё шаг. — Ты не хочешь, чтобы имя твоего брата осталось в тени твоего преступления. Ты хочешь, чтобы его услышали. Чтобы его поняли. Но не так. Не через кровь. Не через неё.
Он кивнул на Хаин, и на секунду глаза Минтэ дрогнули.
— Хорошо… — вдруг вмешался Кей, прямо в ухо. — Хорошо играешь, брат. Но если он нажмёт спуск — ты позволишь ей умереть? Ты думаешь, они тебя пожалеют потом? Или ты снова останешься виноватым, потому что слишком долго вёл переговоры?
Суёль зажмурился, будто пытаясь выдохнуть мысли Кея. Он ещё не готов отдать контроль. Он должен попробовать всё.
Он медленно опустил голову, почти моля:
— Минтэ… Отпусти её. Забери меня. Я был ближе ко всему этому. Я — тот, кто должен был остановить это. Я проморгал всё. Так что возьми меня.
Кей… замолк. Хан Минтэ чуть дёрнулся.
— Ты бы правда пошёл на это? — процедил он, с ноткой сомнения.
Суёль поднял голову. Его глаза были наполнены не храбростью, а искренностью.
— Да. Если это спасёт её — да.
Хаин смотрела на него, не дыша. И впервые за долгое время что-то в ней дрогнуло. Минтэ захохотал так громко, что на мгновение его хохот заглушил даже скрип старого заброшенного склада.
— Какой герой! — с усмешкой перекрикнул он тишину. — Ты всё ещё думаешь, что я это делаю из мести? За справедливость? Нет, капитан. Мне нужны деньги, понимаешь? Я бы и вас обоих продал, если бы за это платили достаточно.
Он резко перевёл пистолет с виска Хаин на Суёля, улыбаясь уголком губ.
— А теперь… на колени, герой. И пусть твой напарник снова исчезнет. Нам нужен один труп, не двое. Остальных — в расход.
Минтэ махнул рукой своим людям.
И в ту же секунду всё изменилось.
Хаин, словно пришедшая в себя из долгого забытья, резко оттолкнулась от земли, вцепившись одной рукой в его запястье, а вторым каблуком изо всей силы ударила в пах. Хруст, глухой вскрик, и тело Минтэ резко сложилось, как бумажный мешок.
— Суёль! — выдохнула Хаин, оттолкнув пистолет ногой в сторону и освобождая дыхание.
Он не колебался. Кей едва успел выдать ехидное:
— Наконец-то кто-то действует, а не трепется.
Суёль рванулся вперёд. Пока один из людей Пака успел нацелить на него оружие, Суёль прыгнул прямо в него плечом, сбивая с ног и одновременно выкручивая запястье, заставляя выронить пистолет.
Началась небольшая паника. Один из подельников Пака пытался выстрелить — но Кей «подсказал» Суёлю движение: короткое, резкое, коленом под дых, затем удар локтем — и ещё один враг выведен из строя.
Хаин схватила пистолет Минтэ, успев прицелиться в того, кто пытался достать нож.
— Оружие на пол! Или стреляю!
В её голосе не было сомнений. Прокурор Но могла бы улыбнуться этой сцене. Третий подельник замер. Пак, дрожащий, пятился назад — как и всегда в нужный момент. Минтэ валялся на полу, корчась от боли и ненависти. Суёль выпрямился, тяжело дыша. Кей внутри торжествовал:
— Вот это другое дело. Хорошая работа, партнёр. И… надо признать: она умеет удивлять.
Хаин повернулась к Суёлю. Их взгляды встретились — и между ними повисло нечто странное. Необъяснимое. Как будто… нечто вернулось. Или хотя бы проснулось.
Суёль не успел отдышаться.
Один из подельников — здоровяк с затянутыми в перчатки кулаками — резко сорвался с места, бросаясь на него. Суёль успел оттолкнуть Хаин в сторону, в последний момент уйдя от удара — кулак с хрустом ударил по стене, разметав бетонную крошку.
— Суёль! — крикнула Хаин, сжимая пистолет, но не смогла прицелиться.
Суёль перекатился, подхватив с пола металлический прут. Здоровяк снова пошёл в наступление, но Суёль, повинуясь не столько инстинктам, сколько Кейю, вбил прут в колено противника. Хруст, глухой рёв — тот повалился, хватаясь за ногу.
Но не успел Суёль отдышаться, как Пак выскочил из укрытия с ножом. Метнулся к Хаин. Она прицелилась, но замешкалась — слишком близко.
— Слева! — рявкнул Суёль и бросился, врезаясь в Пака всем телом. Они покатились по полу. Лезвие ножа скользнуло по рукаву Суёля, оставляя рваную полоску.
— Сделай это. Сейчас! — кричал Кей внутри.
Суёль перехватил руку, ударил головой в нос Пака — тот взвизгнул, захлебнувшись кровью. Суёль вырвал нож и отбросил подальше.
Сзади поднялся Минтэ — шатаясь, но яростный. Снова схватил близлежащий пистолет, дрожащими руками наводя его на Хаин.
— Ты! Стерва! Ты всё разрушила!
И в этот момент Хаин стреляла первой.
Пуля вонзилась в бетон рядом с ним, как предупреждение, осыпав его пылью. Минтэ отшатнулся, упал, снова вжал голову в плечи.
Суёль тяжело дышал, лицо в ссадинах, рука в крови. Хаин всё ещё держала пистолет, но пальцы дрожали. Кей, с ухмылкой, медленно обошёл Суёля, словно невидимая тень:
— Красиво. Очень. Но у тебя кровь на руке, и внутри тебя — снова я. Надолго ли хватит, герой?
Суёль не ответил. Он смотрел на Хаин. А та — на него. Молчание между ними было… куда громче всех выстрелов.
Хаин вжалась в пол, дыхание вырывалось короткими, судорожными толчками. Всё произошло слишком быстро. Минтэ навалился всем весом, держа нож в обеих руках — лезвие дрожало в сантиметрах от её груди.
— Ты всё разрушила! — прорычал он, капли пота скатывались с его висков. — Ты и все, как ты! Вы ставите печати, ломаете жизни, играете в богов! А потом делаете вид, будто не виноваты!
Хаин стискивала его запястья, не давая ножу опуститься, но силы таяли — как песок сквозь пальцы. Кончики лезвия уже царапали ткань её рубашки, в следующий миг они коснулись кожи.
— Чёрт… — прошипела она сквозь зубы, стиснув всё, что могла. Но угол движения был против неё.
«Где он?! Суёль…»
Суёль, тем временем, пытался прорваться сквозь подоспевшего Пака. Тот, несмотря на разбитый нос, дрался с ожесточением, как зверь. Суёль принял удар в живот, рухнул на колено, но тут же поднялся — Кей подбросил ему доску с гвоздём, словно проводник изнутри:
— Встань, Суёль. Ты не имеешь права проиграть. Она же там одна.
Суёль обрушил доску на плечо Пака. Тот заорал, отшатнулся. Ещё один удар — и Пак упал.
Суёль рванулся к Хаин.
А она уже чувствовала, как лезвие прорывает кожу на бедре, тонкий, горячий всплеск боли, будто ожог. Минтэ давил, как маньяк, глаза остекленели от ненависти.
— Ты думала, что можешь вот так взять и вычеркнуть меня? — шептал он, близко, отвратительно интимно. — Сейчас я вычеркну тебя.
И в тот же миг рука с ножом дёрнулась назад — Суёль врезался в Минтэ, сбивая его с Хаин.
Они покатились по полу. Нож отлетел. Минтэ снова пытался встать, но в этот момент появился Кей — отражением Суёля, но в полную силу — и врезал Минтэ так, что тот отлетел к стене. Стена содрогнулась от удара. Тот уже не встал.
Хаин тяжело дышала. На ноге — рваная царапина, кровь. Глаза распахнуты, но взгляд всё ещё где-то там, в глубине страха. Суёль подбежал, опустился на колени рядом:
— Ты в порядке? — его голос дрожал. Он протянул ей руку, будто пытался вцепиться и скрыть от всех остальных, но вовремя остановился. — Хаин. Посмотри на меня.
Она посмотрела. А потом медленно, тяжело, сама взяла его за руку.
— Я… думала, он меня убьёт, — тихо. Без слёз. Только выдох.
— Он не убьёт тебя, — прошептал Кей, теперь позади Суёля. — Потому что ты теперь под нашей защитой.
И в каком-то странном смысле… это было почти правдой.
Хаин держала руку Суёля — их пальцы были переплетены в дрожащем узле. Она пыталась отдышаться, будто сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Но затем её глаза расширились: за спиной Суёля мелькнула тень.
— Суёль! — крикнула она, глаза метнулись вверх.
Словно в замедленном кадре, Хан Минтэ, окровавленный, с разодранной щекой и искажённым лицом, поднимался с пола. В руках у него был железный прут, найденный среди обломков. Он замахнулся — прямо в спину ничего не подозревающего Суёля.
— Нет! — Хаин рванулась, пытаясь встать между ними, но боль в ноге парализовала движение.
Выстрел.
Короткий, чистый.
Минтэ завопил, прут вылетел из его рук, тело дёрнулось и рухнуло на бетонный пол, катаясь и скуля от боли. Кровь быстро залила его куртку — пуля прошила плечо, выбив оружие и отбросив его в сторону.
Хаин отшатнулась, прижала ухо к плечу, сердце заколотилось ещё сильнее.
Суёль резко обернулся, и в дверном проёме появился силуэт с вытянутым оружием.
— Полиция! Всем стоять! — голос был чёткий, уверенный.
Хигём. Лицо холодное, сосредоточенное, рука со стволом не дрожит. За её спиной — Кёнтэ и Джисон, уже вбегающие внутрь, прочёсывая помещение, наставляя оружие на оставшихся. Подельники Минтэ мгновенно прижались к стенам, руки в воздухе, дрожащие губы, потерянные взгляды.
Суёль, всё ещё ошарашенный, выдохнул:
— Ты… как вы сюда?..
Хигём не отвела взгляда от поверженного Минтэ, лишь коротко кивнула:
— Я догадалась, куда ты мог поехать. Ты всегда делаешь всё один… или теперь не один.
Хаин смотрела на подругу, глаза её немного дрожали. На мгновение ей показалось, что этот выстрел разбудил не только её… но и всю ту часть, которую она так долго пыталась утопить.
Полицейские слаженно разошлись по складу — со всех сторон раздавались команды, звуки защёлкивающихся наручников, глухие стоны задержанных. Кёнтэ оттолкнул одного из преступников к стене, тот выронил маленький свёрток — в нём были капсулы с порошком. Джисон вытащил из-под досок запечатанный пакет с маркировкой сети Pupil. Всё было ясно — склад использовали как пункт логистики поставок.
— Есть! — крикнул один из оперативников. — Тут целая партия!
Всё завертелось.
А в эпицентре происходящего — Суёль, стоящий на ногах, но с поцарапанным лицом и разбитыми костяшками. Он тяжело дышал, напряжённые руки всё ещё дрожали.
— Ты… идиот! — голос прозвучал слишком резко, чтобы быть просто упрёком.
Хигём подбежала к нему, схватила за ворот, будто собиралась ударить… но вместо этого втянула его в объятия, короткие, мощные, сдерживаемые. Её лицо уткнулось в его плечо, дыхание сбилось.
— Зачем ты пошёл один?! Что ты думал вообще?! Что ты — бессмертный?! Или Кей бессмертный, и ты с ним как-нибудь выкрутишься?!
Суёль хотел ответить, но лишь обессиленно усмехнулся, не обнимая в ответ, но и не отстраняясь.
Хаин наблюдала за этим с места, где всё ещё сидела на полу, придерживая поцарапанную ногу. В груди было… щемяще и странно.
Тепло — от того, как эти двое умеют поддерживать друг друга.
И больно — будто кто-то вновь и вновь сжимал её сердце изнутри.
Зависть? Привязанность? Или просто сожаление?
А может, всё вместе.
— А ты! — Хигём, выпустив Суёля из рук, резко повернулась к Хаин, подбежала и присела рядом. — Ты вообще нормальная?! Что за геройство?! Что ты, в боевике, что ли?! Тебя чуть не убили, Хаин! А если бы Суёль не смог?! А если бы мы не приехали?!
Хаин поморщилась от боли, но на лице уже появлялась та, прежняя, чуть ироничная, слегка дерзкая полуулыбка.
— Ну… я пообещала не заходить. И я не зашла. Минтэ сам меня сюда затащил.
— Хаин! — прошипела Хигём сквозь зубы, сжав кулаки. — Я серьёзно!
Хаин посмотрела на неё. В глаза. А потом — перевела взгляд на Суёля. И впервые настоящая Хаин, а не прокурор Но, произнесла вслух:
— Я тоже серьёзно.
И в голосе её было что-то новое. Усталое, искреннее… и впервые за это время — живое.
Никогда.
Грудь сдавило так сильно, что дыхание превратилось в прерывистые, болезненные рывки. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри.
«Он оставил меня. Как все.»
И тогда…
Тепло.
Твёрдая, уверенная ладонь легла на её плечо, заставив вздрогнуть. Прежде чем она успела опомниться, чьи-то сильные руки подняли её с мокрого асфальта.
Холодный ветер, запах дождя, и вдруг — объятия.
Мокрые. Крепкие. Настоящие.
Она замерла, не веря. Потом медленно подняла глаза.
Суёль.
Он не говорил ни слова. Просто стоял, держа её, его дыхание ровное, но губы сжаты так сильно, будто он сдерживал что-то очень важное.
И тогда Хаин сломалась окончательно.
Её тело обмякло, и она прижалась лбом к его плечу, рыдая так, будто внутри неё разорвалась плотина, сдерживающая годы одиночества, страха и этой вечной, изматывающей борьбы с самой собой.
— Я… я не хотела… — её голос дрожал, слова тонули в рыданиях.
Он не ответил. Просто притянул её ещё ближе, одной рукой прижимая к себе, а другой гладя её мокрые волосы, будто пытаясь успокоить испуганного зверька.
Дождь лил сильнее, но теперь он казался не таким холодным. Капли барабанили по его спине, превращая рубашку в холодную вторую кожу, но Суёль не шелохнулся. Он держал её так, будто боялся, что если ослабит хватку хотя бы на миг — она рассыплется, как мокрый песок между пальцами.
— Я стоял за углом минуты две, — его голос пробивался сквозь шум ливня, низкий, с хрипотцой. — Дал себе последний шанс уйти. Развернуться и не оглядываться.
Её дыхание стало неровным, но она не отстранилась.
— Почему не ушёл? — шёпот Хаин потонул в шелесте воды, стекающей с её волос ему на грудь.
Суёль рассмеялся — коротко, беззвучно, только губы дрогнули у неё у виска.
— Потому что ты кричала «уходите» так, будто на самом деле молила «останьтесь».
Она сжала пальцы на его мокрой рубашке, оставив складки на ткани. Её веки, тяжёлые от размазанной туши, закрылись — не от стыда, а от невозможности выдержать этот взгляд. Он видел слишком много.
— Я не прошу прощения, — продолжил он, проводя ладонью по её спине, будто разглаживая невидимые трещины. — И не обещаю, что смогу простить. Но теперь…
Капля с его ресниц упала ей на щёку, смешавшись со слезой.
— Теперь я здесь.
Хаин не ответила. Не смогла. Но когда его пальцы осторожно прижали её чуть ближе, она не сопротивлялась. И в сером свете уличного фонаря, под аккомпанемент ливня, они впервые по-настоящему поняли друг друга.
Без слов.
Хаин осторожно отстранилась, смахивая с лица слезы и черные разводы туши тыльной стороной ладони. Губы её дрожали, но голос уже вернул привычную твердость:
— Если ты кому-то расскажешь об этом…
Металлический щелчок наручников перебил её.
Она вздрогнула, глядя на блестящий браслет, сомкнувшийся вокруг её запястья. Второй — на руке Суёля.
— Что за идиотский…
— Арестую заранее, — перебил он, его пальцы поправляли замок с невозмутимым видом, будто они не стояли посреди ливня, а находились в самом сердце участка. — За это дело ты всё равно когда-нибудь села бы. Разница лишь в том, кто поведёт тебя в камеру.
Он говорил спокойно, но в его глазах горело что-то неукротимое — не Кей, не ярость, а решимость, которую она видела лишь раз, когда он врывался в самый центр опасности, не оглядываясь на запреты.
Хаин потянула за цепь, но наручники лишь звякнули в ответ.
— Ты сошёл с ума? Мне нужно вернуться в зал суда, или…
— Или что? — Суёль набросил на неё свой промокший пиджак, тяжелый от воды, но тёплый от тепла его тела. — Ты проиграешь дело? Опозоришься? Станешь плохой прокурошей?
Она замерла.
— Я не могу просто…
— Можешь.
И прежде чем она успела возразить, он утянул её за собой — не к зданию суда, а в противоположную сторону, туда, где улицы сужались, а фонари мерцали, будто подмигивая их безумию. Хаин споткнулась, но наручники не дали упасть — он ловил её каждое движение, как будто они были связаны не просто металлом, а чем-то куда более прочным.
— Куда ты меня тащишь?!
— В тюрьму, — бросил он через плечо, и в его голосе вдруг прорвалась усмешка. — Но сначала — кафе.
— Что?!
— Ты не ела весь день. А я не собираюсь тащить до камеры арестантку, которая упадёт в голодный обморок.
Хаин рванула за наручники, металл впился в запястье, но Суёль даже не дрогнул.
— Ты совсем охренел?! Открой эти штуки немедленно! — её голос сорвался на хрип, но он лишь приподнял бровь, будто наблюдал за особенно буйным задержанным.
Её свободная рука инстинктивно потянулась к карману — пусто.
— Ищешь это? — Суёль поднял перед её лицом её же телефон, демонстративно нажал на кнопку выключения и, не моргнув глазом, сунул его в свой карман.
— Ты… ты… — Хаин задыхалась от ярости, слова путались. — Это похищение! Препятствование правосудию! Я тебя в тюрьму упеку на…
— На десять лет, пункт три, статья 132, знаю, цитировала уже, — перебил он, спокойно поправляя мокрый рукав рубашки. — Добавь сопротивление при аресте, и получишь двенадцать. Идём.
Он дернул за цепь, и Хаин невольно шагнула за ним, спотыкаясь о размокший асфальт.
— Я тебя убью! Слышишь?! Когда мы вернёмся, я лично прослежу, чтобы тебя выгнали из…
— Из полиции? Уже пытались.
Он свернул в узкий переулок, где дождь стучал по навесам дешёвых забегаловок, а из открытых дверей несло запахом жареного мяса и соевого соуса.
Хаин внезапно замолчала, осознав абсурдность ситуации:
Она, прокурор Но, в наручниках, мокрая, без телефона, тащится за детективом-самодуром в какую-то дыру вместо того, чтобы быть в зале суда.
И самое страшное — ей было всё равно.
Нет, она яростно убеждала себя, что не всё равно. Что она обязана вернуться. Что это непростительно.
Но где-то глубоко, под слоями гнева, что-то маленькое и тёплое шептало:
«Наконец-то.»
Суёль, будто почувствовав её замешательство, замедлил шаг.
— Перестань кипятиться. Ты всё равно не вернёшься сейчас — у тебя лицо, как у демона из корейских сказок. Ни один присяжный не поверит такому прокурору.
Она хотела возразить, но…
Он был прав.
Размазанная тушь, красные глаза, мокрые волосы — она выглядела как минимум подозрительно.
— Ты… ты планировал это, — прошептала она.
Суёль остановился перед заветной дверью с вывеской «Пиццерия братьев Рю» и наконец повернулся к ней.
— Нет. Я просто даю тебе шанс.
Его пальцы нашли ключ от наручников в кармане.
— Выбирай. Либо я снимаю их сейчас, и ты бежишь обратно в свой прокурорский ад. Либо… — он кивнул в сторону кафе, откуда несло ароматом пиццы и чего-то домашнего, — …ты ужинаешь со мной и не думаешь ни о чём.
Хаин замерла.
Дождь стучал по крыше. Где-то в здании суда, наверное, уже хватились её. Дело Кана ждало. Но прямо сейчас, в этом переулке…
Она была просто Хаин. Она глубоко вдохнула. Нет, так нельзя.
— Сними эти чёртовы наручники.
— Ты уверена?
— Сними, или я на тебя донесу.
Он послушно щёлкнул замком.
Хаин потерла запястье, но не сделала ни шага назад.
— Идём уже — пробормотала она и первая толкнула дверь заведения.
Суёль ухмыльнулся и последовал за ней.
Дверь пиццерии захлопнулась за ними, звеня колокольчиком. Внутри пахло расплавленным сыром, чесноком и чем-то уютно-домашним. Хаин, всё ещё мокрая и слегка потрёпанная, недовольно пробормотала:
— Ты специально выбрал самое дешёвое место в городе?
Суёль лишь усмехнулся и потянул её к ближайшему столику, но тут же из-за стойки выскочил коренастый парень в заляпанном мукой фартуке.
— Суёль?! Да ты промок, как бродячий пёс!
Прежде чем Хаин успела сообразить, что происходит, официант уже обхватил Суёля в крепких объятиях, оставив на его рубашке белые отпечатки ладоней.
— Донёль, хватит душить, — фыркнул Суёль, но в его голосе не было раздражения, только лёгкая усталая снисходительность.
Хаин замерла.
— Донёль?..— повторила она, медленно разглядывая мужчин.
Официант отстранился, широко улыбаясь, и протянул ей руку.
— Брат этого парня. А ты, должно быть, та самая Хаин, про которую он…
— Донёль.— голос Суёля внезапно стал предостерегающе твёрдым.
Брат замер, оглядел их обоих — мокрых, измученных, с красными глазами — и вдруг хлопнул себя по лбу.
— А, ну конечно! Всё ясно! Садитесь, садитесь, сейчас будет пицца «Особый случай» — моя фирменная!
Он юркнул на кухню, оставив их в тишине, нарушаемой только потрескиванием печи. Хаин медленно опустилась на стул, всё ещё переваривая информацию.
— Ты… привёл меня к своему брату.
— Он единственный, кто не задаёт лишних вопросов.
Хаин прикрыла глаза.
— Боже, какая семейка.
Суёль налил ей воды из графина на столе.
— Пей. Ты похожа на утопленника.
Она хотела огрызнуться, но тут из кухни донёсся голос Донёля:
— И никакого алкоголя! Вижу, у вас и так напряжённый вечер!
Суёль вздохнул. Хаин вдруг усмехнулась. Это был странный, сдавленный смех, больше похожий на выдох, который она слишком долго держала в себе. Суёль смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое — не насмешка, не злость, а…
«Я рад, что ты здесь.»
Она это поняла. И, к своему удивлению, не возражала.
Пока они ждали заказ, Хаин скользнула взглядом по заведению. Стены были увешаны фотографиями — Донёль с клиентами, Донёль с наградами за лучшую пиццу района, Донёль с…
Она наклонилась ближе к соседнему столику, где в простой деревянной рамке стоял снимок: два молодых парня, обнявшись, стояли перед только что открывшейся пиццерией. Надпись на вывеске еще свежая, краска яркая, а улыбки — такие беззаботные, будто весь мир лежал у их ног.
Суёль на фото был почти неузнаваем — щеки чуть полнее, глаза смеющиеся, без привычной жесткой складки у рта. И рука, брошенная через плечо брата, держала его так естественно, словно они были не просто родственниками, а двумя частями одного целого.
Что-то внутри Хаин дрогнуло.
— Братья Рю, да? — она кивнула на фото, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
Суёль бросил взгляд, и уголок его рта дернулся.
— Да. Глупое название, но Донёль настоял.
Она хотела спросить что-то ещё, но в этот момент из кухни вывалился Донёль, неся на широкой ладони дымящуюся пиццу.
— Вот она, королева вечера! — он с треском поставил блюдо на стол, едва не задев Хаин локтем. — Особый рецепт — тесто на опаре, три вида сыра и… ну, всё, что было не просрочено в холодильнике!
Он рассмеялся своей же шутке, и Хаин невольно улыбнулась. Донёль был полной противоположностью Суёлю — широкие жесты, громкий голос, фартук, испачканный в чём-то красном. И при этом в его глазах светилась та же искра, что иногда, очень редко, мелькала у брата.
Суёль вздохнул и протянул ей кусок.
— Ешь. Он правда неплохо готовит.
Донёль, вместо того чтобы уйти, плюхнулся на свободный стул.
— Так, а ты кто ему? — он ткнул пальцем в Хаин. — Потому что если новая девушка, то я должен тебя предупредить, что этот тип…
— Прокурор, — резко сказал Суёль.
Наступила тишина. Донёль замер с открытым ртом, кусок пиццы застыл на полпути к губам.
— О, — наконец выдавил он. — Ну, тогда… тогда я принесу бесплатную колу.
Он юркнул прочь, оставив их в странной атмосфере — уже не враги, но ещё не друзья. Хаин отломила кусочек корочки.
— Он тебя любит, — неожиданно сказала она.
Суёль фыркнул.
— Он идиот.
— Но твой брат.
Они ели молча, под стук дождя по крыше, и Хаин вдруг подумала, что это, пожалуй, самый странный и самый тёплый ужин в её жизни. Суёль открыл рот, подбирая слова, чтобы спросить Хаин о чем-то — наверное, впервые за всё время он действительно задумался о том, что знал о ней слишком мало. Но прежде чем он смог произнести хоть слово, с кухни донёсся громкий переполох.
— Даже не предупредил! Ну как так можно то! — раздался резкий голос, и в зал ворвалась пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок.
Донёль пытался осторожно направить её обратно, но госпожа Рю ловко увернулась, хватая его за ухо.
— Мама, ну пожалуйста, они не…
— Молчать! Хочу посмотреть на этого негодника, который три недели не звонит родной матери!
Суёль замер, как школьник, пойманный на шалости. Хаин никогда не видела его таким — почти… испуганным? Госпожа Рю, наконец заметив их за столиком, тут же сменила гнев на милость.
— Ой, а это кто у нас? — её глаза загорелись любопытством, когда она разглядела Хаин.
— Мама, это просто коллега… — начал Суёль, но женщина уже устроилась рядом с Хаин, внимательно изучая её лицо.
— Коллега? С такими глазами? Да ты мне, сынок, сказки не рассказывай! — она хлопнула Суёля по плечу, заставив его скривиться. — А сам-то! Опять подрался? Весь в синяках! Когда ты уже повзрослеешь?
Хаин неожиданно хихикнула. Всё это было так… обыденно. Так не похоже на тот холодный, отстранённый мир, в котором она привыкла существовать.
— Он всегда такой? — не удержалась она.
Госпожа Рю вздохнула театрально.
— С пелёнок! Этот хоть пиццерию открыл, а тот… — она ткнула пальцем в Суёля. — Только и знает, что по подворотням шляться!
Суёль покраснел до корней волос.
— Мама, я работаю в полиции…
— А я в твоём возрасте уже двоих детей вырастила!
Хаин ловила каждое слово, каждую эмоцию. Это была простая семейная сцена, но почему-то в груди у неё стало так тепло, будто она вдруг оказалась частью чего-то большего.
Госпожа Рю вдруг взяла её за руку.
— Ты хотя бы поела нормально? Смотрю, вся худая!
И прежде чем Хаин успела ответить, на столе появилась ещё одна пицца — на этот раз явно приготовленная с особым старанием. Суёль смотрел на мать, потом на Хаин, и в его глазах читалось что-то новое — может быть, надежда. А дождь за окном всё стучал по крыше, но теперь его звук казался уютным, почти домашним.
Госпожа Рю не отпускала руку Хаин, её тёплые ладони шершавые от многолетней работы, но невероятно мягкие в своем прикосновении.
— Ну рассказывай, девочка, как ты моего сорванца терпишь? — она подмигнула, подталкивая к Хаин тарелку с только что нарезанной пиццей. Запах свежего теста и пряного соуса заполнил пространство между ними.
Хаин растерялась, не привыкшая к такой прямолинейности.
— Мы… мы правда просто коллеги, госпожа Рю, — осторожно ответила она, избегая взгляда Суёля, который буквально прожигал её взглядом с другого конца стола.
— Ой, да брось ты! — махнула рукой пожилая женщина. — Мой Ёль ни одну «просто коллегу» в нашу пиццерию не приводил. Да ещё и в дождь!
Донёль, стоявший у стойки, фыркнул:
— Да он вообще никого не приводил, мам.
Суёль резко встал:
— Я пойду проверю…
— Сиди! — в один голос рявкнули мать и брат.
Хаин улыбнулась. Эта семейная динамика была такой… живой. Не похожая на холодные формальности её собственного прошлого.
Госпожа Рю внимательно изучала её лицо:
— А как твоя мама относится к твоей работе?
Вопрос повис в воздухе. Хаин почувствовала, как Суёль напрягся, но женщина сжала её руку чуть сильнее — не из любопытства, а с каким-то глубоким пониманием.
— Нормально… То есть, не совсем. Но… — Хаин замолчала, внезапно осознав, что никогда вслух не говорила об этом.
— Но она явно не понимала, зачем ты выбрала такой путь, — мягко закончила за неё госпожа Рю. — Мой старший тоже так думал, когда Суёль пошёл в полицию. Говорил — зачем рисковать жизнью?
Хаин подняла глаза:
— А что вы ответили?
Старушка улыбнулась, и в её глазах вспыхнула та же искра, что иногда мелькала у Суёля:
— Сказала — мир держится на тех, кто не может пройти мимо несправедливости. Даже если это сломает им жизнь.
Наступила тишина. Даже Донёль перестал шуршать посудой. Хаин почувствовала, как что-то горячее подкатывает к горлу. Суёль встал и молча налил всем чаю. Его пальцы слегка дрожали, когда он ставил чашку перед Хаин.
Госпожа Рю кивнула, довольная:
— Ну вот. Теперь ты и наша семья.
И странное дело — в этот момент Хаин вдруг поверила, что это может быть правдой.
Госпожа Рю ещё долго не отпускала Хаин, заботливо заворачивая для них оставшуюся пиццу в бумагу и суя в руки термос с горячим чаем, которые они так и не взяли.
— Ты теперь обязана приходить к нам! — сказала она, поправляя воротник Хаин с материнской заботливостью. — Без тебя этот негодник, — кивок в сторону Суёля, — совсем одичает!
Донёль вручил им большой чёрный зонт, подмигнув:
— Только не потеряйте. Это наш фирменный — с логотипом пиццерии!
Когда дверь за ними закрылась, на улице оказалось, что дождь стал тише. Мягкий стук капель по ткани зонта создавал странное ощущение уюта посреди ночного города. Они шли молча. Суёль держал зонт, слегка наклонив его в сторону Хаин, чтобы лучше прикрыть её от дождя. Его плечо было тёплым и твёрдым, когда она невольно прижималась к нему на особенно скользком участке тротуара.
— Ты знаешь…— начала Хаин, глядя на отражение фонарей в мокром асфальте. — Твоя мама удивительная женщина.
Суёль фыркнул:
— Она тебя удочерит, если ты ещё раз заглянешь к нам.
— Это… звучит неплохо.
Тишина снова накрыла их, но теперь она не была неловкой. Где-то вдали проехала машина, брызги фонами осветили их на мгновение — двое людей под одним зонтом, шагающих в ногу по пустынной улице. Хаин вдруг осознала, что не помнит, когда в последний раз чувствовала такое спокойствие. Не нужно было никому ничего доказывать, не нужно было быть идеальной, не нужно было скрываться за маской Прокурора Но.
Просто идти. Под одним зонтом.
Вместе.
Дождь уже превратился в мелкую морось, когда Суёль вдруг свернул с тротуара и потянул Хаин за собой через скрипучую калитку парка.
— После еды обязательно нужно двигаться, — заявил он так уверенно, будто цитировал медицинский справочник.
— Ты издеваешься? — Хаин попыталась вырвать руку, но он лишь крепче сжал пальцы. — Верни мой телефон, идиот! И куда ты меня…
Ее голос оборвался, когда они вышли на пустую детскую площадку. Качели, мокрые от дождя, слегка раскачивались под порывами ветра. Горка блестела, как зеркало. Песочница превратилась в миниатюрное болотце.
Суёль распахнул руки:
— Та-дам!
Хаин застыла, медленно поворачивая голову от ржавых металлических конструкций к его лицу.
— Ты… ты серьезно?
— Абсолютно.
Он уже шагал к качелям, смахнул с сиденья капли воды и уселся, смотря на нее ожидающе.
— Ну что, прокурор? Боишься промокнуть?
Это был вызов.
Хаин закусила губу.
— Я не ребенок.
— Видимо, поэтому выглядишь такой несчастной последние полгода.
Она фыркнула, но ноги сами понесли ее вперед.
— Ты невыносим, — пробормотала она, садясь на соседние качели. Деревянное сиденье было холодным даже через ткань юбки.
Суёль оттолкнулся ногой, раскачиваясь все выше.
— В детстве я думал, если раскачаться достаточно сильно, можно улететь.
Хаин смотрела, как его силуэт то появляется, то исчезает в серой дымке дождя.
— И?
— Однажды попробовал. Сломал руку.
Она неожиданно рассмеялась.
— Идиот.
— Зато теперь знаю пределы.
Тишина. Только скрип цепей да шорох мокрой листвы под ногами.
Хаин осторожно раскачалась следом.
— Я в детстве не любила качели, — вдруг сказала она. — Боялась, что кто-то подойдет сзади и толкнет слишком сильно.
Суёль замедлил движение:
— А теперь?
Она посмотрела на него — мокрые волосы, капли на ресницах, глупая ухмылка.
— Теперь, кажется, уже не боюсь.
Он протянул руку:
— Тогда поехали на горку?
Хаин закатила глаза:
— Ты точно конченый.
Но когда он встал и потянул ее за собой, она не сопротивлялась.
Горка оказалась мокрой. От этого мокрыми стали и они. Суёль не унимался — потащил её дальше, всю промокшую и немного ворчливую, прямиком к качелям-балансиру.
— Это глупо, — заявила Хаин, скрестив руки на груди.
Балансир перед ними выглядел жалко — покосившаяся доска на ржавой опоре, покрытая каплями дождя. Суёль уже сидел на одном конце, его вес заставил противоположный край подняться вверх, приглашая её.
— Ты боишься? — спросил он, поднимая бровь.
— Я прокурор, а не пятилетний ребёнок!
— Точно? Потому что ведёшь себя именно как ребёнок, который боится попробовать.
Она закатила глаза, но шагнула вперёд.
— Если я упаду, я тебя убью.
— Обещаю поймать.
Хаин осторожно села на противоположный край. Доска дрогнула, но выдержала. Их взгляды встретились через ржавую перекладину.
— Ну и что теперь? — спросила она.
— Теперь качаемся.
Он оттолкнулся ногами, и Хаин неожиданно взлетела вверх.
— Эй!
Она инстинктивно вцепилась в края доски, но уже через секунду её губы дрогнули в улыбке.
Вниз. Вверх. Вниз. Вверх.
Дождь уже почти прекратился, но капли всё ещё падали с деревьев, попадая на лицо, смешиваясь с улыбкой, которую она больше не могла сдерживать.
Суёль смотрел на неё, и в его голове всплывали воспоминания.
Тот же балансир. Только напротив него сидел Кей — дикий, неугомонный, смеющийся.
— Выше! — кричал Кей, и они раскачивались так сильно, что казалось, вот-вот перевернутся.
И тогда, и сейчас ему было хорошо.
Но сейчас…
Сейчас он смотрел, как Хаин запрокидывает голову, когда её подбрасывает вверх, как её волосы развеваются, как она смеётся — по-настоящему, без оглядки.
И он понял:
Он хочет, чтобы ей тоже было хорошо.
— Ну что, ещё выше? — спросил он, уже зная ответ.
Она посмотрела на него, и в её глазах было что-то новое — лёгкость.
— Попробуй только остановиться!
И они качались, будто время остановилось. Двое взрослых людей на детской площадке. Двое, которые наконец-то отпустили всё лишнее.
***
Через несколько дней. Зал заседаний был полон. Люди шептались, репортёры щёлкали затворами камер, судья коротко стучал молоточком — просил тишины. За решёткой сидел Хан Минтэ, лицо его перекошено от злобы и боли, правая рука была в бинтах. Рядом — его сообщники, уже сломленные, опустившие головы. На трибуне — прокурор О Намчжин, в костюме, сидящем чуть великовато, но в осанке — та же решительность, с которой он когда-то наивно носился по прокуратуре с папками и пропущенными уколами для бабушки. — …представленные доказательства, — говорил он громко и уверенно, — включая материалы с флешки, сведения о логистике, и признания, зафиксированные под протокол, — позволяют нам утверждать, что обвиняемые были непосредственно связаны с деятельностью сети, ранее известной как Pupil. На скамье в зале — Хаин. Но сегодня — не прокурор Но. Без острых слов, без отточенной маски превосходства. В деловом, но скромном наряде, сидела тихо, сложив руки на коленях. На лице — спокойствие… или попытка показать его. Рядом — Суёль. На щеке — пластырь, рука перевязана, сидел чуть боком, локтем опершись на край скамьи. Его глаза скользили по залу, но взгляд снова и снова возвращался к Хаин. Он будто изучал её. Или пытался понять, на месте ли она снова. Хаин заметила. Не отводила взгляда. Не улыбалась. Но в её глазах не было прежнего холода. Намчжин продолжал: — Обвинение считает, что подсудимый Хан Минтэ… действовал из личной выгоды, прикрываясь системой. Его прошлое осуждение не было ошибкой. Но теперь… справедливость дошла до конца. Хан Минтэ сорвался: — Это она! — он рванулся вперёд, и охрана тут же схватила его за плечи. — Это эта сука посадила меня, чтобы защитить вашего богача! Почему вы слушаете какого-то мальчишку?! Все взгляды обратились к залу. В сторону Хаин. Она чуть напряглась, но не сдвинулась ни на миллиметр. Суёль уже хотел подняться — рефлекторно, защитить, заслонить, — но она едва заметно качнула головой. — Не надо. Судья стукнул молотком: — Замолчите. Продолжайте, прокурор О. Намчжин даже не дрогнул. — Спасибо, Ваша честь. Обвинение закончило выступление. Хаин посмотрела на Намчжина. На трибуну, которую она так часто занимала. В ней мелькнуло нечто болезненно горькое, но затем — спокойствие. И даже что-то похожее на гордость. — Ты его сама готовила к суду? — тихо спросил Суёль, не отрывая взгляда от зала. — Нет, — ответила она, тоже почти шёпотом. — Он сам. Но я знала, что справится. Суёль повернулся к ней. — Почему? — Потому что однажды сказала, что он слишком честный, чтобы играть в эту грязную игру. А теперь, видишь, он нашёл способ выиграть, не испачкавшись. Он посмотрел на неё дольше обычного. — Может, и у тебя получится. Хаин не ответила. Но пальцы её сжались чуть сильнее, а в глазах мелькнуло то, чего не было давно — надежда. Даже если пока — крошечная. Они вышли из здания суда, где над серыми плитами крыльца свет пробивался сквозь тучи. Тепло шло на спад, воздух уже был не такой душный, но всё ещё не холодный. На лицах у всех — облегчение, перемешанное с усталостью. Намчжин сиял, как новенький жетон полицейского на выпускном. — Я не верю… Это правда всё закончилось? — спросил он, обернувшись к остальным. Суёль хлопнул его по плечу: — Закончилось одно — начнётся другое. Но да, сегодня ты молодец. Прям по-настоящему. Хигём, сдерживая ухмылку, добавила: — А ты ещё и не споткнулся, пока шёл к трибуне. Даже не покраснел. Намчжин рассмеялся, почесывая затылок. — Вы, кажется, во мне сомневались. Хаин, стоявшая чуть позади, наконец заговорила. Её голос был чуть тише обычного: — Минтэ… Как он тогда вообще выбрался? Из временной камеры до склада. Его ведь уже задержали. Хигём повернулась к ней, лицо её стало строже. — Мы проверили. Его должны были перевести в следственный изолятор, но кто-то из младших охранников… оказался не просто не тем человеком. Он был одним из их людей, — она сжала губы. — Выпустил его, а потом исчез. Сейчас его ищут. Слушание перенесли, поэтому Минтэ воспользовался моментом. Суёль коротко кивнул, выслушав всё. — Всё было слишком спланировано, чтобы быть случайностью. Они готовились заранее, — он покосился на Хаин. В голосе чувствовалась нотка вины, которую изо всех сил старались потушить. — Ты могла погибнуть. — Но не погибла, — коротко ответила она, глядя куда-то вперёд. Все замолчали. А потом Намчжин, не вытерпев, пробормотал: — Но вообще… это было круто. Вы реально взяли их всех. Как в кино. Только больно. Хигём фыркнула: — Как в кино… Только без каскадёров. Хаин немного улыбнулась. Лёгкая, сдержанная тень. Но она была настоящей. — Главное, — произнесла она, будто резюмируя всё, — что правда наконец победила. Хоть и обошлась дорого. Суёль посмотрел на неё. — Это ты сейчас — ты. Не прокурор. Хаин посмотрела на него в упор, будто хотела что-то ответить. Но лишь опустила глаза и шагнула вниз по ступеням. — Ну что, — сказала Хигём, вытягиваясь, — предлагаю нам поесть. А то иначе наш честный прокурор Намчжин сейчас от радости упадёт в обморок. — Я не настолько… — начал он, но остальные уже рассмеялись. И все четверо — такие разные, с разными взглядами, путями и тяжестями на плечах — шагнули вниз по ступеням у здания суда, где закончилось одно дело… …и начиналась новая глава.***
Кафе оказалось на тихой улочке, в стороне от шумных магистралей и суеты. Там пахло крепким кофе, сладкой выпечкой и жареным рисом с морепродуктами. За окном лениво кружились листья, внутри играла негромкая джазовая мелодия. Деревянные столы были старые, но натёрты до блеска, официантка улыбалась так, будто знала каждого из них. Кёнтэ уже сидел у окна, жуя соломинку от газировки и делая вид, что занят. Джисон пил воду с лимоном, болтая по телефону и лениво помахал рукой, когда увидел остальных. — О! Звёзды суда пришли! — поддразнил он, глядя на Намчжина и Хаин. — Осторожнее, — хмыкнул Суёль, опускаясь на стул, — прокурор Намчжин теперь официальный деловой человек, может уделить нам лишь каплю времени в своем графике. — А ты вообще сам кто? — прищурился Джисон. — Говорят, бегал по складам, как оголтелый. Герой? — Я больше похож на идиота, — вздохнул Суёль, на что Хигём фыркнула и шлёпнула его по плечу. — Да, но мы любим тебя даже таким. Хаин молча уселась рядом, опустив руки на стол. Её пальцы постукивали по краю чашки, взгляд был усталым, но спокойным. Она наблюдала, как официантка подаёт меню, как Кёнтэ спрашивает про самую острую лапшу, и как Намчжин пытается вести себя скромно, но всё равно сходит с ума от гордости. — Я заказал всем пельмени и рис с кальмарами, — сообщил он чуть позже, — говорят, здесь лучший кимчи в районе. — Серьёзно? — приподняла бровь Хигём. — Ты здесь был? — Ну… один раз. С бабушкой. Все снова рассмеялись. Кёнтэ, подперев щёку рукой, улыбнулся: — Я рад, что мы сидим здесь. Вместе. Просто едим. А не за решёткой, как могло быть. — Не напоминай, — сказал Суёль. — Особенно после того, как один подозреваемый чуть не придавил меня своим весом. — А ты зато красиво падал, — добавила Хаин, поднимая взгляд на него. — Ты ведь не видела! — Представила. Красиво. С замедлением. Тишина снова повисла, но она была уютной. Тепло ламп, лёгкий смех, шелест страниц меню, шипение сковородок на кухне. Всё это будто размывало границы того, что было тогда. И даже Хаин впервые за много дней почувствовала не вину, не долг, а просто… принадлежность. К ним. К себе. Джисон поднял бокал с содовой и заявил: — За победу и за выживших! — И за кимчи, — добавил Намчжин. — И чтобы хоть раз нас не пытались убить после еды, — подвёл итог Суёль. И все, по очереди, подняли бокалы, стукнувшись ими о фарфор, — не для официальности, а просто… чтобы запомнить, что такие моменты тоже бывают. — Папа сказал, что гордится мной, — с неожиданной мягкостью проговорила Хигём, аккуратно перемешивая лапшу в миске. — Он рад, что не влез в их грязь. Он ведь мог, но… сказал, что просто не смог бы потом смотреть мне в глаза. — И правильно, — кивнул Кёнтэ. — Достойный мужик. Видно, в кого ты. — А вот этого не надо, — Хигём покосилась на него, — я ещё умею бить. — А у меня, между прочим, на следующей неделе утренник, — гордо заявил Джисон, делая глоток содовой. — Чего? — не понял Суёль. — Ты уволился и пошёл работать в детский сад? — У моей дочки утренник! — Джисон фыркнул. — А у старшей — шоу талантов. Представляешь? Петь будет. Встала посреди гостиной и говорит: «Папа, я буду как Тэён». — И ты плакал? — подмигнул Кёнтэ. — Конечно. Почти. Ну ладно, плакал. — А у моей сестры, — с некоторой усталой гордостью сказал Кёнтэ, — экзамены через год. Уже как робот. Встаёт в шесть, зубрит, решает пробники. Я говорю: «Эй, живи как человек!» А она мне: «Я хочу в юридический». — Небезопасная цель, — пробормотала Хаин, — особенно если всё делать по закону. — Учитывая, кого мы только что посадили, — добавил Суёль. — Надеюсь, она хотя бы спит. — Иногда. Подозреваю, что её кофе крепче, чем твои допросы. — А у меня, — неожиданно вставил Намчжин, — хорошие новости. Все повернулись к нему. Он слегка покраснел, но не замолчал: — Бабушке стало лучше. Правда. Давление нормализовалось, ходит почти без боли. Мы решили… съездить в Пусан. — Серьёзно? — За премию, что выдадут за выигранное дело. Она давно хотела увидеть море. — Ты хороший внук, Намчжин, — сказала Хигём, и её голос потеплел. — А ещё, — вставил Суёль, — хороший прокурор. Хотя бледнеешь, когда говорят слово «оружие». — Это не баг, а функция, — буркнул Намчжин, отводя взгляд. Разговор перетекал из одной темы в другую. Кто-то шутил, кто-то рассказывал очередную семейную историю. Где-то между рассказом о проваленном свидании Кёнтэ и тем, как Джисон учил дочку петь «Dynamite» на английском, Хаин вдруг поняла — она улыбается. Не из вежливости. Не из дежурной корректности. Просто так. Суёль тоже смотрел на неё — не прямо, а боковым взглядом, как будто боялся, что момент исчезнет, если признать его вслух. И в этом кафе, под глухой ритм посуды и фоновой музыки, вся боль, усталость, сомнения, недосказанности — ненадолго, но точно — отступили. — В следующий раз — в пиццерию твоего брата! — громко заявил Джисон, поднимая палец вверх. — Там, говорят, тесто на закваске, а не вот эта ваша дрянь из супермаркета. — Да-да! — подхватила Хигём. — Ты же говорил, что бизнес идёт в гору. Устроим туда рейд. — Я не говорил, что буду кормить вас бесплатно, — хмуро отозвался Суёль, но беззлобно. — А мы и не просим! — подмигнул Кёнтэ. — Мы просто… закажем много и забудем кошельки. — Удивительно, как вы вообще боретесь с преступностью, если не можете удержать свои кредитки. — Мы просто очень верим в справедливость. И бесплатную пиццу, — философски заключил Джисон. Разговор снова перешёл в шутки, кто-то вспомнил, как Кёнтэ однажды перепутал настоящего свидетеля с официантом и чуть не взял у него показания, Джисон рассказывал, как дочка решила, что его значок полицейского открывает двери в супермаркет без очереди. Все смеялись, до слёз, до того самого состояния, когда живот уже ноет, а ты всё равно не можешь остановиться. И только Хаин вдруг осеклась на полуслове. Улыбка осталась на губах, но взгляд ушёл куда-то глубоко. Они говорили о семьях, о братьях, сёстрах, детях, пицце и обедах с бабушками… А у неё? Сколько лет она не была дома? Пять? Десять? Сестра… она вроде бы поступила в университет. Или нет? Мать… мама писала на в прошлом месяце. Или два месяца назад? Хаин не помнила, ответила ли. Наверное, нет. Работа, суды, дела, гонка за местом повыше. Никогда не хватало времени на простые вещи. Или… желания? Она опустила глаза в чашку с чаем, уже остывшим. Казалось, будто вместо чая в ней отразилась пустота. Никаких рассказов про утренники, про пиццерии, про братьев и сестёр, смеющихся над твоими неудачами. Хаин подняла глаза. Суёль смотрел в её сторону, будто уловил перемену. Она быстро улыбнулась, чуть шире, чем надо, чтобы никто не заметил. — И вообще, — произнесла она, — кто сказал, что вы заслужили бесплатную пиццу? Сначала доработайте дело до конца. — Вот именно, — подхватил Суёль, — прокурор Но, как всегда, за справедливость. Хаин кивнула. А внутри почувствовала, как что-то колется. Будто воспоминание. Или одиночество. Шум продолжался. Разговоры, смех. День был обычным, даже по-странному комфортным. И Хаин не хотела бы так просто разрушать его своими тараканами. Они стояли возле кафе, когда столики уже почти опустели, а сквозняк уносил обрывки салфеток. Где-то позади громыхнула дверца машины, кто-то засмеялся на другой стороне улицы — а здесь, на краю тротуара, было тихо. Хаин скрестила руки и бросила взгляд на часы. Такси задерживалось. Суёль, облокотившись плечом о столб, смотрел на неё краем глаза. Было что-то странное в этой тишине между ними — не неловкое, нет. Скорее, спокойное. Как будто оба знали, что больше не нужно держать оборону. — Ну надо же, — усмехнулся Кей, возникший рядом, будто тень, с привычной наглой улыбкой. — Опять вы вдвоём. Ты точно уверен, что это хорошая идея? Суёль внутренне поморщился. Он и забыл, как раздражает этот голос, когда всё наконец-то спокойно. — Я просто стою и провожаю коллегу, — отрезал он тихо, чуть повернув голову. — Ага. Коллегу. С которой ты почти погиб на складе. С которой вас чуть не зарезали, застрелили и вогнали в нервный срыв. Обычное, рабочее взаимодействие, не иначе. Кей хмыкнул, но, вопреки ожиданиям, не стал язвить дальше. Он посмотрел на Хаин. Долго. Как будто изучал. Суёль заметил это и напрягся. Но Кей вдруг сказал совсем не то, чего он ждал. — Ты знаешь… она теперь выглядит иначе. — В каком смысле? — нахмурился Суёль. — Я не знаю. Меньше фальши. Меньше стекла в глазах. И да, всё ещё холодная, как зимнее утро в горах, но… — он прищурился. — Будто впервые за долгое время дышит не через маску. Это странно. Мне это не нравится… но я это уважаю. Суёль смотрел прямо перед собой. Не сразу понял, что слегка приоткрыл рот от удивления. — Это ты сейчас… похвалил её? — Я не сказал «похвалил». Не перегибай. Я сказал — уважаю. Зацепку за настоящее. Даже если это настоящее мне неприятно. Кей снова замолчал, и в следующий миг просто исчез из поля зрения, как будто растворился в воздухе. — Всё хорошо? — спросила Хаин, обернувшись к нему. Она заметила, что он задумался. — А? Да, — выдохнул он, отводя взгляд. — Всё хорошо. — Ты выглядел так, будто разговаривал с кем-то. — Наверное… с собой, — сказал Суёль и даже улыбнулся. — Такое иногда бывает. Когда слишком долго работаешь с сумасшедшими. Хаин фыркнула. Он всё ещё стоял, глядя вдаль, когда такси подъехало совсем близко. Хаин, чуть переминаясь с ноги на ногу, в последний момент задержалась возле дверцы. — Кстати, — начал он, как будто просто продолжал разговор, прерванный когда-то раньше. — Как твоё дело? Хаин приподняла брови, будто удивившись вопросу. Она знала, о каком именно деле он спрашивает. Но в голосе не было упрёка. Только спокойный интерес. Она выпрямилась, поправила пальто. — Завтра заседание, — произнесла почти сдержанно. — Всё готово. Всё должно пройти… хорошо. Он чуть кивнул, без улыбки. — Уверен, ты справишься. Хаин опустила взгляд, будто слова вдруг что-то кольнули. — Надеюсь, — тихо сказала она. — Что это будет моё последнее дело. В таком формате. — В каком? — спросил он, хотя, кажется, уже знал. Она посмотрела на него внимательно. Теплее, чем за всё это время. — В формате, где результат важнее истины. И, не дожидаясь ответа, открыла дверцу и села в машину. Такси тронулось, оставляя за собой мягкий свет фар и редкие капли, начавшие падать с неба. Суёль остался на месте, немного нахмурившись. Кей снова появился рядом, молча. — Что? — спросил Суёль, не отрывая взгляда от уезжающей машины. — Ничего, — хмыкнул Кей. — Просто… возможно, ты на неё влияешь сильнее, чем хочешь признать. — Или она на меня, — ответил Суёль и засунул руки в карманы. — Слишком поздно это обсуждать. Дождь ещё только начинал моросить, едва касаясь плеч редкими, едкими каплями. Улица была пустынной, застывшей, будто сама ночь затаила дыхание. Суёль стоял, опершись на холодные перила напротив кафе, вглядываясь в узкое окошко наверху. — Думаешь, она всё-таки сделает это? — раздался голос Кея, не злой, не ехидный. — Прокурор Но победит? Или Хаин всё ещё жива? Суёль промолчал. Несколько секунд они слушали, как в луже у их ног капает вода с навеса. — Она ведь может измениться, — тихо сказал он. — Я… хочу в это верить. Кей хмыкнул. — Мы оба знаем, что вера — не доказательство. Особенно в людях. Особенно в тех, кто слишком долго притворялся, что живёт без сердца. Суёль выпрямился, глядя на здание. — Я дам ей шанс, Кей. И себе. Один. Кей посмотрел на него, в глазах мелькнула тень прежней боли. — И как ты поймёшь, что она его упустила? — Если она победит… но через ложь. Через грязь. Через предательство своей совести — и чужой. Если она посадит Кан До Юна не потому, что он виновен, а потому, что так выгодно системе, — тогда я прощаюсь с ней. Навсегда. Он сказал это спокойно, как приговор. Как будто выговаривал его не Хаин — а себе. Кей медленно кивнул, будто принимая условия, которые и сам бы предложил. — Значит, если она предаст — ты уйдёшь? Даже если будет дождь? Даже если она будет кричать тебе вслед? Суёль опустил глаза, его голос прозвучал ровно: — Даже если небо разорвётся, Кей. Даже тогда. Они замолчали. Дождь начал усиливаться.***
Хаин сидела в полумраке собственной квартиры, сжав в руках чашку с остывшим чаем. Телевизор был выключен, ноутбук закрыт. В комнате стояла та тишина, которая не утешает — а только громче делает мысли. Она смотрела на себя в зеркало. Свет из окна падал как-то неестественно, высвечивая тени на её лице. Губы были бледными, глаза — потускневшими. Взгляд прокурора Но. Чужой. Отстранённый. Холодный. Её рука дрогнула, когда она провела пальцами по щеке. — Что с тобой стало? — спросила она едва слышно, будто надеясь, что отражение ответит. Она вспомнила свои первые дела. Вспомнила, как дрожали пальцы, когда она впервые вступала в зал суда. Как хотелось быть лучше, чем вчера. Как верила, что будет честной. Настоящей. А потом? «Потом я стала побеждать», — подумала она. — «А значит, всё правильно… да?» Но голос внутри — не прокурора Но, а Но Хаин, — вдруг прошептал: «Победа — не всегда правда.» Суёль всплыл в памяти. Его взгляд. Его немое разочарование. Его слова о том, что Кей появился, потому что он — сам — не справился. А что тогда она? «Может, я тоже не справилась…» Она поставила чашку на стол. Медленно встала. Подошла ближе к зеркалу, смотря прямо себе в глаза. — Ты хотела, чтобы тобой гордились? — тихо спросила она. — Чтобы хвалили? Чтобы тебя любили? Она сжала зубы. — А если тебя полюбят не за это? Если увидят, какая ты на самом деле — и отвернутся? Сердце снова заболело. Головная боль начала нарастать, но она удержалась, не схватившись за голову. — Ты не просто боишься проиграть, — прошептала она. — Ты боишься, что без своих побед — ты никто. Зеркало молчало. Хаин стояла напротив собственного отражения — сломанная, но всё ещё не упавшая. — Завтра, — сказала она. — Я выиграю дело. Но если я это сделаю… пусть это будет в последний раз, когда я предаю себя. Прокурор Но молчала. Но Хаин — всё ещё была жива. Хаин внезапно схватилась за виски — резкая, как удар молнии, головная боль пронзила её сознание. Мир вокруг словно сжался, дыхание сбилось, сердце бешено колотилось. Она отшатнулась от зеркала, почти потеряв равновесие, но устояла. В голове всплыли обрывки — университет, студенческая аудитория, где никто не верил в неё. Те глаза, полные сомнений и пренебрежения. Воспоминания о ночах, проведённых за книгами, о собственной борьбе за каждую каплю признания. О том, как казалось, что весь мир был против неё, но она не сдалась. «Я справилась тогда», — прошептала она себе. Но сейчас… сейчас тошнота и усталость одолевали её так сильно, что думать о завтрашнем заседании не было ни сил, ни желания. Она посмотрела на своё отражение в зеркале — на холодное, бесстрастное лицо прокурора Но. Та часть её самой, что могла идти напролом, ломать барьеры и добиваться результата любой ценой. «Мне нужна она», — призналась Хаин внутреннему голосу. Прокурор Но — хладнокровная, беспощадная, сильная. Она медленно вдохнула, отпустила боль, позволяя себе отступить, хотя бы на миг. В глубине души она знала — завтра ей придётся вновь встать на эту безжалостную сцену. И тогда Прокурор Но должна быть рядом, чтобы вести её сквозь шторм. Хаин метнулась в прихожую, руки дрожали, словно внутри разыгралась буря. Куртку накинула почти на ходу, с ключами в одной руке, сдерживая тревогу, что разрывалась внутри. В голове — только одно: уехать, уйти, найти хоть какой-то выход. Сознание помутнилось, мысли путались, время растянулось. Она не помнила, как спустилась вниз, не понимала, как села в такси и, еле выдавив слова, произнесла адрес. «Клиника разбитых сердец…» — подумала она, словно повторяя заголовок какой-то книги, которая обещала исцеление. Психолог, к которому она ходила вместе с Суёлем — человек, который хоть немного понимал, что творится в её душе. Может, там ей действительно помогут разобраться с этим хаосом внутри, с проклятыми головными болями, с сомнениями и тяжестью на сердце. Такси тронулось, и Хаин, не глядя в окно, глубоко вдохнула, впервые за долгое время ощутив, как маленькая искра надежды начинает тлеть в темноте. Хаин ворвалась в клинику буквально под самое закрытие, ступая словно на грани провала. Доктор, услышав шум и возню у входа, недовольно выругался, собираясь закрывать кабинет, но в тот момент, когда он увидел, как Хаин пошатывается, лицо её стало бледным, а ноги — словно ватными, он мгновенно сменил тон. — Стой! — крикнул он, подхватывая её, как ребенка. — Ты что, совсем с ума сошла, идти сюда в такой час? Едва удержав на руках, он аккуратно усадил её в кресло. Хаин почти не сопротивлялась, взгляд уже потускнел, сознание медленно ускользало в туман. — Ладно, ладно… Можешь поспать, но чуть-чуть, ладно? — тихо произнес доктор, накрыв её легким пледом. Хаин больше ничего не могла сделать — тело предательски поддалось усталости, и она погрузилась в глубокий сон, словно выбравшись из бури во временный тихий залив, и в его глубине перед ней словно ожила сцена из далёкого прошлого — или же это был сон, перетекающий в воспоминание, граница между ними размывалась. Она стояла на тёплом песке у моря. Воздух наполнял солёный свежий ветер, а солнце ласково согревало кожу. Мать лежала на полотенце, спокойно загорая, не обращая внимания на шум вокруг. Младшая сестра, полностью погружённая в творческий процесс, лепила из влажного песка замок — причудливый и неровный, но такой важный для неё. Папа стоял в воде по колено, улыбаясь и зовя Хаин. — Идём, моя папина принцесса, — ласково сказал он, протягивая руку. Хаин почувствовала, как в груди разливается тепло. Она всегда была его дочкой, особенной и любимой. Беззаботно и без страха она шагнула в прохладную воду, слушая звонкие крики чаек и лёгкий плеск волн. В этом моменте — безмятежность и доверие, которых так не хватало сейчас. Хаин шагала по воде, чувствуя лёгкое покалывание в ногах от прохлады моря. Но вдруг что-то изменилось — фигура отца, казавшаяся такой близкой, начала удаляться, словно увлекалась всё дальше и дальше волнами. Его улыбка меркнула, превратившись в призрачное отражение. Волны становились выше, и море превратилось из ласкового в грозное. Внезапно она оглянулась — но рядом больше не было ни матери, ни сестры. Только безграничная водная гладь, тёмная и холодная. Паника охватила сердце Хаин. Она поняла: она осталась одна. Пыталась сделать шаг вперёд, но ноги будто приросли к песку. Вода подступала всё выше, холод и тяжесть сжимали грудь. Она пыталась кричать, но звук тонул в шуме прибоя. Мир вокруг превратился в бескрайнюю пучину, и Хаин начала тонуть. Хаин резко открыла глаза — холодные брызги воды окатили лицо, заставив вздрогнуть и выдохнуть от неожиданности. Перед ней стоял доктор — полноватый, с добрыми глазами и легким волнением. Он внимательно наблюдал за её реакцией, словно проверяя, насколько она пришла в себя. — Эй, проснись уже, — усмехнулся он, — Ты, кажется, чуть не утонула в своих воспоминаниях. Хаин нахмурилась, пытаясь отогнать остатки сна и головной боли. — Зачем вы меня облили? — прохрипела она, не скрывая раздражения. Доктор покачал головой и подал ей стакан с водой. — Это называется терапевтический шок, — сказал он с игривой ноткой. — Помогает быстрее вернуться в реальность. Не хочешь, чтобы я повторил? Хаин на мгновение задумалась, потом взяла стакан и сделала несколько глотков, чувствуя, как разум постепенно проясняется. — Ладно, — пробормотала она. — Можете считать меня послушной. Хаин села поудобнее в кресло, убрала волосы за ухо и посмотрела на доктора с серьёзным выражением лица. — Обещайте мне, что никому не расскажете, что я здесь была, — сказала она, голос чуть дрожал от напряжения. Доктор улыбнулся мягко и быстро закивал. — Абсолютно. Всё, что здесь происходит — под защитой врачебной тайны. Ты в безопасности. Хаин глубоко вздохнула, ощутив лёгкое облегчение, и начала рассказывать. — Я… думаю, у меня может быть расстройство личности. Или что-то в этом роде. Иногда я не узнаю себя, — её голос был почти шёпотом. — В голове словно две разные женщины. Одна — строгий, хладнокровный прокурор. Другая — я сама, но та, что боится, сомневается и часто теряется. Доктор не удивился и даже слегка кивнул. — Ты не первая, кто так говорит, — спокойно сказал он. — Это частая реакция на сильный стресс и внутренние конфликты. Но с этим можно работать. Главное — принять обе части себя и научиться управлять ими. Он сделал паузу, чтобы дать ей время осознать сказанное. Хаин глубоко вздохнула и, глядя прямо в глаза доктору, сказала: — Мне нужна помощь. Завтра на суде должна появиться именно она — прокурор Но. Хладнокровная, беспощадная, без лишних эмоций. Мне нельзя сдаваться, не сейчас. Она сделала паузу, словно собираясь с силами. — Но после этого… после суда я готова пройти лечение. Чтобы избавиться от этой другой части — от неё. Я хочу снова быть собой. Полностью. Доктор внимательно выслушал, затем мягко кивнул: — Это серьёзное решение. Появление «прокурора Но» — своего рода защитный механизм твоей психики. Если ты готова работать над собой, мы найдём способ помочь и тебе, и ей. Он сделал пометку в карточке и тихо добавил: — Но учти, что путь к целостности — не быстрый и не лёгкий. Это борьба. Ты готова? Хаин на миг замолчала, глаза её потускнели, отражая внутреннюю борьбу. В груди словно сжался узел — неопределённость и страх перед неизвестностью. — Я… не знаю, — тихо призналась она, — кем я была все эти годы. Собой? Или прокурором? Где прошла та грань, после которой я перестала быть просто Но Хаин? Она провела рукой по лбу, словно пытаясь вычеркнуть воспоминания, что расплывались и путались. — Может, это началось тогда, когда я впервые закрыла глаза на правду ради выгоды… или когда впервые почувствовала, что быть просто собой недостаточно, чтобы выжить в этом мире. Врач внимательно слушал, не перебивая, давая ей пространство. — Главное — что теперь ты видишь этот раскол и готова бороться с ним. Это уже первый шаг к возвращению себя. Время покажет, какая часть станет сильнее — но у тебя есть выбор. Доктор некоторое время молчал, глядя на Хаин поверх очков. Его пальцы сжали ручку, которой он до этого что-то небрежно помечал в блокноте. — И всё же… ты уверена? — спросил он наконец, понизив голос. — Это риск. Прокурор Но — не просто альтер-эго. Это маска, которая стала живой. И если я помогу ей проснуться, она скорее всего не захочет исчезать. Особенно после триумфа. Хаин кивнула, не отводя взгляда. — Завтра я должна быть ею. Только она может выиграть это дело. Только она способна защитить то, что я разрушала своими сомнениями. Доктор медленно встал, прошёл к металлическому шкафу, достал оттуда небольшой амулет. — Тогда я использую метод, близкий к гипнотическому внушению. Мы уже делали нечто подобное с Рю Суёлем. Я помогу тебе пробудить её. Но ты должна понять: если после этого она возьмёт верх — вернуть всё обратно будет труднее. Хаин не ответила сразу. Она просто выдохнула, будто оставляя что-то позади. Затем произнесла: — Если это цена правды и победы… пусть так. Он подошёл к ней, опустил прямо перед её лицом небольшой камень на нитке — маятник. — Тогда постарайся заснуть насчёт три. Хаин следила взглядом за интересной формы камнем. Вправо. Влево. Вправо… — Раз. Влево. Вправо… — Два. Влево… — Три. Хаин словно провалилась в бездну. Ни звуков, ни запахов, ни формы мира — только чернота, вязкая и липкая, как смола. Она стояла одна. Маленькая, почти хрупкая. Белая точка среди бесконечного ничто. И впереди — ещё одна точка, чуть выше, чуть крупнее. Прокурор Но. Та сидела на несуществующем стуле, нога на ногу, в идеально выглаженном костюме. Изящно держала сигарету между пальцами и не глядела в сторону Хаин — лишь куда-то вдаль, за горизонт. Дым стелился в пустоту. — Опоздала, — произнесла она спокойно, почти с усталостью. — Я думала, ты не придёшь. Хаин шагнула ближе, не до конца понимая, как её ноги двигаются в этой абстрактной темноте. Голос Прокурора Но резонировал внутри неё, как будто это она сама говорила — но другим тоном, чужим. — Я пришла. Мне нужна ты, — прошептала Хаин. — Завтра… заседание. И если я сама выйду к судье — всё рухнет. Прокурор Но улыбнулась уголком губ. Не тепло. Улыбка была горькой. — Ты вспомнила обо мне только тогда, когда сама уже не справляешься? Когда стало страшно? Хаин опустила взгляд. Чернота под ногами словно сгустилась, стала плотнее. — Я… я не знаю, кто я. Я запуталась. Но знаю, что ты можешь всё закончить. Ты всегда знала, как. Прокурор Но затушила сигарету прямо в воздухе. Поднялась со стула, выпрямилась. Подошла ближе. — Я не инструмент. Я не «часть». Я — ты. Та, которой пришлось выживать, когда никому не было дела. Я — тот голос, что спасал нас, когда ты плакала в школьной кладовке. Я — сила, которую ты ненавидела… пока сама не начала в ней нуждаться. Хаин вскинула на неё глаза, полные тревоги. — Но я устала от тебя. Я устала бояться себя. Я хочу понять, где я… где настоящая. Я готова тебя отпустить. После. Только помоги мне сейчас. Прокурор Но замерла. Затем медленно подняла руку, провела пальцами по щеке Хаин, и впервые за всё время в её лице что-то дрогнуло — нечто почти материнское, почти… человеческое. — Ладно, — сказала она. — Последний раз. Но запомни: ты — не свет без тьмы. Не делай вид, будто можешь жить, забыв обо мне. И с этими словами они слились воедино. Чёрная бездна дрогнула — и Хаин резко распахнула глаза. Всё ещё в кресле. Доктор держал её за запястье, проверяя пульс. — С возвращением, Но Хаин, — прошептал он. — Или… кого бы я там ни приветствовал.***
Зал суда был наполнен гулом дождя, стучащего по высоким окнам. Свет был приглушённый, будто сама природа уважала эту мрачную торжественность. Воздух пах старой бумагой, сыростью и напряжением. Прокурор Но стояла за трибуной, будто выточенная из камня. Её взгляд был прямым, без колебаний. На ней — идеально сидящий тёмный костюм из рубашки и юбки, волосы аккуратно убраны. Ни дрожи в голосе, ни лишнего жеста. Всё — под контролем. Абсолютным. — …Таким образом, ваша честь, — произнесла она, чётко выговаривая каждое слово, — мы представляем последовательную, логически выстроенную цепочку доказательств, согласно которым господин Кан До Юн участвовал в коррупционной схеме, прикрывая преступные связи своей фирмы с лицами, ранее уличёнными в махинациях. Это не мнение. Это факты. По ту сторону зала сидел Кан До Юн. Рядом с ним — его адвокат, мужчина в очках с тонкой оправой, нервно перебирал бумаги, которые уже не могли ему помочь. Сам До Юн выглядел спокойным. Почти обречённым. Он не глядел на Хаин, не пытался спорить — только иногда поднимал глаза на судью. В какой-то момент он всё же наклонился к своему адвокату и прошептал: — Это уже не она. Это не та женщина, с которой я говорил тогда. Но Прокурор Но это услышала. Или почувствовала. Она чуть приподняла подбородок, её голос зазвучал чуть громче: — Статья 11 Конституции гласит: «Все граждане равны перед законом». Без исключений. Ни связи, ни титулы, ни прежние заслуги не освобождают человека от ответственности, когда он разрушает доверие общества. Судья кивнул, выслушивая. В зале воцарилась тишина. Стук дождя усилился. Прокурор Но сделала шаг назад от трибуны, но даже это выглядело как контролируемое завершение шахматного хода. Партия близилась к мату. Она чувствовала это каждой клеткой. Сегодня она не проиграет. Не дрогнет. Не пожалеет. Потому что сегодня в зале прокурор Но. Адвокат Кан До Юна говорил долго. Он ссылался на пробелы в доказательной базе, сомнительные показания свидетелей, на «человеческий фактор» и возможные ошибки следствия. Его голос звучал натренированно, почти музыкально — он играл на эмоциях, изображая из До Юна порядочного человека, попавшего в жернова системы. Но Хаин — или, точнее, прокурор Но — почти не слушала. Она сидела с идеально прямой спиной, взгляд её был направлен вперёд, но мысли то и дело ныряли внутрь. Там, в самой глубине, на секунду всплывали те другие голоса. Сомнения. Рефлексии. Странное чувство вины. Образы — Суёль, Хигём, Джисон, Кёнтэ, мама, сестра. Намчжин с его наивной искренностью. И всё же… Прокурор Но не колебалась. Когда судья кивнул, разрешая ей слово, она поднялась. Снова — выверенное движение, словно она была не человеком, а орудием. Точным, безупречным. — Уважаемый суд, — начала она, голосом спокойным и в то же время ледяным, — в данном процессе мы наблюдаем не борьбу за правду, а попытку убедить суд в её отсутствии. Она сделала короткую паузу. Повернулась к присяжным. — Однако суть закона не в том, чтобы поддаваться на манипуляции, а в том, чтобы называть вещи своими именами. В материалах дела — факты. Переводы. Видеозаписи. Подписи. Уголовный кодекс Республики Корея гласит: лицо, действующее в целях личной выгоды, прикрывая действия преступной организации, подлежит уголовной ответственности. Это не риторика. Это закон. Судья что-то отмечал в бумагах. Один из присяжных кивнул — сам того не замечая. Прокурор Но продолжила: — Господин Кан До Юн не просто знал о происходящем — он содействовал этому. И пока у кого-то были семьи, здоровье, право на выбор, он обеспечивал безопасность сети, в которой этим правам не было места. Поэтому мы настаиваем: виновен. По всем пунктам. Последняя фраза прозвучала как выстрел. Лаконично. Без эмоций. Но в ней было всё. Она сделала шаг назад, чувствуя, как зал покрывается волной напряжения. Прокурор Но была горда. Она стояла, словно вылепленная из мрамора — с выверенной осанкой, холодной грацией, голосом, который разрезал воздух, как лезвие. Все в зале внимали ей. Даже судья слегка подался вперёд, словно ловя каждое её слово. Но затем… она обернулась. Просто на долю секунды — чтобы бросить взгляд в сторону присяжных, завершив аргумент. И увидела его. Суёль стоял у дальней стены зала, с рукой в кармане, с тем самым спокойным, будто насмешливым взглядом, в котором всегда читалось чуть больше, чем хотелось бы. Он был одет просто — без формы, без значков, без всякого звания. Лишь взгляд. И в нём… Разочарование? Печаль? Нет. Она не могла точно сказать. Но её дыхание сбилось. Что он здесь делает? Почему пришёл? Кто ему рассказал?.. Прокурор Но пошатнулась — не физически, но внутренне, будто кто-то резко выдёрнул штырь из фундамента. Слова, которые она собиралась сказать, застряли. В горле встала сухость. На лице — еле уловимая пауза. В зале её почти не заметили. Почти. Но она — заметила всё. Прокурор Но… исчезла. Именно в этот момент вновь появилась Но Хаин. Не хладнокровный архитектор обвинения, а женщина, которая помнит его голос. Его критику. Его боль. Его глаза, которые сейчас так же спокойно, но тревожно смотрят прямо сквозь неё. Хаин опустила взгляд в бумаги, стараясь продолжить. Голос прозвучал не таким уверенным. В нём появились едва заметные дыхательные колебания. Неуверенность. Живое тепло. И правда. — …И на основании вышеуказанных доказательств, — продолжила она, уже менее отстранённо, — сторона обвинения считает действия подсудимого не только противоправными, но и нравственно… необоснованными. Это не только вопрос закона. Это вопрос выбора. Выбора между личной выгодой и… и чужими жизнями. Она подняла глаза. Теперь она не смотрела на судью. Не на присяжных. Она смотрела на него. — Спасибо, — произнесла Хаин, почти шёпотом. И вернулась на место. Прокурор Но проиграла. Не всё дело. Именно своё личное. Судья говорил, строго и формально, обращаясь к адвокату Кан До Юна, задавая уточняющие вопросы, сверяясь с бумагами. Его голос звучал как будто издалека — глухо, через плотную завесу воды. Хаин сидела на своём месте. Стул казался жёстким, слишком узким. Висок снова пронзила боль, острая, будто удар молотком. Она вздрогнула, но сумела удержать лицо спокойным. Внутри же всё рушилось. Прокурор Но — та, кто вела дело с ледяной отстранённостью, кто строила планы, писала доклады, шла по головам — уходила. Как тень, медленно растворяясь в самой глубине её сознания. Больше не было чувства могущества, контроля, власти над реальностью. Осталась лишь она. Но Хаин. Живая. Тревожная. Одинокая. Она чувствовала, как ком подступает к горлу. Ещё немного — и она не выдержит. В горле запершило. Слова судьи — звуки без смысла. Больше не было победы. Не было торжества. И всё из-за него. Она резко повернулась и снова посмотрела на Суёля. Он стоял спокойно, не пытаясь прятаться. В его глазах не было ни укора, ни гнева. Лишь понимание. Глубокое, слишком искреннее — и потому невыносимое. «Зачем ты пришёл, Суёль?» «Ты же должен был не знать. Не видеть. Не понимать. Я хотела, чтобы это было моё прощание. Последняя грязная победа, и всё. Всё.» А теперь — он стоит здесь. Молчит. Смотрит. Знает. Хаин резко опустила взгляд на свои руки. Пальцы дрожали. Она прижала их к коленям, словно пытаясь заземлиться, найти точку опоры, вернуть себе равновесие. Но не получалось. Не в этот раз. Всё кончено? Нет. Ещё нет. Но… ей страшно. Хаин прокручивала в голове всё, что произошло — все те дни, недели, месяцы. Всё, что она сделала ради победы. Всь ложь, которую выстроила, как замок из стекла. Все компромиссы, которыми сшила свою карьеру. Но сейчас… сейчас всё это казалось мелким, ничтожным, когда в зале сидел он. Суёль. «Почему ты пришёл? Зачем смотришь так, будто всё понимаешь? Ты не должен…» Где-то далеко, за пределами внутренней бури, голос судьи назвал её имя: — Прокурор Но Хаин? У вас есть что добавить? Она моргнула. Вернулась. Губы едва пошевелились: — Нет. Мне нечего добавить. Судья кивнул. — Объявляется пятнадцатиминутный перерыв. Гул голосов прокатился по залу, присяжные поднялись, адвокаты отстранились друг от друга, и Хаин осталась одна — среди шумящих людей, как на дне колодца. Она попыталась снова найти взглядом его — Суёля. Но… где он? Люди, силуэты, фигуры, мельтешащие лица. Всё смешалось. Он как будто исчез. И именно это стало последней каплей. Хаин резко встала. Каблуки громко стукнули о камень пола. Кто-то окликнул её, может, судья, может, секретарь. Но она уже не слушала. Она пошла — нет, почти побежала — сквозь ряды кресел. Сквозь дверь. По коридору, не оглядываясь. Открыла тяжелую дверь суда — и вышла на улицу. Там дождь уже хлестал, как из ведра. Мелкие капли безжалостно били по лицу, промачивали волосы, стекали за воротник. Но она не чувствовала холода. Хаин стояла на ступенях здания суда, одна — посреди дождя, и вдруг ей показалось, что с неё смывается всё. Всё, что она накопила. Всё, чем себя выстроила. И только сердце билось — больно, живо, по-настоящему. Дождь всё ещё хлестал без устали, словно небо решило высказать всё, что копилось. Хаин бежала через лужи, не чувствуя под ногами мокрый асфальт, не замечая прохожих. Она видела только его. Суёль. Он шёл медленно, ссутулившись под напором воды, словно мир накинул на плечи пиджак тяжестей, и тот промок до самой души. — Рю Суёль! — выкрикнула она. Он остановился. Не обернулся сразу. Плечи вздрогнули — или это капля воды скатилась по шее. Только через мгновение он повернул голову. Медленно, как будто знал, кого увидит. Она подошла ближе. Он смотрел на неё… не с яростью, не с обидой. А с усталостью. И тем взглядом, который оставляют только те, кто в кого-то искренне верил — и больше не может. — Ты ведь знала, что выиграешь таким способом, да? — спросил он тихо. — Ты всё знала. — Нет… — её голос дрожал. — Нет, я… — Но я знал. — Он перебил. Спокойно. Почти ласково. — Я знал, что ты ведёшь это дело. Просто… до самого конца думал, что ты… не доведёшь его до суда. Что ты остановишься. Хаин сжала руки в кулаки. Дождь стекал по её лицу, смешиваясь с влагой в глазах. — Я… Я должна была выиграть. Должна была закончить это… — Любой ценой? — он сделал шаг ближе. — Продать чужую жизнь, чтобы выкупить свою карьеру? Это всё, что для тебя значит справедливость? — Это… не так просто… — сдавленно. — Ты сам говорил, что… — Да, говорил. — тихо. — Но ты не слушала. Он посмотрел на неё дольше, чем нужно. И в этом взгляде было больше искренности, чем в любом признании. Но она была искренностью, на которую он больше не мог позволить себе надеяться. — Такие, как ты… — он почти прошептал, — …не меняются. Хаин затаила дыхание. Как будто эти слова вонзились в грудь, туда, где только-только теплилось что-то человеческое. — Суёль… пожалуйста, не говори так… Я не… Он покачал головой. И отвернулся. — Береги себя, прокурор Но. Он ушёл. Не оборачиваясь. А она осталась стоять — промокшая, с опущенными руками, в пустом шуме дождя, словно всё внутри тоже растворилось в воде. Он хлестал по коже, по лицу, по ресницам — как будто хотел стереть все эмоции, чувства, вину. Хаин стояла, глядя на удаляющуюся фигуру Суёля. Он шёл так же, как когда-то… её отец. Рывки боли в голове стали пронзительными, будто кто-то тянул жилы изнутри. Образы — резкие, непрошеные. Отец. Его спина. Его шаги, удаляющиеся в дверной проём. Его чемодан. Её крик: — Папа… ты же обещал… Но он не обернулся. Не объяснил. Просто ушёл. Словно выдрали кусок из груди. И больше туда ничего не положили. «Ты же говорил, что никогда не бросишь нас…» Хаин тогда поняла: привязанность — это слабость. Любовь — это капкан. Доверие — это повод для разрушения. И сейчас Суёль… Он повторял всё это до мельчайших деталей. Она вздрогнула. Разозлилась. Сначала — на себя. Что снова поверила. Что снова почувствовала. А потом — на него. — Так значит, ты тоже…?! — выкрикнула она, срываясь. — Ты — как все?! Уходишь, не разобравшись, не выслушав?! Он не обернулся. Не замедлил шаг. — Отлично! — выкрикнула она громче. — Мне не нужен ты, не нужен никто! Я сама справляюсь! Всегда справлялась! Все уходят — я остаюсь. И знаешь что? — голос её сорвался. — Так даже лучше. Дождь заливал глаза. Но она не вытирала слёзы. Пусть стекают, растворяясь в ливне. — Уходи, Рю Суёль. Уходи, как и все остальные, — почти шёпотом. — Ты не первый, и не последний. Она осталась одна. Опять. С этим чувством разорванности внутри, которое научилась прятать за маской уверенности, за прокурорской речью, за идеальным планом. А где-то в глубине… маленькая девочка в школьной форме всё ещё стояла у закрытой двери, ждала, что кто-то всё же повернётся и скажет: «Я не уйду». Дождь лил, словно небеса плакали вместе с ней. Капли смешивались с солёными струйками, что медленно стекали по щекам. Каблук предательски соскользнул с мокрого асфальта, и Хаин едва не упала, схватившись за холодный столб. Она опустила голову — и не сразу поняла, когда горькие рыдания прорвались наружу, разрывая тишину дождя. Сердце сжималось, будто в капкане, и боль распространялась от груди до самых кончиков пальцев. Из глубины души неосознанно вырвалось почти молитвенное, хриплое: «Рю Суёль… пожалуйста, не уходи…» Слова слипались, гордость превратилась в ком в горле, и они сами, словно в бурном потоке, лились с языка. Она знала — он уйдёт. И не просто уйдёт, а как всегда: без слов, без объяснений. Потому что так делают все. Потому что она — одна. Внутри всё кричало о том, как же хочется его удержать, сказать, что без него мир рушится. Но разум холодно напоминал: «Он уйдёт. И ты не сможешь его остановить.» Дождь хлестал по тротуару, превращая асфальт в чёрное зеркало, в котором отражались лишь размытые огни фонарей и одинокая, согнувшаяся фигура. Хаин стояла на коленях, пальцы вцепились в мокрую ткань юбки, будто пытаясь удержаться за что-то реальное в этом внезапно рухнувшем мире. Вода стекала по её лицу, смешиваясь с горячими, горькими слезами. — Уходите! Все уходите! Я и так справлюсь! Её крик растворился в шуме ливня, никем не услышанный. Но правда была в другом. Она не хотела, чтобы он уходил.***
Улицы после дождя блестели под редкими фонарями, отражая их силуэты — двое мокрых, уставших, но странно умиротворённых людей. Хаин куталась в его пиджак, который теперь пах дождём, пиццей и чем-то ещё — чем-то, что было просто его. — ...и потом Донёль умудрился уронить целый поднос с тестом! — рассказывал Суёль, размахивая руками. Хаин смеялась, и этот звук казался непривычным даже ей самой — лёгким, без привычной остроты. — И что, мама его отругала? — Да она сама чуть не умерла со смеху! Говорит: «Ну хоть в чём-то ты на отца похож!» Они дошли до развилки. Фонарь здесь мигал, будто устал от ночи. Право — его район. Лево — её дом. Суёль замедлил шаг. — Знаешь, Хаин… — он почесал затылок, внезапно потеряв всю свою уверенность. Хаин остановилась и повернулась к нему. В её глазах отражался тусклый свет фонаря — тёплый, живой. — Да. — Я даже ничего не сказал. — Ты собирался спросить, можно ли тебе зайти ко мне. Ответ — да. Суёль замер. — А если бы я хотел спросить что-то другое? — Ты не хотел. Они стояли так несколько секунд — мокрые, нелепые, с красными от холода ушами. Потом Суёль рассмеялся. — Ладно, ты права. — Знаю. И они свернули налево. Квартира Хаин пахла ванилью и чем-то неуловимо женским — не духами, а скорее теплом кожи, бумаги и кофе, оставленного в чашке с утра. Суёль стоял в прихожей, сжимая в руках зонтик с дурацким логотипом пиццерии, будто это был щит от чего-то слишком личного. — Проходи, — донеслось из глубины квартиры. Он снял кроссовки, поставил их аккуратно рядом с её туфлями — черными, острыми, смертельно опасными, как и всё, что касалось Хаин. Гостинная была такой, какой он и ожидал: книги в идеальном порядке, диван с жесткими подушками (никто не сидел здесь просто так, для удовольствия), на стене — дипломы в строгих рамках. Ни одной лишней детали. Только вот в углу… Маленький плюшевый кот, заброшенный на книжную полку. Суёль улыбнулся. — Нашёл. Хаин вышла из ванной с двумя полотенцами, одно из которых было явно гостевым — пышным, пушистым, купленным «на всякий случай», который никогда не наступит. — Что нашел? — Твой секрет, — он кивнул на игрушку. Она покраснела. — Это… подарок сестры. Просто некуда девать. — Конечно, — он протянул руку, но не к игрушке, а к полотенцу. Их пальцы соприкоснулись, и Хаин резко отдернула руку, будто обожглась. Капли с их волос падали на паркет. — Ты можешь… высушиться в ванной, — она не смотрела на него. — А ты? — Я потом. Он кивнул и направился к указанной двери, но на полпути остановился. — Хаин. — Что? — Спасибо. За… ну. За то, что пустила. Она скрестила руки на груди, всё ещё в его пиджаке, который теперь казался ей вдвое больше. — Не за что. Просто… не разгроми ванную. Он рассмеялся. — Обещаю. Дверь закрылась. Хаин осталась одна посреди своей безупречной квартиры, где теперь стояли чьи-то мокрые кроссовки и лежал дурацкий зонтик. «Как я до такого докатилась? Зачем разрешила? Зачем привела его сюда? Какого чёрта, Хаин…?» Ответа не было. Она и сама решила пока что заглушить все вопросы в голове. На потом. Спустя пару минут Хаин, в сухой домашней одежде, но которую не стыдно бы было показать гостям, уже была на кухне, сжимая в руках чайник так крепко, будто от этого зависела её жизнь. Вода кипела, пар поднимался к потолку, но она не замечала — перед глазами всё ещё стоял образ Суёля с каплями воды, стекающими по рельефному торсу на полотенце, едва державшемся на бёдрах. Она не знала, что полотенце настолько короткое. Поэтому кинула в него футболку и убежала на кухню. «Боже, почему я дала ему эту дурацкую футболку?» — мысленно ругала себя Хаин. — «Теперь он подумает, что я специально её хранила…» Футболка действительно была старой, растянутой, когда-то серой, а теперь бледно-голубой от многочисленных стирок. Она валялась в дальнем углу шкафа с тех пор, как Хаин купила её на первом курсе университета — для ночевок у подруг, которых, впрочем, почти не было. Не ночёвок. Подруг. За её спиной раздались шаги. — Чайник уже свистит, — раздался голос Суёля. Хаин вздрогнула и резко отдернула руку от пара. — Я знаю! — слишком резко ответила она, тут же пожалев о своём тоне. Обернувшись, она увидела его — теперь уже в её футболке, которая обтягивала его плечи и грудь куда сильнее, чем она ожидала. Ткань слегка натянулась на мышцах, подчеркивая каждый рельеф. «Ну конечно, он же не может просто носить вещи нормально,» — подумала Хаин, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Суёль поднял бровь, заметив её взгляд. — Что-то не так? — Нет, — быстро ответила Хаин, хватаясь за чашки. — Просто… не ожидала, что она тебе подойдёт. — Ага, — он усмехнулся, явно не веря ей. — Зато удобная. Мягкая. — Старая, — поправила она, насыпая чайные листья в заварочный чайник. — Зато с историей, — он наклонился над столом, рассматривая кружки. — Эта, например… — он ткнул пальцем в чашку с надписью «Лучшему прокурору». — Явно не из твоих любимых. Хаин фыркнула. — Подарок от начальства. Пользуйся, если хочешь. — Нет уж, я лучше из простой, — он взял обычную белую кружку, повертел в руках. — Без надписи «лучший». Так спокойнее. Они замолчали. Чайник закипел, Хаин налила воду, и аромат жасмина заполнил кухню. Суёль вдруг заговорил: — Ты знаешь, я впервые в жизни пью чай в женской футболке на чужой кухне. Хаин подняла глаза. — Правда? — Ну, если забыть тот раз, когда Кей вломился сюда, но это не считается. — Не напоминай. Они сидели за кухонным столом, пили чай, и Хаин вдруг осознала — ей не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. А Суёль смотрел на неё и думал то же самое. — Когда ты собираешься уходить? — бестактно спросила Хаин, глядя в чашку с чаем, который уже остыл. Суёль откинулся на спинку стула, его пальцы лениво обхватили кружку. — А тебе хочется, чтобы я ушел? — Я просто спросила. Он усмехнулся, но не стал настаивать. Вместо этого потянулся за печеньем, которое Хаин достала из шкафчика — никогда не призналась бы, что купила его специально для гостей, которых у неё не было. — Ладно. Но если честно, мне некуда спешить. Донёль уже закрыл пиццерию, мама наверняка спит, а Кей сегодня почему-то молчит, — он хмыкнул. — Редкий момент покоя. Хаин кивнула, но взгляд её стал чуть отстранённым. — Тебе повезло с семьёй, — пробормотала она, даже не осознав, что сказала это вслух. Суёль заметил. Заметил, как её пальцы чуть сильнее сжали чашку, как взгляд упёрся в стол, будто там была написана какая-то важная тайна. Он медленно поставил кружку. — А у тебя? Хаин подняла глаза. — Что? — Семья. Ты никогда о них не говоришь. Она хотела отшутиться. Хотела резко оборвать этот разговор. Хотела сделать что угодно, только бы не отвечать. Но почему-то… Почему-то она сказала правду. — Мама. Младшая сестра. Отец… — её голос стал тише. — Ушел, когда мне было семь. Нашёл другую. Бросил нас. Суёль не шевелился. — Он… хотя бы пытался поддерживать связь? — Нет. — Коротко, резко, как нож. — Просто исчез. Я даже не знаю, жив ли он сейчас. Её губы дрогнули, но она тут же сжала их. — Мама работала на трёх работах. Сестра… она была маленькой, почти ничего не понимала. А я… Она замолчала. — Ты стала сильной, — тихо закончил за неё Суёль. Хаин резко встала, отнесла чашку к раковине. — Не надо жалости. — Это не жалость. Она обернулась. Суёль смотрел на неё не так, как смотрят на жертву. Как смотрят на равного. — Я просто понял, почему ты так яростно цепляешься за контроль, — сказал он. — Потому что в твоём мире его слишком часто отбирали. Хаин замерла, резко провела пальцем под глазами, стирая следы влаги. — Ладно, хватит. Давай… давай включим телевизор, — сказала она, слишком бодро, словно пытаясь переключить внимание. Суёль молча кивнул — он понимал, что сейчас лучше не настаивать. Гостинная погрузилась в мягкий полумрак, когда Хаин щелкнула пультом. Экран ожил, заливая комнату мерцающим синим светом. — Что смотрим? — спросил он, опускаясь на диван. — Не знаю, — честно призналась Хаин, переключая каналы. — Я обычно смотрю только новости. На экране мелькали: ток-шоу с перекошенными от крика лицами; реклама йогурта с улыбающейся бабушкой; черно-белый старый фильм… Суёль вдруг потянулся и перехватил пульт. — Стой. Это что? Кадры замерли на сцене, где мужчина в потрёпанном плаще стоял под дождём, глядя в окно к женщине. — «Хороший и плохая», 1978 год,» — машинально ответила Хаин, пока полоса с информацией о канале внизу экрана не исчезла. — Драма о… Она замолчала. На экране герой говорил: «Я не могу быть тем, кем ты хочешь. Но если ты позволишь, я останусь тем, кто я есть.» Тишина в комнате стала густой. Суёль не смотрел на экран. Он смотрел на неё. — Продолжаем? — спросил он тихо. Хаин медленно кивнула. Они сидели плечом к плечу, мокрые волосы Суёля оставляли влажное пятно на спинке дивана. Где-то к третьей сцене Хаин незаметно подтянула ноги под себя, приняв позу, в которой никогда не позволила бы себе сидеть при других. — Холодно? — спросил Суёль, заметив, как она слегка ёжится. — Немного. Он потянулся за пледом, лежавшим на соседнем кресле, никем не использованным, идеально чистым, и накинул его ей на плечи. — Спасибо, — прошептала она. На экране шёл дождь. В комнате было тихо. И где-то ближе к финалу фильма Хаин незаметно склонила голову на его плечо. Суёль не шевелился. Только чуть наклонился ей в ответ. А когда фильм закончился и начались титры, никто из них не потянулся за пультом сразу. Титры доползали до конца, когда Суёль первым нарушил тишину: — Ну и отстой же этот фильм. Хаин фыркнула, не отрывая головы от его плеча: — Полностью согласна. Главный герой — идиот, героиня — строит из себя стерву. — А этот вечный дождь! Как будто режиссёр помешан на воде. — И диалоги… «Я не могу быть тем, кем ты хочешь» — да кто так вообще говорит? Они переглянулись и одновременно рассмеялись. Напряжение растворилось, как будто этот дурацкий фильм специально существовал, чтобы их разрядить. Титры всё крутились на экране, но они уже перестали их замечать. Смех над глупым фильмом постепенно стих, оставив после себя тёплую, чуть дрожащую тишину. Хаин всё ещё чувствовала, как от смеха у неё щекочет в боку, а плечо Суёля, на которое она опиралась, было твёрдым и надёжным. Внезапно она осознала — ей хорошо. По-настоящему. Без оглядки на должность, на прошлое, на все те стены, что она так тщательно выстраивала годами. Просто хорошо. Она повернула голову, чтобы что-то сказать — может, очередную шутку про ужасный фильм, может, просто слово благодарности за этот вечер. Но слова застряли в горле. Суёль смотрел на неё. Не так, как смотрит коллега. Не так, как смотрит друг. Как смотрит мужчина на женщину. Воздух между ними вдруг стал густым, сладким от напряжения. Хаин почувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле, как ладони становятся влажными, как всё внутри будто сжалось и расправилось одновременно. Она видела, как его взгляд опустился на её губы. Видела, как он медленно, почти незаметно наклонился ближе. И самое странное — она сама потянулась ему навстречу. В последний момент их дыхание смешалось — тёплое, неровное. Но… Но. Хаин резко отстранилась, будто обжёгшись. — Тебе… наверное, пора, — прошептала она, голос хриплый, чужой. Суёль кивнул, слишком быстро, слишком резко, словно пытаясь убедить себя: — Да. Уже поздно. Они встали одновременно, избегая взглядов, поправляя одежду, делая вид, что этот момент не случился. Но он случился. И теперь где-то внутри, глубоко под рёбрами, у Хаин горело что-то новое. Что-то страшное. И прекрасное. Суёль потянулся, проверяя рубашку, развешенную на спинке стула: — Чуть влажная, но сойдёт. Хаин почувствовала, как что-то сжалось внутри, но кивнула. Плед соскользнул с её плеч, и она вдруг осознала, как сильно замёрзнет без этого тепла. Суёль напялил свою слегка помятую рубашку, которая теперь пахла её стиральным порошком. Он копошился в прихожей, надевая кроссовки, которые всё ещё были слегка влажными. — Эй, — Хаин протянула ему пиджак. — Возьми. Он ухмыльнулся: — Твой фирменный, с прокурорским гербом? — Идиот. Это твой. Суёль взял его, их пальцы ненадолго соприкоснулись. — Знаешь что? — он задержался в дверном проёме. — Завтра в пиццерии как раз будут делать твой любимый десерт. — У меня нет любимого десерта. — Будет, — он уверенно щёлкнул замком. — В 19:00. Если захочешь. Дверь закрылась. Хаин стояла посреди прихожей, слушая, как его шаги затихают в подъезде. На полу остались следы от мокрых кроссовок. Она вдруг осознала, что впервые за долгие годы её квартира кажется слишком тихой. А в прихожей, между песочного цвета пальто и кожаным плащом висел забытый Суёлем зонтик с дурацким логотипом пиццерии. Хаин улыбнулась.Завтра в 19:00 у неё появились планы.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!