Ст.36 п.3 Конституции

— Подойди. Немедленно. Утро было тихим, тёплым, почти обманчиво мирным. Сквозь прозрачную тюль пробивался мягкий свет, на кухне потрескивал тостер, а между Хаин и Суёлем стоял обеденный стол с аптечкой, как символ надвигающегося конфликта. Хаин держала в руках пузырёк с перекисью и моток бинта, глядя на него прищуренно, почти как когда-то в зале суда. Суёль стоял в майке, с «лёгким» порезом на боку, и делал шаг назад. — Ни за что. Ты собираешься меня убить. Я это по глазам вижу. — Ты ведёшь себя как ребёнок. — Ребёнок бы не прыгал с самолёта. — Именно. Нормальные люди не прыгают с самолёта. А теперь иди сюда, пока я не перевела дело в стадию принудительного взыскания. Она сделала шаг к нему, Суёль — в сторону. Хаин рванула вперёд, но он ловко увернулся, перескочив через угол стола. — Не заставляй меня применять силу, — предупредила она. — Ты уже применяешь психологическое давление. Этого более чем достаточно. Они закружились по кухне, и в какой-то момент Хаин внезапно бросилась за ним, а он — через прихожую — метнулся в гостиную. Она не отставала. — Суёль! Стой, тебе же больно! — Вот именно, мне больно — не надо усиливать! Он едва не споткнулся о подушку на полу, но всё равно успел увернуться от очередной попытки. Хаин, вцепившись в бинты, смотрела на него, как коршун на крольчонка: — Хочешь по-хорошему или по-плохому? — Я голосую за «по-доброму, с кофе». — Поздно. Приговор вынесен. Она внезапно рванулась вперёд. Суёль метнулся вбок, но оступился. Хаин набрала инерцию и буквально впечаталась в него, сбивая их обоих на диван. — Попался! — удовлетворённо выдохнула она, перекатившись вместе с ним и прижав его плечами к подушке. Суёль лежал, слегка запыхавшись, но ухмыляясь: — Ты победила. — А ты дурак. Они замерли, дыша в унисон. У Хаин в руках всё ещё была перекись, но теперь она уже смотрела на него не как на нарушителя режима, а как на… что-то своё, родное. — Можно? — мягко спросила она, коснувшись пальцами его бока. Суёль чуть поморщился, но кивнул. — Только подуй. — Не буду. — Жестокая женщина. Он засмеялся, а она осторожно начала обрабатывать рану. Хаин склонилась над ним, касаясь кожи ваткой, промытой перекисью. Суёль сразу дёрнулся, будто его ударили током. — Ауч! — зашипел он. — Ты уверена, что это медицинская перекись, а не мышьяк? — Уверена. Ты просто драматизируешь. — Хаин продолжала сосредоточенно, почти профессионально обрабатывать рану, но всё же добавила с упрёком. — И между прочим, ты идиот. — А это сейчас обосновано или просто общее наблюдение? Она сверкнула на него глазами. — Ты мог просто позвонить, Суёль. Или хотя бы предупредить, что сильно опоздаешь. Не обязательно же было… — она вздохнула, сдерживаясь, так как вчера достаточно накричалась. — …вылезать из самолёта, как герой из боевика. — Ну, ты же заслуживаешь кинематографичного размаха. — Ты заслуживаешь гипс, — фыркнула она. — И, возможно, наручники. Суёль изобразил мечтательное выражение лица, потянулся руками к её бёдрам, без стеснения залезая под домашние шорты: — О, наручники? Это уже звучит как начало интересного утра. Хаин щёлкнула по его лбу пальцем, заставив усмириться: — Не отвлекай. Я пока добрая, но если ты ещё раз дернешься, я привяжу тебя к дивану и закончу перевязку на совесть. — Так и знал, что в тебе есть диктаторские замашки, прокурор Но. — Замашки? Я могу устроить целый режим. Он снова зашипел, когда она коснулась края раны. — Ай! — Тише. Серьёзно, Суёль. Ты так безрассудно себя ведёшь, будто тебе всё равно. — Ага. Всё равно, — кивнул он, глядя на неё, — кроме того, где ты. И с кем ты. И улыбаешься ли ты. Тут у меня жуткое внутреннее обострение. Она остановилась, посмотрела на него и чуть склонила голову: — Ты флиртуешь, пока тебе заливают рану. — Я флиртую, чтобы выжить. Хаин покачала головой, но уголки её губ дрогнули. — Доживи до обеда — может, я и пощажу тебя. И снова продолжила перевязку — всё такая же непреклонная, внимательная и немного злая. Но вся злость уже пахла только заботой и нежностью. Хаин не удержалась, провела рукой по торсу чуть дольше, чем надо, и реакция вернулась мгновенно — Суёль перехватил её руки, заставляя чуть ли не упасть на свою грудь, но вовремя поймал. Он уже начал тянуться ближе, их дыхание смешалось, и всё, казалось, шло к мягкому, тёплому — пусть и с бинтами на теле — поцелую. Хаин не отстранилась, даже закрыла глаза наполовину… Суёль вдруг резко замер, застыв с полуулыбкой, словно увидел призрака. И, по сути, увидел. Кей сидел на подлокотнике дивана — вальяжно, как будто был здесь с самого утра, скрестив ноги и обмахиваясь воображаемым веером. Он широко улыбался, хлопал ресницами и даже кивнул одобрительно, будто хотел сказать: «Не отвлекайся, я просто наблюдаю!» Суёль моргнул, потом ещё раз, но Кей никуда не исчезал. — …Что? — спросила Хаин, чуть приоткрыв глаза. — Ты чего? — Я?.. Я просто… — он моргнул третий раз, но Кей теперь делал жест сердечка пальцами. Суёль резко сел ровнее, натянуто улыбнулся: — Я просто… вспомнил! О, да! Вспомнил, что мы не выключили плиту. — Мы и не готовили. У меня даже сковородки то нет, — Хаин прищурилась. — А, да? Ну тогда… — он почесал затылок. — Наверное, просто внезапный приступ совести. Иногда случается. — После таких взглядов и «приступов» обычно целуют, а не несут чушь, как школьник, застуканный на крыше школы с сигаретой. — А ты была на крыше школы с сигаретой? — тут же попытался он перевести стрелки. — Суёль. — Хаин посмотрела на него с подозрением. — Ты что-то вспомнил? Или кого-то увидел? — Ну… если я скажу «парень в чёрном, сидящий на диване, хлопающий глазами и посылающий воздушные поцелуи», это не прозвучит как «ничего», да? Хаин медленно развернулась в сторону дивана. Там, разумеется, никого не было. Суёль поднёс руку к лицу, закрыл глаза ладонью и тихо простонал: — Чёрт. Ну конечно. Теперь он ещё и в романтические сцены лезет. Хаин снова посмотрела на него, на сей раз уже мягко и с лёгкой тревогой: — Кей?.. Суёль открыл один глаз, посмотрел на неё виновато-осторожно, и кивнул. Они оба на секунду замолчали. Хаин медленно вздохнула и взяла его за руку: — Пусть смотрит. Только не мешайся. — Это мне, или ему? — Всем сразу. И только теперь она снова наклонилась ближе, решительно, как прокурор, подписывающий смертный приговор, но с едва заметной улыбкой. А Кей на заднем плане, конечно, закрыл глаза, словно от избытка чувств, и сцепил руки у сердца.

***

Кей оказался рядом, с чашкой чая в руках и выражением, будто только что вернулся с балета, где он был ведущей примой, когда Хаин ушла в спальню, чтобы переодеться. — Мило. Очень мило. — Кей потянулся, сделал вид, что зевает. — Уют, забота, флирт на кухне, бинты, поцелуй… Ты с ума сошёл. — Ты про бинты или поцелуй? — фыркнул Суёль, лениво откинувшись назад. — Я про всё. Где твоя прежняя паранойя, твой отказ от чувств, твои ночи с кофе и праведной яростью? — Кей театрально махнул рукой. — Теперь ты просто… домашний. — Ты ревнуешь, Кей. — Я не ревную. Я… наблюдаю с позиции старшего брата, который знает, что его младший брат влюбился в женщину, которая когда-то чуть не засадила его. — Она всё ещё может это сделать. Если я снова забуду снять обувь у входа. Кей усмехнулся. Потом на мгновение замолчал, будто что-то прокручивал в голове. Его голос стал чуть тише, но в нём всё ещё была ирония: — Она умеет смотреть. Не глазами — а как будто… внутрь. Противно. — Ты про то, что она может различать нас? — прищурился Суёль. — Это же хорошо. — Даже слишком. — Кей вздохнул. — Это раздражает. Она смотрит, будто уже знает, каким будет твой ответ. А хуже — будто ждёт чего-то большего. От тебя. От нас, — он замолчал на секунду, потом, будто небрежно продолжил. — И ты всё равно её обнимаешь. Даже когда она зла. Даже когда плачет. Даже когда ты со смертельными ранами. — А ты хочешь, чтобы я не обнимал? Кей снова откинулся на диван, будто бы задумался. — Не знаю. Наверное… не хочу, чтобы это было так легко, — он наклонился вперёд, уставился на Суёля. — Ты когда-нибудь задумывался, что будет, если она узнает всё? Если она увидит, кто мы — без шуток, без «прыгнул с самолёта»? Что будет, когда она поймёт, что мы не просто «разные», а что я… прямо реален? — Она поймёт меня. И тебя, надеюсь, тоже. — Ты слишком наивен. На мгновение наступила тишина. Кей встал, сделал пару шагов, потом остановился. — Она пахнет по-другому, когда улыбается. Это не духи. Это что-то… настоящее, — он помолчал. — Убей меня, но мне это нравится. Суёль удивлённо посмотрел на него. — Ты… правда сказал, что тебе что-то в ней нравится? — Не радуйся. Это, скорее всего, раздражающая химическая реакция. Может, у неё мыло новое. — Он фыркнул. — Но не вздумай влюбляться в неё полностью, понял? В одном из нас должно остаться хоть немного разума. — Разум — это точно не ты. — сказал Суёль, поднимаясь. — Согласен. Я — хаос. Ты — чувства. Она — закон. Забавно, что из этого вообще можно сложить предложение. Из спальни послышался звук удара, потом Хаин крикнула: — Я в порядке! Только полка теперь выше, чем была! Кей посмотрел в ту сторону и, чуть тише, почти неулыбчиво: — Проклятие. Она даже падает элегантно. Суёль кивнул, будто соглашаясь. И в этом вдруг возникло странное понимание — они оба сомневаются. Но оба по-своему к ней тянутся. Кей вдруг развалился на диване, закинув руки за голову, и взглянул в потолок, будто ждал вдохновения. Или скандала. — Слушай, — начал он, лениво, как будто мимоходом. — А что если… чисто теоретически… ты бы дал мне контроль на пару секунд? Суёль даже не обернулся. — Нет. — Ты даже не дослушал. — Ты сказал «контроль». Этого достаточно. Кей щёлкнул пальцами. — Да ты даже не знаешь зачем! Я не собираюсь устраивать ей исповедь или запирать в камере. Просто… один поцелуй. Чтобы… протестировать. Реакцию. Суёль развернулся к нему: — Тестировать? Ты сейчас что, в клинических исследованиях участвуешь? — Ну а вдруг, — Кей встал, подошёл ближе, — вдруг я по-другому ощущаю? Мне нужно знать, что я не попаду под её чары. И вообще… ты не замечал, как она замирает перед поцелуем? Может, это чтобы увидеть меня в твоих глазах? — Или потому что ты стоишь у неё за спиной и хлопаешь ресницами, как персонаж из японского аниме. — Ладно, ладно. Просто один момент. Только губы. Без рук. Я даже дыхание задержу, хочешь? — Кей надул губы. — Я даже жизнь задержу, если ты ещё раз это предложишь. Кей развёл руками, как бы обиженно: — Ну ты прямо святоша. А ведь ты, между прочим, не единственный пользователь этого тела. Где твоя демократия? Где… равенство? — Я — хозяин. Ты —… временно прописанный с очень странной пропиской. Кей прищурился. — А знаешь, если бы я действительно влюбился, я был бы гораздо убедительнее тебя. Она бы не успела и ахнуть — уже была бы в твоей рубашке и с кольцом на пальце. — Ага, с кольцом… вечно ты насмотришься своих американских сериалов и думаешь, что люди могут пожениться через месяц знакомства. Кей на секунду застыл, потом возник: — Вы знакомы целых два! Суёль покачал головой, делая шаг назад: — Нет. Никаких тестов. Никаких твоих поцелуев. Ни теоретически, ни экспериментально, ни в параллельной реальности. — Ты такой скучный. Ты — как налоговый отчёт. А я хотя бы как… декларация свободы! — Кей закатил глаза. — Ты — как крик в глухом лесу. Громкий, бессмысленный и пугаешь белок. В этот момент дверь спальни открылась, и вышла Хаин: в строгой юбке, белой рубашке, пиджаке и с серьёзным лицом. Кей мгновенно куда-то исчез, словно его сдуло сквозняком. Суёль, будто ни в чём не бывало, подошёл ближе, улыбаясь: — Ого… Ты готова и к суду, и к фотосессии. Хаин приподняла бровь: — С кем ты там спорил? С Кеем? Или с подушкой? — Именно. Именно с ней. — Ты всегда споришь с подушками? — Только когда они хотят целоваться с тобой вместо меня. Хаин окинула его подозрительным взглядом, но потом прошла мимо с тихой улыбкой. — Ладно. Главное — не опаздывай. И не разговаривай с мебелью. Суёль посмотрел ей вслед, вздохнул. И выдохнул только себе под нос: — Даже мебель меня понимает больше, чем ты, Кей. Суёль сидел на корточках у обувной полки, в одной руке держал правый шнурок, во второй — левый, но оба категорически отказывались завязываться. Он пробормотал себе под нос что-то нелестное про узлы, лень и утреннюю панику, как вдруг… Кей похлопал его по плечу, внезапно встав рядом. — Что за… — не успел он договорить, как тот уже шмыгнул к Хаин. Кей выскочил молниеносно, всего на секунду, но вполне хватило: он грациозно шагнул к двери и распахнул её перед Хаин с почти театральным изяществом. — Леди, — выдохнул он сладко, с лёгкой полуулыбкой. А для неё это выглядело так: Суёль, с одним ботинком, растрёпанный, с перекошенной футболкой, выскочил к двери, будто только что выиграл забег по коридору, и тяжело дыша распахнул её, как швейцар в отеле. Она на секунду застыла, приподняла бровь. — …Спасибо? Суёль, нахмурившись, моргнул, ошарашенно посмотрел сначала на дверь, потом на неё. — Эм… да. Я просто… хотел, чтобы ты почувствовала… заботу? Хаин медленно кивнула, прошла мимо, сдерживая улыбку. Суёль процедил себе под нос: — Кей, ты серьёзно?! Рядом вмиг раздался довольный голос: — Галантность — это моё второе имя. Моё первое — «Лучше тебя». — Ты офигел, — прорычал Суёль шёпотом. — Ты используешь моё тело как способ подкатить к моей девушке! — Это только начало, — хихикнул Кей. — Подумай: я — харизма, ты… просто Суёль. Она заслуживает шоу. — Она заслуживает стабильного человека, а не одержимого навязчивой идеей шпиона. — Я не шпион. Я просто… изысканный соперник. И, между прочим, пока ты не мог завязать шнурки, я почти покорил её сердце. — Кей. — М-м? — Если ты хоть раз попытаешься дотронуться до неё без моего разрешения — я съем лимон. Целый, со шкуркой. Чтобы тебе было горько вдвойне. Кей только усмехнулся: — Смотри, не подавись ревностью. Суёль вздохнул и посмотрел в сторону, где только что исчез каблук Хаин за поворотом. Похоже, с этого дня его утро будет не только с кофе, но и с регулярными атаками внутреннего Ромео.

***

— Тебе левее, левее! Ну не настолько, ты что — слепой? — с заднего сидения раздался раздражённый голос Кея. Суёль крепче вцепился в руль и прошипел сквозь зубы: — Я паркуюсь, не сажаю самолёт. — Ага, и при этом умудряешься чуть не снести клумбу. Женщинам нравятся уверенные водители, а не те, кто сигналит цветам. Суёль закатил глаза. Из зеркала заднего вида на него самодовольно глядел Кей — бессовестно устроившийся, словно он и правда ехал пассажиром, а не жил где-то в глубине мозга. На переднем сидении Хаин красила губы в зеркальце, делая последние точные мазки алой помады. С виду — спокойна, собрана, как всегда, но в отражении Суёль заметил: уголки губ чуть поднимались, как будто ей тоже было слегка неловко от происходящей утренней комедии. Он наконец припарковался, избегая навязчивых советов пассажира сзади, и повернулся к ней. — Спасибо, — спокойно сказала она, закрывая зеркальце и поворачиваясь к нему. — Я позвоню после работы. — Скажи что-нибудь эффектное, — тут же подсказал Кей. — В духе: «А если я скучать начну через пять минут?» Или: «Я подожду, но с болью в сердце». Давай, играй на чувствах! —Хорошего дня. До встречи… — Хаин открыла дверь, чтобы выйти. Суёль уже собрался что-то буркнуть, но вдруг рука Кея потянулась вперёд. — Эй, — удивлённо выдохнула Хаин, когда он перехватил её за запястье. — Стой. — Это уже был не Суёль. Он сам всё понял слишком поздно. Кей прорвался на долю секунды — уверенным, стремительным движением притянул Хаин ближе и, не теряя момента, поцеловал от лица Суёля. Не мягко. Страстно. С накатом эмоций, будто у него в запасе был целый список недосказанных признаний. И, конечно, с помадой — прямо по губам, щеке и даже краю подбородка. Когда он отстранился, вернув управление Суёлю, тот впервые в жизни хотел выбросить сам себя из машины. Хаин застыла с открытым ртом, потом медленно вздохнула и посмотрела в зеркало. Алый след, размазанный по лицу, был как метка после похмелья или чего похуже. — Ты… серьёзно? — Я… — начал Суёль. — Нет. Не говори. — Она достала салфетку, медленно, с видом абсолютной обречённости, начала стирать помаду. — Мог просто обнять. Или… хотя бы не с такой жадностью, будто ты помаду ешь на завтрак. Хаин вышла из машины, ещё раз взглянула на него через окно и пробормотала: — Купи себе зеркало… нормальное. А лучше — второй мозг. Она захлопнула дверь и пошла к зданию прокуратуры, всё ещё вытирая губы, оставляя на белой салфетке пятна цвета «смертельный». Суёль поёжился. Сзади громко захохотал Кей: — Ну согласись, вышло классно. — Она теперь на меня злится! — прошипел Суёль про себя. — Ну и отлично. Злость — эмоция. Эмоция — уже полпути к страсти. Твоя очередь — быть милым и раскаянным. Суёль откинулся на сиденье и вскинул руки: — Ты сумасшедший! Это было абсолютно… — Восхитительно, — мечтательно выдохнул Кей. — Она пахнет ванилью и правосудием. — Я тебя к психиатру отведу. Сам. — Ты и так уже водил. Он, кстати, меня любит больше, чем тебя. — Ты на него наорал и побил! — Я просто был честен! Суёль закрыл глаза, вдыхая через нос, затем раздражённо уставился на зеркало заднего вида, где всё ещё красовался багровый след на щеке. — Блестяще. — Не переживай, я всё исправлю, — с энтузиазмом заявил Кей, вдруг перемахивая с заднего сиденья на переднее, как кот, которому плевать на правила. — Эй, стой! Не трогай меня! — зашипел Суёль, отшатываясь, но Кей уже ловко смочил палец слюной. — Только не этим! — возопил Суёль, пятясь к водительской двери. — Терпи, красавчик, — с усмешкой отозвался Кей и принялся возить своим пальцем по его щеке, как будто он не полицейский, а школьница, спасаемая лучшей подругой на перемене. Суёль оттолкнул его руку, вздохнул и, наконец, плюхнулся обратно на сиденье. — Скажи мне только одно. — Он посмотрел на Кея исподлобья. — Откуда вдруг такое влечение? Ты же сам меня за неё грыз, как только она открывала рот. Кей выдохнул, на мгновение даже став спокойнее. — Я не знаю. Правда. В какой-то момент… будто всё изменилось. Я перестал видеть в ней прокурора. Перестал видеть форму, статус, все эти правила. — Он пожал плечами. — А увидел женщину. Сильную, упрямую, глупо смелую. Такую, которую хочется не только целовать, но и защищать. Даже сильнее, чем тебя. Он бросил на Суёля многозначительный взгляд. Тот фыркнул. — Спасибо. Рад быть на втором месте в списке твоих спасательных приоритетов. — Не на втором, — усмехнулся Кей. — Вы просто… разные. Ты — это я, но она… с ней всё сложнее. — Что? Ты влюбился? — Эй. Не начинай. Я, может, просто эстет. Ценю красоту, драму и… губы цвета «убийственная вишня». — Ты так говоришь, будто ведёшь дневник. — Веду. Мысленно. Там ты с оценкой «три с минусом» по романтической инициативе. Суёль цокнул, предпочитая больше ничего не говорить. Кей расселся на пассажирском сиденье, развалившись в расслабленной позе, напевая себе под нос отрывок из какой-то старой песни, явно нарочно романтической: — Мы полюбили…встретились с тобой… И наша встреча стала судьбооой… Суёль не знал, что именно Кей чувствует, когда он, Суёль, с Хаин. Зависть? Злость? Или, может быть, что-то, от чего самому Кею становится не по себе — например, страх. Потому что близость… она разоружает. А Кей никогда не любил быть безоружным. Минут через десять молчания Суёль вдруг резко прочистил горло. — Эмм… Кей даже не повернул головы, но усмехнулся: — Ого. Это что, «разговор для взрослых»? — А если и да? — буркнул Суёль. — Я… просто… хотел узнать одну вещь. — Знаешь, когда ты начинаешь говорить, как девятиклассник перед первым сексом, мне становится очень неловко быть частью твоей личности. — Можешь хоть раз быть серьёзным? Кей, как ни странно, повернулся к нему лицом. И с серьёзным видом кивнул: — Хорошо. Клянусь быть серьёзным. На пару секунд. Суёль вцепился в руль, будто боялся, что тот вырвется. Потом, не глядя на Кея, проговорил как можно быстрее: — Ты… эээ… видел, как мы с Хаин… ну… не только целовались? Наступила звенящая тишина. Кей медленно моргнул, как актёр в дешёвом ситкоме. — Что, весь тот спектакль, со сценой на диване и актом второго действия? — протянул он с наигранным ужасом. — Я что, по-твоему, какой-то вуайерист? — Я спрашиваю серьёзно! — огрызнулся Суёль, краснея до ушей. — Ты же… ты в моей голове. Я просто… не знаю, что ты чувствуешь, когда… это происходит. Есть ли у тебя доступ. Кей медленно сдвинулся в сторону, будто собирался лечь на бок, и театрально сказал: — Успокойся, Рю Суёль. Твою великую ночь страсти я не видел. Не слышал. Не чувствовал. Клянусь, — он помолчал, потом с хитрой ухмылкой добавил. — Хотя, если б и видел, поставил бы тебе «удовлетворительно с плюсом». — Кей! — Ладно, ладно! — он вскинул руки. — Серьёзно. Это не моя территория. Я не… вмешиваюсь, когда ты действительно с кем-то близок. Такое чувство, будто у меня отключается сигнал, как у телевизора в грозу. Только статика в голове. Так что можешь выдохнуть. Ваша ночь была исключительно вашей. Суёль наконец расслабился, откинувшись на спинку. — Странно, да? — Что именно? — Что ты исчезаешь, когда мне действительно важно побыть с ней. Хотя я думал, ты, наоборот, будешь мешать. Кей задумался. — Может… я уважаю это. Или просто боюсь, что ты опять влюбишься настолько сильно, что забудешь про меня. — Он хмыкнул. — Ты же знаешь, я — эгоист. — С этим трудно поспорить. Кей чуть смягчился. Его голос стал ниже. — Но с ней… пока что я не против. Пока ты не сойдёшь с ума от всей этой нежности. Или от того, как она утром пользуется губной кисточкой, будто режет артерию врагу. Суёль хмыкнул, не удержавшись от улыбки. — Серьёзно, Кей. Ты же… ну, ты же — это ты. Раньше ты готов был её выгнать из города, а теперь лезешь целоваться. Где логика? Кей откинулся на сиденье, закинув ноги на панель. — Просто раньше я видел в ней угрозу. А теперь — свет. И, будь честен, ты сам уже не можешь без неё. Так что расслабься. Пусть хоть один из нас умеет действовать. — Ага. Только я потом по улицам хожу с помадными подписями на лице. — Это был автограф. От сердца. Суёль рассмеялся устало, но искренне. В этой абсурдной реальности, где в его голове жил человек с лучшими репликами и худшими идеями, по крайней мере было весело. Иногда. До первой жалобы в HR. — Ты ужасен. — Я — ты, бейби, — с широкой улыбкой подмигнул Кей. — Просто версия с харизмой. — И с комплексом героя, — пробормотал Суёль. — Лучше, чем комплекс самозванца.

***

Хаин шла уверенно, как всегда, хоть и чувствовала, как на щеке до сих пор стягивает след от размазанной помады. Она раздражённо провела по лицу салфеткой, бросив её в ближайшую урну. В голове крутилась фраза: «И ведь знал же, что я только что всё выровняла…» Она остановилась у двери своего кабинета, потянулась к ручке — и застыла. Табличка была не её. «Прокурор Ким Юнми». — Что за… — прошептала она. Мгновение она просто смотрела. Как будто пыталась моргнуть и стереть эту ошибку. Или, может, понять, где вообще находится. Открыла дверь. И словно шагнула не в кабинет, а в чужой сон. Чужие книги. Чужие занавески. Чужой стул. И даже воздух… пах чужим. Лавандой. Она всегда ненавидела этот запах. — Простите, прокурор Но! — торопливо окликнула её секретарша. Та, что всегда чуть заикается, когда нервничает. Сейчас заикание особенно чувствовалось. — Ваш кабинет… э-э… теперь в другом месте. Вас перевели. Это…в кабинет Чхве Ингвана. Секундное молчание. — Вы что, взяли мои вещи? — тихо, но в голосе слышится недовольство. — Мы… Мы просто выполняли распоряжение. Всё уже перенесли. До последнего файлика. Он сказал, чтобы всё было готово к утру. Он сам всё подписал… Это же кабинет старшего прокурора… Хаин не слушала. Она уже не стояла — будто зависла между шагом вперёд и отступлением назад. Смотрела внутрь. На стену, в которую она однажды ударила кулаком, когда судья отпустил подозреваемого. На окно, на которым она однажды заснула, так и не закончив обвинительную речь — зато написала её в шесть утра, с дрожью в пальцах, но не сдалась. На свой стол — которого больше нет. Её запаха — нет. Её порядка — нет. Их кофе с Намчжином по утрам, когда он бегал за сахаром. И как однажды Суёль, то есть Кей, разгромил тут всё, считая её лживой прокуроршей… Теперь всё это — удалено. Без предупреждения. Без её согласия. Просто… стерли. — Я не хотела бы, чтобы кто-либо прикасался к моим личным записям без моего ведома, — наконец сказала она, глядя секретарше в глаза. — Даже если это был… указ. Та быстро закивала, но Хаин уже отвернулась. Она прошла пару шагов вперёд — чужой чай на столе, чужой стул. Стены, которые помнили её бессонные ночи, теперь больше не принадлежали ей. Даже маленькая царапина на дверце шкафа — та самая, когда она в злости кинула туда ручку — исчезла. Шкаф убрали. Как будто… как будто её вытолкнули из собственного дома. Как будто это уже не её жизнь. Она провела пальцем по гладкой поверхности нового стола. Холодный. Без пылинки. И на мгновение захотелось позвонить Суёлю. Услышать его голос. Спросить, помнит ли он, как они были вот здесь, прямо за этой дверью, и она бросала в него статьи, совершенно не подозревая, что влюбится в такого дурака. — Ты же был моим домом, — прошептала она, тихо, как молитву. Потом глубоко вдохнула. Спина выпрямилась. Прокурор Но Хаин вышла из не своего кабинета. И уже через пару минут шагнула внутрь своего. Дверь за спиной мягко закрылась, и на секунду в помещении воцарилась полнейшая тишина. Такая, от которой уши начинали звенеть. Как в больничной палате после чьей-то смерти. Перед ней был просторный, дорогой кабинет. Широкое окно с видом на парковку. Массивный дубовый стол. Кожаное кресло, которое будто бы ждало, чтобы кто-то в него сел и начал отдавать распоряжения. Темно-зелёные шторы, чёткие линии интерьера, от которых веяло властью. Всё — по уму. Всё — идеально. Но не по ней. Она прошла внутрь, оглядываясь. Папки аккуратно расставлены. Картотека в нужном порядке. Компьютер уже включён, монитор светился голубым экраном приветствия. Сбоку, на подставке — та самая фотография: мама, сестра и она. Даже её личная рамка на месте. Но всё равно — не то. Хаин подошла к столу, коснулась поверхности. Она точно помнила: на этом самом столе Ингван читал её доклады. Подпирал подбородок пальцами, делал вид, что слушает, а потом спокойно говорил: «Ты умная, но слишком честолюбивая. Это может быть опасно.» А теперь она на его месте. Повернулась к книжным полкам. Рядом был знакомый блокнот. Её. С её записями по делу. Но… почему тогда казалось, что всё это — расставлено как декорации? Как будто ей позволили взять с собой свои игрушки, но пересадили в чужой вольер. Она подошла к окну. Внизу, как всегда, спешили люди. Мигалки. Машины. Прокуроры, стажёры, водители. Те, кто видел в ней символ принципа. Те, кто боялся. Те, кто завидовал. А теперь… теперь они увидят, как она смотрит на них из этого окна. Из кабинета, в котором раньше сидел Ингван. И будут делать выводы. Кто-то скажет: «Получила, чего хотела». Кто-то подумает: «Продалась». Кто-то испугается сильнее. «Сколько жизней разрушили, сидя в этом кресле? Сколько решений, которые нельзя было обжаловать, приняли, откидываясь назад и играя пером?» Она вдруг вспомнила, как Ингван однажды сказал ей: «Кабинет прокурора — это не просто мебель. Это точка давления. С него начинается цепочка страха. Понимаешь?» Теперь она сидела в этой точке. Нет, кабинет был не её. Он был его. Пропитан его духом, его взглядом, его ожиданиями. Её вещи выглядели здесь… как временные. Как будто она здесь не хозяйка, а гостья под строгим наблюдением. Хаин медленно села за стол. Сложила руки на поверхности и вдруг почувствовала, как по спине прошёл холодок. Не от сквозняка. От чего-то другого. Будто Ингван, даже не находясь здесь, сидит с ней в этом кабинете — в каждой щели, в каждом выверенном углу, в самой конструкции власти. Хаин заметила конверт не сразу. Он лежал в стороне от компьютера, аккуратно прислонённый к подставке для ручек — чёрный, плотный, с золотистым тиснением по краям. Даже не просто бумага — почти ткань. На нём каллиграфическим шрифтом значилось: Прокурору Но Хаин Лично. Она медленно взяла его в руки. Почувствовала вес — чуть тяжелее, чем ожидалось. Бумага роскошная, на ощупь дорогая. Распечатала конверт аккуратно, ногтем разрезав по сгибу. Внутри был пригласительный. «Уважаемая старший прокурор Но Хаин, От лица окружной прокуратуры и лично главы окружной прокуратуры, Чхве Ингвана, приглашаем Вас на торжественный ужин, посвящённый недавним назначениям. Ваш выдающийся профессионализм и стремление к справедливости заслуживают высочайшего признания. Мероприятие состоится в пятницу в 19:00, в банкетном зале «Ла Примавера», расположенном в деловом центре «РиверТауэр». Дресс-код: формальный. Вы можете прийти с сопровождением. С уважением, Канцелярия главы окружной прокуратуры.» Хаин молча опустила листок на стол. Вот и всё. Момент, которого она добивалась всю жизнь, теперь закреплён официальным ужином. Роскошным, с шампанским, с комплиментами. Под светом хрустальных люстр. С речами, которые будут читать по бумажке. С аплодисментами. С фальшивыми улыбками. С фотографами, ловящими каждый жест. И с Ингваном — в центре зала, как символ стабильности системы. Она провела пальцем по строке «Вы можете прийти с сопровождением». Строка, которая почему-то задела. Сопровождение. Как будто ей нужна защита. Или как будто они уже решили: она не придёт одна. Она прикрыла глаза. На секунду возник образ: как она появляется в зале — в чёрном элегантном платье, с идеально уложенными волосами, и с… «С кем?» С Суёлем? Хаин приоткрыла глаза. И снова почувствовала укол противоречий. С одной стороны — этот ужин был формальностью. С другой — он был почти ловушкой. Показательной. Отныне она в системе. Отныне она — лицо новой власти. Рядом с Ингваном. В том же статусе. На том же уровне. «Если я приду туда одна — они решат, что я слишком гордая? Или слишком одинокая?» Она снова взглянула на конверт. Он сиял под лампой, будто напоминая: теперь ей нельзя ошибаться. Нельзя быть слабой. Нельзя быть слишком человечной. Мысленно она представила, как на ужин входит под руку с Суёлем. С его легкой неряшливостью. С насмешкой в глазах. С его праздничной рубашкой, которую он надевал на все её заседания в суде. С тем, как он скажет: «Я просто охраняю тебя. Чтобы никто не посмел приблизиться ближе, чем на два метра.» Она усмехнулась. И тут же пришло тревожное второе представление. А если вместо Суёля… пойдёт Кей? Хаин вздрогнула. С этой мыслью всё стало куда менее забавным. В дверь тут же постучали коротко, будто вежливо, но с нетерпением. Хаин подняла взгляд и успела шепнуть себе «только не…», но уже было поздно. Дверь приоткрылась, и в кабинет с сияющей улыбкой влетел Намчжин, как всегда с кипой бумаг в одной руке и слишком искренним энтузиазмом в глазах. — Прокурор Но! — почти воскликнул он. — Ой, то есть… старший прокурор Но! Поздравляю! Я с утра хотел подождать, пока вы немного освоитесь… хотя теперь это мой долг — осваиваться в вашем новом кабинете, — он с восторгом оглядел помещение, будто это была сцена театра, а не комната с перегрузкой ответственности. Хаин не успела спрятать приглашение, лежавшее на столе, и, конечно же, его взгляд тут же его выцепил. Он как будто даже не успел осознать, что не должен смотреть — просто по наитию прочёл заголовок. — Ого, торжественный ужин… «Вы можете прийти с сопровождением», — он поднял брови и будто бы по сценарию театрально ткнул себя в грудь. — Я, между прочим, свободен в пятницу. Не в смысле вообще свободен, а… ну… в смысле вечером, — он начал сбиваться. — Я бы с радостью составил вам компанию. Ну, если это уместно. Вы — главная героиня, а мне было бы… э… приятно пойти с вами. Хаин смотрела на него молча. Ни раздражения, ни растерянности — просто лёгкая пауза. Она наконец чуть улыбнулась — сухо, но не отстранённо: — Намчжин, у меня уже есть претендент. Он на секунду застыл. Молча кивнул, скрывая лёгкое покраснение щёк. — А. Конечно. Понял, — он отступил на шаг, натянуто улыбнулся. — Ну… если вдруг понадобится резервный кандидат — я в списке. — Учту, — коротко ответила Хаин. Он кивнул ещё раз и, прежде чем выйти, всё-таки пробормотал: — Он, наверное… очень хороший человек… Она ничего не ответила. Дверь мягко захлопнулась. И только когда он ушёл, Хаин позволила себе тяжело выдохнуть — почти так, будто только что вышла из допросной.

***

Суёль вошёл в отдел, опоздав на добрых десять минут — но, к счастью, никто не выглядел особенно загруженным. Все уже знали: если Рю Суёль появляется позже обычного, значит, ничего случилось. Он прошёл к своему столу, чувствуя на себе взгляды. Не навязчивые, не осуждающие — нет. Эти взгляды были молчаливыми, цепкими и странно синхронными. Особенно у Джисона, который сидел, закинув ногу на ногу, и как будто ждал сигнала к атаке. Суёль демонстративно сел, включил компьютер, пробежался глазами по вчерашним делам. Разобрал пару бумаг, отложил протокол. Подвинул стул. Поправил ручку. Сделал всё возможное, чтобы занять руки и игнорировать напряжение, повисшее в воздухе. Но оно не рассеивалось. И взгляды не уходили. Он поднял глаза, задержался на Джисоне. — Ну?.. Что такое? — сухо бросил он. Джисон тут же подался вперёд. — Было свидание? — выдал он, не выдержав. — Вчера? С ней? Суёль замер. Моргнул. — Что? — Ну ты вчера убежал как-то… необычно, — вмешался Кёнтэ. — А сейчас пришёл весь такой расслабленный. Даже кофе не пил. — А ещё — ты сегодня в том же, в чём ушёл вчера, — Джисон прищурился. — Это подозрительно. — Ребят, может, вы ещё отчёт обо мне составите? — Мы уже, — радостно поддакнул кто-то. — Джисон начал черновик: «Подозреваемый проявлял признаки влюблённости, а именно — вёл себя ещё тупее, чем когда-либо, упомянул каблуки несколько раз и не ругался на нас за вчерашнее». — И ты помаду не вытер с лица, — Джисон ткнул в него пальцем, как будто предъявлял улику. — Не свою же, правильно? Суёль тихо выдохнул, поджав губы и оттирая ладонью надоедливый след. В этот момент Кей лениво растянулся на соседнем стуле и, подперев щёку, усмехнулся: — Скажи им, что ты скоро женишься. Или пусть гадают. Мне даже нравится эта зависть. Джисон не унимался: — Так у тебя было свидание с Хаин или как? Суёль лишь застонал и закрыл лицо рукой. Кёнтэ, до этого сидевший с наушником в одном ухе и открытым блокнотом перед собой, вдруг поднял голову, как будто только сейчас понял, о чём вообще шла речь. — Подождите… Джисон правда думает, что у Суёля было свидание именно с прокурором Но? — Он сказал это с такой искренней наивностью, что вся комната разом прыснула. Джисон хлопнул ладонью по столу: — А ты как думаешь, Кёнтэ? Он что, с кем-то ещё может ходить на свидания? — Ну, может, с… Хигём-си? — искренне предположил Кёнтэ, на что сам же тут же стушевался, будто только сейчас осознал, что сказал. — Хотя… да, точно… они же… — Ты гений, Кёнтэ, — мрачно отозвался Суёль, качнув головой. — Просто ходячий детективный интеллект. — Эй, не злись! — засмеялся Джисон. — Он просто хотел на всякий случай проверить, не вернулись ли ты и Хигём. А то вдруг любовный треугольник, а мы и не в курсе! — Если будет треугольник — я из него выйду, — отрезала Хигём, не поднимая взгляда от своей папки, но голос её прозвучал спокойно. Все переглянулись. Наступила секундная тишина. Хигём выглядела чуть напряжённой, словно боролась с внутренней тяжестью, но не злилась. Просто сидела в своём углу с тем выражением, которое бывает у человека, смирившегося с чем-то. Или отложившего разговор до времени. Она не отстранялась, но и не вмешивалась. Как будто наблюдала, пытаясь понять, насколько далеко всё зашло. Кей — а он теперь уверенно сидел на краю стола, почти заслоняя Суёлю монитор, — лениво вытянул ноги и прокомментировал: — Скажи, что она вчера сама пригласила тебя в гости. И что ты вообще не собирался оставаться, а потом… ну, ты знаешь. Или в подробностях не помнишь? Просто я тебе подсказать не могу, — тут же хихикнул сам себе. Суёль закатил глаза и тихо пробормотал: — Ты сейчас мне вообще не помогаешь. — Наоборот. Морально поддерживаю. Вы с Хаин теперь как будто даже ничего. Хоть какая-то стабильность. А то одно преступление, одна травма, один провал да суды.. — Что ты там бурчишь? — спросил Джисон, подозрительно глядя на него. — Говорю, — громко сказал Суёль, откидываясь на спинку стула, — вы как старшеклассницы. Вместо того чтобы смотреть камеры, вы шепчетесь, кто с кем ходит. — Ага, а ты как герой вебтуна: весь в тайнах, — парировал Джисон. — Но ничего, мы всё равно всё узнаем. Кёнтэ уже шпионит за тобой, наверное. — Что? — раздалось со стороны двери. Все повернулись. Кёнтэ уже стоял с пластиковым стаканом кофе и абсолютно невинным выражением лица. Хигём чуть заметно усмехнулась. Кей прыснул со смехом, упав со стола. Суёль только застонал.

***

В здании прокуратуры теперь всё иначе. «Когда ты становишься старшим прокурором, никто не говорит, как именно меняется воздух. Но он меняется. Становится душно, как в помещении без окон.» Раньше Хаин почти бегом поднималась по лестнице, пока никто не видел, опаздывая на планёрки. Теперь все её ждут. Под дверью стояли младшие прокуроры с распечатками, помощники с графиком встреч. Рабочий день новоиспеченного старшего прокурора распадался на фрагменты: Совещание с отделом расследований. Один из прокуроров сделал презентацию. Она слушала и чувствовала, как сложно теперь разделять: где её мнение, а где приказ. Ведь каждое «да» теперь как печать. Не уверенное «мне кажется», а обязательное «делайте вот так». «Раньше я могла ошибаться.» Могла подать не тот документ, сделать лишний звонок, переспросить дважды. Всё списывалось на переработку, усталость, человеческий фактор. Теперь — нет. Ошибка старшего прокурора — это не ошибка. Это прецедент. Это репутация. Это то, что завтра разберут на совещании, а послезавтра — могут использовать против тебя. Звонки сверху. Один из замов начальника окружной прокуратуры хотел уточнить статус резонансного дела. Раньше Хаин просто готовила доклад. Теперь отвечала всем лично. Подбирала слова. Взвешивала интонацию. «Я не должна показывать, что чувствую что-то иное.» Так учили ещё на стажировке. Не думай — анализируй. Не сочувствуй — решай. Но почему же тогда в ней каждый день нарастало ощущение, что она больше не верит в ту систему, частью которой стала? Намчжин занёс новую папку. Его голос был уважителен, но напряжён. Он словно искал в ней ту, знакомую Хаин — доступную, строгую, но справедливую. А теперь видел перед собой должность. «Кажется, чувство отрешенности возникло с тех пор, как я впервые увидела, как младшие прокуроры встают при моём входе. Не из уважения — из долга. Как будто во мне теперь не человек, а пост.» Послеобеденное время тянулось долго. В два часа дня она пришла на встречу с представителями полиции. Суёля там не было — и это облегчение. Или разочарование. Или и то, и другое. «Суёль бы помог отвлечься. Сказал бы какую-нибудь глупость, снова размазал помаду по всему лицу, да и пусть. И я не знаю, чего хочу больше — найти это укрытие в нём сейчас или не поддаваться слабости.» Ближе к вечеру она осталась наедине с делом, которое не давало никому покоя. Папка по делу коррупции, где знакомые имена всё ещё не всплывали — но где, кажется, они должны были быть. Интуиция подсказывала: всё нужно стереть с этой бумаги и начать сначала. Только теперь она не могла броситься в расследование как раньше. «Когда я подписываю бумаги, меня бросает в дрожь.» Раньше это были чужие решения. А теперь — её. Она ставила подпись — и что-то происходило в мире. Кто-то сядет. Кто-то потеряет работу. А кто-то скажет: «Ну конечно. Прокурор Но прикрывает своих». Каждая бумага — это чья-то жизнь. Даже если на ней просто фамилия. Теперь она — старший прокурор. Над ней — статус. Под ней — люди. Вокруг — ожидания. И всё это тянуло вниз. Вечером, около шести, когда все уже разошлись, она встала из-за стола, выключила лампу и прошла по тёмному коридору. На лестнице её догнал охранник: — Прокурор Но, вы на этот раз последняя. — Привыкаю к новому графику, — она устало улыбается. — Вам идёт ваша новая должность. Она не отвечает. «Иногда я думаю, что у прокурора есть только два пути: ожесточиться или исчезнуть.» Хаин машинально подтянула ремешок сумки, шагнула за порог прокуратуры… И вдруг остановилась. Она забыла. Суёль. Хаин сунула руку в карман пальто, нащупала телефон — экран был пуст. Ни одного уведомления от него. Она не знала, беспокоиться ли из-за этого или, наоборот, чувствовать вину. — Боже, я забыла позвонить… — пробормотала она в воздух, сама себе, ему, в никуда. Хаин подняла голову к небу — сумерки лишь начинали подбираться к краям. Но почему-то, в этот холодный ноябрьский вечер, ей не захотелось ехать домой.

***

День вымотал. С самого утра были лишь протоколы, допросы, отчёты, звонки сверху. Суёль сидел за своим столом, опершись локтем на столешницу, в полутени настольной лампы. Веки наливались тяжестью, но мозг не отпускал. Кей шагал взад-вперёд у стены, как занудный призрак с лишней энергией. — Ты снова взялся за бумажки? — фыркнул он. — В следующий раз только на твоих похоронах будет экстрим? Суёль не ответил. Только раздражённо поморщился. — Ты же сам сказал, что мне нужно успокоиться, — пробормотал он, вспоминая какой-то ненужный диалог часом ранее. — Ну вот я и успокаиваюсь. Работаю. Без крови, без взрывов. Кей остановился и наклонился ближе, жалуясь. — А где же всё веселье? Где погони и драки? Ты стал таким нежным, когда влюбился. Прежде чем Суёль успел ответить, дверь кабинета с грохотом распахнулась, и такая драгоценная тишина была разрушена самым громким из всех его коллег. — Эй, Суёль! — весело окликнул его Джисон, запыхавшийся, с пластиковым стаканом в руке. — А мы тут поспорили: ты вчера правда ходил на свидание или просто блефуешь? Суёль подавил нервный смешок и уткнулся в бумаги. — Прекратите это. Я просто ушёл по делам вчера. — «По делам», — эхом повторил Кей, закатив глаза. — Может, скажешь уже, что ты был с прокуроршей? Или хочешь, чтобы они сами узнали? — О, ты краснеешь! — с энтузиазмом заметил Джисон, присаживаясь на край стола. — Прямо как в школьной дораме. Давайте угадаем. Высокая? Низкая? Погоны есть? — Я думаю, она не из наших! — вдруг воскликнул кто-то в поддержку разговора. — А я думаю, что наоборот. Суёль же любит боевых… — подметил Кёнтэ, тут же понимая по взгляду Хигём, что зря. — Я никому ничего не должен объяснять, — выдохнул Суёль, потирая лоб. Он чувствовал, как Кей за спиной смеётся беззвучно, как будто наслаждается ситуацией. — Боже, — простонал он себе под нос. — Все на одного — это уже перебор. — Что ты сказал? — переспросил Джисон. — Ничего. Говорю, отстаньте. У меня отчёт по делу Чхве Ынхо. Он только успел потянуться за своей чашкой, как голос Хигём разрезал шум отдела: — Рю Суёль. Выйди со мной. На пару слов. Он замер с приподнятой бровью. — Сейчас?.. — Сейчас, — повторила она спокойно, но в голосе слышалось нечто такое, с чем не спорят. Не приказ, нет. Но и не просьба. Не гнев, но и не равнодушие. Она уже направлялась к двери, не оборачиваясь. Суёль вздохнул, бросил короткий взгляд на Джисона и Кёнтэ, пока оба сделали вид, что дико заняты, и нехотя встал. Лестничная клетка была окутана тишиной и лёгким сквозняком. Лампы тускло гудели, лишь где-то снизу доносился звон и чей-то отдалённый смех. Хигём остановилась на пролёте между этажами и обернулась. — Я не собираюсь устраивать сцен, если ты этого боишься, — тихо начала она, глядя куда-то в сторону, в щель между ступенями и перилами. Суёль пожал плечами, прислонившись к стене. — Если бы боялся, не вышел бы. Но ты ведь это не просто так. Хигём выдохнула. — Ты знаешь, что я не дура. — Это точно, — сдержанно усмехнулся он. — Я всё видела. Ваши взгляды, как вы друг друга держитесь, как друг с другом обращаетесь, — она повернулась к нему, впервые встретившись взглядом. — Я не знаю, к чему вы идёте. Может, это крушение. А может — спасение. Но я хочу, чтобы ты услышал меня. Суёль молчал, только внимательно смотрел. — Она не просто красивая, Суёль. Не просто умная. Она — та, кто каждый день идёт против себя, чтобы стать лучше. Я это поняла слишком поздно. Раньше я думала, что она лицемерна. Что всё делает ради карьеры. А теперь вижу: она просто устала быть одинокой и ответственной. Она учится доверять. И если ты разобьёшь это — я не смогу спокойно смотреть на тебя. Он отвёл взгляд. — Я и не… хотел этого. — Я знаю. Поэтому и говорю с тобой. Ты умеешь любить. Просто ты часто путаешь любовь с одолжением, — она чуть улыбнулась, едва заметно. — Ты спас меня когда-то. Даже если не знал об этом. А теперь, может быть, ты способен спасти и её. Или наоборот — утопить вас обоих. — Ты так говоришь, будто мы с ней… уже непоправимо завязли, — прошептал он. — Ты хочешь быть с ней? — мягко спросила Хигём. — Да, — тихо. Почти исповедь перед алтарём. — Тогда будь. По-настоящему. Без бегства. Без вранья, — она шагнула к двери, но на полпути остановилась. — И запомни, Рю Суёль. Если ты сделаешь ей больно — я не оставлю это просто так. Не как полицейский. Как женщина, которая знает, как это — ждать, а потом терять. Она вышла первой, оставив за собой только лёгкий запах духов и что-то невыносимо человеческое — тепло, грусть и силу в одном лице. Суёль стоял молча, глядя на лестницу, и Кей с нижних ступеней вдруг сказал: — Знаешь, она всё ещё тебя любит. Но уже умеет отпускать. Вот этому бы у неё поучиться. Суёль стоял на лестнице, будто всё ещё слыша голос Хигём. Слова её будто впились под кожу: «Ты умеешь любить. Просто путаешь любовь с одолжением.» В голове наступила тишина — на короткий миг. — Чего затих? Тронуло, да? — отозвался Кей. — Ты всё слышал? — спросил он вслух, не заботясь, слышит ли кто-то. — Конечно. Она мудрая. Всегда была. Поэтому я её и любил. Суёль молчал, вглядываясь в узкую полоску света под дверью. Кей поднялся к нему, остановился, опираясь на перила, с привычной полуулыбкой и нахмуренным лбом. — А ты… Ты её отпустил? — вдруг спросил Суёль. — Хигём. По-настоящему? Кей прищурился. Не ответил сразу. Потом медленно выдохнул и кивнул: — Как женщину — да. Суёль чуть нахмурился. — А как человека? Кей опустил глаза, сжал челюсть, потом посмотрел на него уже совсем по-другому — не нагло, не дерзко. — Как человека? Нет. Не смогу, — он усмехнулся горько. — В ней было что-то, что заставляло меня верить, что мы не монстры. Ни ты, ни я. Она верила, что ты можешь быть нормальным. И я пытался… быть хотя бы похожим. Суёль слушал, не перебивая. В этих словах вдруг не было ничего угрожающего. Лишь странная правда, которую Кей обычно прятал под шутками. — Она — тоже якорь. Но не мой. Её место рядом с кем-то, кто не тащит за собой тонущую лодку, — добавил он. — А я… я всего лишь шторм, — он обернулся к двери. — У тебя есть шанс стать чем-то другим. Не таким, как я. Не потеряй это. Потому что вторую Хигём ты навряд ли встретишь. А вторую Хаин — тем более. Кей исчез, оставив в воздухе странную пустоту. Суёль медленно выдохнул, прошептал себе под нос: — Я это знаю. Спустя минуту дверь на лестничную площадку приоткрылась, и в щёлку просунулась голова Хигём. На этот раз её лицо было чуть мягче, а в уголках губ пряталась тень улыбки. — Капитан Рю, — сказала она, как будто не было тяжёлого разговора минутой ранее. — Вас ищут. Вернее, к вам уже пришли. Срочно. Суёль моргнул, с трудом вернувшись в реальность. — Принято, старший офицер. — Он тоже позволил себе лёгкую улыбку, хотя сердце колотилось не от спешки. Когда он вернулся в отдел, всё стало ясно сразу. У входа в их сектор стояла Хаин. В безупречном пиджаке, с прямой спиной, в руке — тонкая папка, на губах — вежливая улыбка, которая не дотягивала до глаз. Джисон заметил вернувшихся первый и тут же толкнул Суёля в бок. — Эй! Ты вообще собирался сказать, что её повысили?! Она теперь старший прокурор! Почему мы узнаём это как простые граждане, а не как её друзья?! — Да, — подхватил Кёнтэ, подходя с бумажкой, которую забыл подписать. — Я тут до сих пор не знаю, нужно ли к ней теперь на «Вы» или ещё можно пить соджу вместе! — Я думал, у нас доверие, Суёль! — притворно возмутился Джисон. — Ты же нам рассказывал, как она тебя унижала раньше в допросной, а теперь ты даже «поздравляем» не дал сказать! Суёль пытался что-то ответить, но у него, как назло, пересохло во рту. А Хаин… Хаин стояла, будто актриса на пресс-конференции. Улыбка идеальна. Выражение глаз — ни дать, ни взять: я знаю, что вы думаете, но не скажу. Он взглянул на неё. Она — на него. Неловкость будто подползала снизу, как холодный туман. Суёль нервно почесал шею, сделал шаг ближе, но остановился. — Ну… поздравьте тогда. Официально, — пробормотал он, не глядя в глаза друзьям. Хаин чуть наклонила голову, сдержанно: — Благодарю. Постараюсь соответствовать ожиданиям. — Ой, ну хватит официальщины! — махнул рукой Джисон и похлопал её по плечу, как старую знакомую. — Мы вас поздравляем, старший прокурор Но. Но если теперь Суёля будете таскать за каждый лишний пинок в лицо, мы как бы против! Хаин улыбнулась чуть шире. — Я его не трону. Пока нет повода. Суёль поймал её взгляд — мимолётный, но полный смысла. И понял: она не знала, можно ли позволить себе больше, чем просто официальность. И он сам — тоже не знал. Друзья не знали. И только Кей за спиной зевнул и пробормотал: — Ну, началось. Двойная жизнь, как я люблю. Хаин зашла в отдел не ради дела. Сегодня — нет. Она просто соскучилась. По ребятам, по неформальным разговорам, по единственной подруге Хигём, по Джисону, который всегда что-то ляпнет не к месту, и даже по Кёнтэ, который вечно забывает, как правильно заполнять отчёты. Она подошла ближе, остановилась у стола Суёля. — Если вы не заняты… — сказала она, немного смущённо, но уверенно. — Я бы хотела пригласить всех на ужин. Вместе. Первым откликнулся Кёнтэ, моментально вскинув голову: — Серьёзно?! А что, так можно было? — Так, подожди. — Хигём хитро прищурилась. — Это что, официальный рабочий ужин? Или у нас тут… личная инициатива от старшего прокурора? — Просто ужин, — сдержанно сказала Хаин, хотя уголки губ дрогнули. — Не хотите — не заставляю. — Хотим! — хором сказали все. Джисон обернулся к Суёлю: — Шеф, можно мы с работы уйдём чуть пораньше? Мы обязательно вернёмся утром. Даже не опоздаем, как некоторые. Суёль вздохнул, покачал головой — те же шутки, те же лица, и в них сейчас та простая радость, которую он давно не ощущал. — Идите. Только подождите меня. — Есть! — Джисон щёлкнул каблуком на ботинке. — Я первый у двери! — крикнул Кёнтэ и бросился вперёд. За ними потянулись остальные. В мгновение ока отдел опустел. Они остались вдвоём в непривычной тишине. Хаин посмотрела на него, чуть приподняв бровь: — Значит, ты не сказал им. Про нас. Суёль потёр подбородок. — Я хотел. Но решил, что… нам лучше сделать это вместе. Чтобы не было: «а почему ты не сказала», «а что он говорил», «а кто первый», — он пожал плечами. — Например, на ужине. Хаин молча кивнула. Уже делала шаг, чтобы снова выйти, но в этот момент он окликнул её. — Хаин. Она обернулась. Секунда тишины. Сердце застучало громче. Он подошёл ближе, как будто преодолевал целую пропасть. И поцеловал. Неуверенно, но искренне. Прямо здесь, посреди пустого отдела, где ещё витал запах кофе и висела чья-то забытая куртка. Хаин замерла. Не дышала. Сердце упало, словно в лифте. Но в следующую секунду она откинула осторожность. Медленно подалась вперёд, отвечая на поцелуй — мягко, но крепко. Ладно, она специально не красила губы.

***

Кафе было шумным и уютным — типичное место, куда вечно ходят полицейские и прокуроры: недорогое, сытное и уже родное. С потолка висели простые лампы, под окнами стояли горшки с вечно поникшими цветами, а официантка знала, что «пять человек от полицейского участка» — значит, шутки, кастрюли риса и минимум две порции кимчи вдобавок. Они сидели за круглым столом, каждый со своей позицией в этом маленьком мире. Кёнтэ — тот, кто на этот раз рассказывает истории и говорит с набитым ртом. Джисон — циник, кидающий шутки, пока Кёнтэ не заметит, что над ним издеваются. Хигём — спокойный центр, наблюдатель, иногда вступающий в разговор с чёткой репликой, которая попадает точно в цель. И Хаин с Суёлем. Теперь рядом. Ближе, чем когда-либо. — Так вот! — возмущённо рассказывал Кёнтэ, не успев прожевать. — Я стою, никого не трогаю, оформляю нарушителя за парковку, и тут он орёт на меня: «Вы почему не ловите настоящих преступников?!» — Типичная реакция, — вздохнул Джисон. — Уверен, у него в багажнике был труп, вот он и психовал. Все рассмеялись. — А у тебя, Суёль, что нового? — прищурилась Хигём, держа в руках чашку с бульоном. — Давненько ты не устраивал шоу с исчезновением, дракой и философскими монологами. — У него теперь другая роль, — хмыкнул Джисон. — Капитан в мире мира. — Что значит «мир»? — Кёнтэ подавился кимбабом. — Он сидит рядом с человеком, который может уничтожить его взглядом! — он указал палочками на Хаин. — Старший прокурор Но, вы же теперь как бы и его начальница? Или нет? Хаин подняла бровь и улыбнулась. — По должности — нет. Но если говорить о характере… — Она начальница. — Суёль перебил её с ухмылкой. Он подвинул к ней соус, не глядя — автоматически, как будто рука знала путь без глаз. Она взяла салфетку и, будто невзначай, положила одну и перед ним. — Отлично, уже неплохо справляешься, — отзывался Кей слева, сидя на так удобно поставленном свободном стуле. Его имидж менялся как-то быстро — на этот раз на нём уже красовалась цветастая рубашка. — Проявляй заботу. Но втайне. Ух, как это заводит… — Дай мне спокойно поесть… Под столом Хаин слегка пнула Суёля ногой — не больно, скорее чтобы подтолкнуть. Он в этот момент отвлёкся, и Хигём что-то говорила о новом деле, а он смотрел на тарелку. — А, да. Прости. — Суёль встрепенулся. — Ты говорила, что опять подкинули улики? — Да, — кивнула Хигём. — И у меня есть подозрение, что это связано с утечкой внутри. Хаин нахмурилась. — Хочешь, чтобы я посмотрела? Хигём кивнула: — Может, позже. Не на ужине. Сейчас мы — просто люди. Просто друзья. На секунду все замолчали от этого простого напоминания. Просто люди. Просто друзья. — Ну, тогда я заказываю десерт. — сказал Джисон, откидываясь на спинку. — Потому что если мы сейчас не съедим чего-то сладкого, я могу начать требовать соджу. И все снова рассмеялись. — А у нас, кстати, в третьем участке, где я раньше работал, — рассказывал Кёнтэ, активно жестикулируя палочками, — был парень, который утверждал, что его похитили… голуби. — Простите, кто? — Хаин приподняла бровь, опираясь подбородком на руку. — Голуби! Говорит: «Они утащили меня на крышу, пытали и требовали отдать ключи от скутера!» — Кёнтэ хлопнул по столу и залился смехом. — Похоже, не тебе одному доставались странные дела, — вставила Хигём, чуть склонившись к чашке. — У нас в наркоотделе был клиент, который трижды сам себе звонил, чтобы пожаловаться на громкую музыку у соседей. — И что, поймали? — прищурился Джисон. — Своё же отражение в микроволновке, — кивнула Хигём, и все захихикали. В этот момент Суёль, не отрывая взгляда от Кёнтэ, чуть сдвинул колено под столом. Несильно. Просто чтобы коснуться ноги Хаин. Она слегка дернулась, сдерживая ухмылку, и, не глядя на него, подалась вперёд за соевым яйцом. Пока клала его в свою тарелку, аккуратно переложила половинку в миску Суёля. Тот заметил, даже не глянув. Он только выдохнул чуть глубже и наклонился ближе, чтобы что-то сказать Кёнтэ. — И что ты сделал с тем парнем, который на голубей жаловался? — спросил он. — Я? — Кёнтэ гордо вздохнул. — Нашёл преступника! — Что?! — фыркнул Джисон, чуть не поперхнувшись. — Ну почти. Я подошёл к ближайшему, показал ему: «Это он?», — и тот, прикиньте, кивнул. Парень закричал: «Да! Он главный!» — и убежал через парковку. За столом гремел смех. Даже Хаин чуть прикрыла рот ладонью, чтобы не слишком улыбаться. Суёль в это время, воспользовавшись шумом, тихонько провёл пальцем по её запястью под краем стола — будто проверял пульс, но едва ощутимо. Она посмотрела на него сбоку — будто не смотрит. И также мимоходом положила в его тарелку кусочек мяса, который он ей до этого тихо пододвинул, когда подумал, что ей может не хватить. — Вы всегда так ужинаете отделом? — спросила Хаин, подперев щёку. — Только по праздникам, — кивнул Джисон. — Или если кто-то почти умер. Или получил повышение. Или если у нас депрессия. — Так значит, у нас двойной повод, — заметила Хигём, бросив взгляд на Хаин. — Ещё раз поздравляем, старший прокурор Но. — Спасибо, — Хаин едва кивнула. — Но главное — что мы все целы. И рядом. Суёль тепло улыбнулся, почему-то чувствуя себя на грани счастья и благодарности. Кей пихнул его плечо локтём, обращая внимание на себя. — У неё рис на щеке. Убери, — он кивнул в сторону Хаин, показывая Суёлю абсолютно чистое женское лицо. — Где? — нахмурился Суёль. Кей закатил глаза, цокнув: — Ты дебил? Это просто повод коснуться её без подозрений. Давай, действуй. Суёль выгнул бровь, оглядывая сначала Кея, а затем и её. Но лишь фыркнул. В момент, пока все отвлеклись на официантку с десертами, Суёль обернулся к Хаин, наклонился ближе и, почти не шевеля губами, прошептал: — У тебя рис на щеке. — Где? — шепнула она в ответ. Он улыбнулся, медленно потянулся рукой и стёр воображаемую крошку с её кожи. Она посмотрела на него как будто строго, но губы дрогнули. — Вы сейчас флиртуете? — внезапно спросила Хигём, глядя на них поверх чашки. — Что? — оба в унисон. — Шутка, — кивнула Хигём, опуская взгляд. — Или нет. Суёль хмыкнул. Хаин чуть отвела взгляд и пригубила чай. Под столом их колени всё ещё касались друг друга. Разговоры за столом стали тише, все уже доедали и перебрасывались короткими фразами. Кто-то стучал палочками по пустой миске, кто-то уговаривал официантку принести десерт «не такой приторный, как этот». — Я… — Хаин аккуратно сложила салфетку. — На минутку. Она встала, бросив на Суёля мимолётный, но красноречивый взгляд — из тех, что понимают только они. — Я тоже, — пробормотал Суёль, будто в шутку, и через полминуты поднялся тоже. — У меня… кажется, срочный звонок. — Ты явно не умеешь врать, — пробурчала Хигём за его спиной. — Зато стараюсь, — бросил он и скрылся. Они вышли через боковую дверь. Было темно, холодно — солнце давно скрылось, воздух дрожал над крышами машин. Хаин остановилась у стены, отбросила прядь с лица и обернулась к Суёлю. — Я совсем забыла спросить. — Что? — В пятницу… будет торжественный ужин. В честь повышения Ингвана. — Звучит как пытка. — А ты пойдёшь на неё со мной? Он выпрямился, словно вопрос ударил в солнечное сплетение. — Конечно пойду. Если ты зовёшь, я пойду даже на открытие морга. — Романтика в чистом виде, — усмехнулась она. — Просто будь уверена — я буду рядом. Особенно если там будут странные речи и скучные прокуроры. На мгновение между ними воцарилась тишина. Хаин поправила пуговицу на рукаве, он взглянул в её глаза. — Вообще, — добавил Суёль, — я подумал, что сейчас как раз хороший момент, чтобы рассказать остальным. Ну… о нас. — Разве ты не хотел сделать это раньше? — прищурилась она. — Хотел, но ты сама видела… голуби, микроволновка… не тот момент. — И ты решил, что вот прямо сейчас — идеальное время? — Ну да. Но… — Он почесал затылок. — Я понял, что официально я вообще ничего не предлагал. — Ага, — Хаин скрестила руки. — Статуса «мы просто ночуем друг у друга» не существует. Он глубоко вдохнул, посмотрел на неё, затем — на асфальт. — Ладно. — Что — «ладно»? — Подожди. Он хлопнул себя по коленям — раз, два — и, прежде чем она успела что-то понять, встал перед ней на одно колено. Прямо во дворе, под луной, рядом с мусорным баком и кучей окурков. — Но Хаин. Ты будешь моей девушкой? — …Ты что, издеваешься? — она моргнула. — Абсолютно серьёзен. Она стояла, будто потеряв дар речи. Потом выдохнула — и уже не сдержалась. Улыбка прорвалась сквозь суровое прокурорское выражение, чуть искривила губы. — Вставай, идиот. Конечно да. — Я просто хотел сделать всё красиво, — пробормотал он, поднимаясь с колена. — На асфальте? — По крайней мере, не в кабинете для допросов. Она подхватила его за локоть, помогая встать. Он почти споткнулся, но не отпустил её руку. — Тогда теперь можно рассказать? — спросил он. — Только без лишнего пафоса. — То есть без фейерверков, хоров и падающих лепестков? — Суёль. Он расправил плечи. — Просто скажу: это моя девушка. И я её люблю. — Вот и не забудь это к пятнице. Они уже собирались вернуться внутрь, когда Хаин вдруг остановилась и тихо сказала: — Знаешь, всё это… всё, что между нами, — оно ведь настоящее. Даже если я иногда в этом сомневаюсь. — Я тоже сомневаюсь. Но только в том, заслуживаю ли тебя. — Перестань, — тихо сказала она. — Просто будь рядом. В пятницу. И в другие дни тоже. Хаин едва успела улыбнуться уходящему вперёд Суёлю, как в кармане завибрировал телефон. Она взглянула на экран. Ёнчжин. Пальцы замерли, словно замёрзли ещё больше. Сестра никогда не звонила просто так. И Хаин тоже. У них была негласная договорённость: если один звонит не по праздникам, значит, случилось что-то серьезное. А ещё недавно… Звонила мать. — Подожди, мне надо ответить. Приготовь всех морально пока, хорошо? Суёль кивнул, одарив её теплой улыбкой, от которой растаяли хотя бы кончики пальцев. Сейчас Хаин медленно скользнула одним по экрану и прижала телефон к уху. — Ёнчжин? Пауза. И в этой паузе уже было что-то не то. — Хаин. Голос сестры дрогнул. Её звонкий, немного тягучий тон, всегда звучал будто сдержанный — как у матери. Но сейчас он был… другим. Уязвимым. — Что-то случилось? — Ты… где ты сейчас? — Вне работы. Я занята, но могу говорить. Говори сразу. — Нет. Мне… не надо много времени, — выдохнула сестра. И сердце Хаин сжалось. Так говорят, когда правда — нечто, что больше не скроешь. — Ёнчжин. Хаин уже не пыталась звучать спокойно. — Что случилось? Тишина. Долгая. Почти мучительная. — У мамы рак. — …Что? Мир на секунду замер. Асфальт под ногами показался зыбким. И воздух стал слишком едким, будто им невозможно дышать. — Это… нет… когда..? — Ещё весной. Что-то нашли в анализах. Мама запретила говорить тебе. — Весной? — прошептала Хаин. — П-погоди. Погоди, ты шутишь? — Нет. — Вы все знали? И ничерта не сказали?! — Мы боялись… ты и так была в стрессе. Работа. Тогда же было это дело… — НЕ ВАЖНО! — сорвалась Хаин. — Это не повод. Это мать. Моя мать. — Она не хотела, чтобы ты страдала. А сейчас… сейчас стало хуже. — Насколько хуже? Голос Ёнчжин оборвался. Затем с глухой тяжестью: — Она потеряла сознание. На УЗИ щитовидной железы нашли что-то, похожее на опухоль. Хаин прикрыла рот рукой. Что-то внутри оборвалось. Не как в кино, не красиво. Грязно и тошнотворно. — Но… но она же звонила мне вчера. — Да. Она хотела сказать, но не смогла. Ей тяжело. Она… — Почему ты не сказала раньше? — прошептала Хаин. — Почему никто не сказал? На другом конце линии послышался всхлип. — Потому что ты всегда держалась так… далеко. Так отстранённо. Как будто тебе всё равно. — Это не правда… — Мама думала, ты всё равно будешь молчать. Судить. Уходить в работу. — Да как вы все вообще смеете… Хаин судорожно выдохнула, уткнувшись лбом в холодную стену. Голова пульсировала. — Я… я не знала. — Теперь знаешь. И если хочешь… приезжай. — Где она? — В клинике. Городской. — Насколько всё плохо? — Не знаю. Но… она уже не та. Совсем. Тишина. На этот раз — с другой стороны. Хаин не могла говорить. Ни слова. У неё тряслись пальцы. В горле встал ком. Всё распадалось. — Я приеду, — тихо сказала она наконец. — Хорошо. Мы будем ждать. Звонок оборвался. Хаин осталась стоять одна — с пустотой, заполняющей всё. Она не плакала. Просто смотрела в никуда, чувствовала, как земля под ногами уходит. Словно всё, что казалось важным — дела, интриги, даже чувства — вдруг стало… пыльным. Мама болела. А она не знала. И больше всего сейчас болело то, что, наверное, она действительно не звонила бы, если бы не случилось что-то настолько страшное. Потому что близости в этой семье не было. И не будет. Но даже так — это её мать. И Хаин пообещала себе, что не допустит, чтобы мать находилась там, не зная, что дочь всё-таки рядом. Внутри кафе смех всё ещё разносился по уютному залу, наполненному ароматами лапши, соевого соуса и сладких напитков. Кёнтэ травил очередную байку про пса, который «поймал преступника раньше, чем вся их группа». Джисон подыгрывал, жуя кимпаб и периодически подталкивая Суёля локтем: — Тебе, гений, стоит поучиться у собак. Но Суёль почти не смеялся. Он всё ждал. Ждал, когда за его спиной снова прозвучит стук каблуков. Когда она вернётся. И вот — дверь зазвенела. Он обернулся. Хаин вошла медленно. Он улыбнулся ей, подбодрил глазами, торопясь сделать всё так, как положено. И, хлопнув в ладони, сказал громко: — Так, ребята. Минуту внимания! Серьёзно. — Что, ты тост делать собрался? — хмыкнула Хигём. — Не перебивай. Сейчас будет важное заявление. — Я уже боюсь, — подал голос Джисон. Суёль встал и потянул Хаин за руку. Она машинально подчинилась, встала рядом. Кей вдруг перехватил другую руку Суёля, заставив оглянуться. Кей сейчас выглядел чересчур странным, обеспокоенным, серьезным. Он лишь покачал головой, кивнув в сторону Хаин. Суёль сразу заметил — что-то не так. Её плечи были слишком напряжены. Губы — дрожали. Глаза были красными. Не от ветра. Не от усталости. А от чего-то, что разрушает изнутри. Он замер. Слова, которые собирался сказать — про них, про «мы» — застряли где-то в горле. — Хаин?.. — он вдруг напрягся. Забеспокоился, вглядываясь в её внезапно изменившееся лицо. Хаин чуть приподняла голову. Смотрела не на них. Не на друзей. А сквозь них. Как будто мир стал стеклянным и разбитым. И тогда она тихо, еле слышно, будто сама себе, но достаточно, чтобы услышали, прошептала: — У мамы… Она сглотнула. Слова давались тяжело, но она всё равно продолжила, будто язык не подчинялся разуму. — У моей мамы рак. Воздух вылетел из комнаты, как будто кто-то распахнул двери в вакуум. Все замолчали. Одновременно. Никаких вздохов. Никаких слов. Кёнтэ застыл с ложкой над тарелкой. Джисон опустил глаза. Хигём прижала ладонь к губам, будто хотела что-то сказать — но не смогла. Хаин всё ещё стояла рядом с Суёлем, но казалось — она далеко. Где-то в другой реальности, где только эта фраза: «У моей мамы рак.» И тишина. Такой тишины в этой компании не было никогда.

***

Каток был залит криво, лёд трещал, под ногами скользили чужие коньки. Но папина рука держала крепко. Ей снова шесть. Маленькая, в розовой шапке с мохнатым помпоном и белыми варежками на резинке. — Готова? — Он улыбался. У него тогда была щетина, которую она боялась из-за щекотки. — Ага! Быстрее, папа! Они покатились. Рядом. Весело, как в мультиках. Папа разгонял её, как ракету, и она кричала от восторга. Без раздумий, быстро, скользко. Коленка предательски поехала вбок. Плюх! Удар. Голова больно ударилась о лёд. — А-а-а! — крик, слёзы, острая боль, которая моментально сделала всё вокруг серым. — Хаин! — закричал папа и упал рядом, хватая её за плечи. — Ты как? Ты жива, милая, скажи, где болит? Но она уже ревела в голос, всхлипывала, сжимая мокрые варежки. И тут появилась мама, словно буря, в длинном пальто, с тёмной помадой и тревожными глазами. — Что ты с ней сделал?! — закричала она, отталкивая отца. — Подожди, она просто… — Ты не следил! Я же говорила — она ещё маленькая, зачем ты так гнал с ней?! Мама прижала Хаин к груди, гладя по голове, а другой рукой всё ещё тыкала пальцем в отца. — Да что ты себе… — начал он, но голос его стал тише. Потом посмотрел на Хаин, на эти заплаканные глаза, и грустно, как будто совсем взрослый, сказал: — Прости, зайка. Это я виноват. Хаин тогда ничего не понимала. Почему мама вдруг стала такой… злой? Почему папа сразу потух, будто кто-то выключил внутри него свет? Она не хотела, чтобы они ругались. Она просто… Упала. «…да, я отвезу её домой… напишу потом…» Хаин было восемь. Она стояла в парке, вычищенном до зеркального блеска к какому-то школьному празднику. На ней была форма: тёмно-синяя юбка, белая рубашка с острым воротничком, нелюбимая тесная курточка. Портфель стоял у ног. Рядом крутилась младшая сестра Ёнчжин — ей тогда было всего три или четыре, но она щебетала, прыгала, и улыбалась так широко, будто это ей выдали новый ранец и сказали: «Ты теперь большая, иди в школу». А вовсе не Хаин. Позади была мама. В пальто цвета верблюжьей шерсти, с аккуратно подкрашенными губами, обняла обеих дочерей за плечи. Она наклонилась вперёд, ближе к объективу. Фотограф был с загадочным ящиком на треноге — у него торчал чёрный плат, под который он прятался. Хаин не знала, как работает эта штука, но видела её только в детстве. Сейчас таких фотоаппаратов, кажется, и не осталось. — Улыбочка, — позвал фотограф, и Ёнчжин тут же засветилась. Мама тоже. А Хаин… Она подняла уголок губ, как учили, но в глазах не было ни капли восторга. Её улыбка вышла усталой, как у взрослого, которому уже заранее не понравится снимок. Щёлк. Фотограф протянул карточку. Из неё едва заметно пахло химикатами. Мама взяла фото и сказала: — Красивые девочки мои… А Хаин нахмурилась. Мама заметила. — Что такое? — Мне не нравится, — выпалила Хаин. — Здесь нет папы. На лице матери всё сразу изменилось. Улыбка стала тонкой, а взгляд острым. — Мы с ним уже не семья, — отрезала она. — И хватит капризничать. Сфотографировались — и радуйся. — Но я хочу, чтобы он был с нами… — тихо упрямилась Хаин. — Хватит, — голос матери стал холоднее, чем осенний ветер, задувший ей под воротник. — Иногда надо принимать, что что-то — навсегда. Отец не вернётся. Они поссорились. Прямо там, посреди праздника. И с тех пор Хаин ненавидела это фото. Но всё равно поставила его в рамку в кабинете. Потому что на нём — мама. Ёнчжин. И она сама. И, наверное, это единственное фото, где они хоть на что-то похожи. На семью. «…слышишь меня?… скоро приедем, хорошо, родная?…» — Три! Хаин, ты хоть понимаешь, что это значит? — голос матери раздавался в кухне, как хлёсткая пощёчина. Хаин стояла у раковины, сжавшись, будто хотела влиться в плитку на стене. В руке лежал ещё тёплый лист с контрольной по математике. В красной пасте сияла жирная, безжалостная тройка. Под ней — подчёркнутые ошибки. Одна за одной. — Ты что, совсем не учишься? — мать шагала по комнате туда-сюда. Гремела шагами. — Как ты собираешься поступать в университет? Как ты вообще собираешься выжить, если даже проценты решить не можешь?! — Ну и что, что тройка? — вырвалось у Хаин. Горло жгло, но она не хотела плакать. Ни за что. — Это не конец света! — Для тебя, может, и нет. А для меня — да, — резко ответила мать. — Ты даже не представляешь, сколько мне стоило, чтобы ты вообще пошла в эту школу. Сколько я работала. И за что? Чтобы ты ленивой стала? — Я не ленивая! — крикнула Хаин. — Просто… я не понимаю эту чёртову математику! Мне неинтересно! — А что тебе интересно, а? — мать резко остановилась. — Писать в дневнике про влюблённости? Болтать с подружками? Ты думаешь, у тебя есть на это время? У тебя есть только шанс — один! — выбраться в нормальную жизнь. Или ты закончишь, как… — Как кто? Как папа? — голос Хаин стал будто натёртым крапивой. Мать побледнела. — Ты не смеешь… — Я всё помню, — перебила Хаин. — Он всегда защищал меня, даже когда ты на него кричала. Он хвалил меня. Он говорил, что я справлюсь, если мне дать время. Он не кричал, как ты! — Он ушёл! Потому что не выдержал! Потому что был слабым! — в голосе матери дрогнула сталь. — А я осталась. Я поднимала вас одна. И ты мне ещё в укор ставишь, что я слишком много требую?! — Я просто хочу… — Хаин замолчала. Пальцы сжались в кулаки. — …чтобы кто-то хоть раз меня понял, а не кричал. Хоть раз… просто обнял. Мать медленно села на стул. На мгновение всё стихло. Но никакого объятия не последовало. — Пойди и переделай эту контрольную, — сказала она сухо. — Пока ещё не поздно. И Хаин пошла. С тройкой в одной руке, с горечью — в другой. И со щемящим ощущением: никогда, никогда она не будет такой, как мать. «…всё будет хорошо… скоро будем… Хаин, слышишь?…» — Ну что, Хаин? — голос матери звучал мирно, почти рассеянно, пока она раскладывала зелёный лук на миске с лапшой. — Как подготовка? — Нормально, — ответила Хаин, не поднимая глаз. — Готовлюсь. — Может, подумаешь о чём-то попроще? — сказала мать и положила палочки на край своей тарелки. — Учитель, например. Или администратор. Всё равно ведь… — Я поступлю на юридический. — Хаин вскинула взгляд. — В Сеул. В университет. Как и планировала. Мать глубоко вздохнула. — Ты опять за своё… — Да, мам! Я опять за своё! Да потому что ты никогда не верила в меня! Никогда! — вспыхнула Хаин. — Тебе лишь бы я осталась рядом, с дипломом средней руки, в маленькой школе, чтобы присматривала за Ёнчжин и тебе помогала! Мать медленно повернулась к младшей дочери. — Ёнчжин, иди в комнату. Пожалуйста. — Но я ещё не… — протянула та, продолжая ковыряться в лапше. — Иди. — сказано было не громко, но бескомпромиссно. Ёнчжин встала, шумно отодвинула табурет и ушла. Маленькие ноги шаркнули по полу. Когда дверь её комнаты закрылась, мать откинулась на спинку стула. Посмотрела на Хаин. В её глазах не было злости. Только борьба. Почти… поражение. — Ты думаешь, если бы твой отец был с нами, всё было бы по-другому? — тихо спросила она. Хаин ответила не сразу. Но в глазах её всё уже горело. — Да. Было бы. Он бы поверил в меня. Он бы поддержал меня, а не… гасил всё, что я чувствую. Всё, что я хочу. Мать медленно кивнула. И тогда она высказалась. — Он изменил мне. С той, кто была младше меня на десять лет. Он ушёл, потому что хотел свободы. Он не боролся. Он не звонил. Он не прислал ни весточки. Ни открытки на твой день рождения. Ни письма, когда ты поступила в старшую школу. Потому что ему — плевать, — она говорила спокойно, но голос дрожал. — Ты нарисовала себе отца, которого никогда не было. А настоящий… просто ушёл. Завёл другую семью. И забыл, что у него есть ты. Хаин застыла. Её рот был приоткрыт, но слов не находилось. Словно что-то внутри резко сломалось, как пластик на холоде. Что-то, на чём она держалась всё детство. — Ты врёшь, — прошептала она. — Я бы с радостью, — мать отвернулась. — Но ты уже взрослая. Хватит жить в иллюзии. Мы одни, Хаин. Были всегда. И останемся. Если ты не сбежишь, конечно… как он. Хаин застыла. Посмотрела в свою тарелку, где лапша расплылась, разбухла. Как её детство. Как её отец. Как всё, что казалось настоящим. Хаин не кричала. Не хлопала дверьми. Не сказала ни слова — просто вскочила. Стул со скрипом отъехал назад, ударившись о ножку стола. Лицо её было белым, почти безжизненным, будто из гипса. Губы сжаты до боли. Глаза блестели. Не от гнева. От ужаса. Папа… был миражом? — Хаин… — начала было мать. Но Хаин уже выбежала прочь. Ни обуви, ни куртки. Лишь тонкая школьная кофта, прилипшая к спине от жары, которая никак не спадала даже в вечернее время. За спиной хлопнула дверь. Она мчалась вдоль улицы — вдоль знакомых заборов, вдоль фонарей, которые мигали, как будто тоже не могли решить, гореть ли им дальше. Собаки залаяли где-то сбоку, одна — впритык у ворот, но Хаин не остановилась. Она даже не заметила. Под ногами хлюпала грязь и вода: в лужах отражались ветки, провода, кусок луны — расплывшийся, как её сердце. Слёзы сбивались с подбородка, размывали лицо вместе с потом и болью. Она не знала, куда бежит. Просто бежала. «Зачем она это сказала? Зачем? Зачем сейчас? Он бы не ушёл… не мог… Папа не такой. Он не мог.» Слова матери резали изнутри, будто кто-то медленно, очень терпеливо вскрывал ножом её детскую веру — вещь маленькую, но священную. «А вдруг она врёт? Из обиды? Из слабости?! Но почему тогда он… не вернулся? Почему не поздравил?» Ноги сбивались, дыхание жгло лёгкие. Она уже не видела дорогу. Слёзы были как пар. Как дым в голове. В какой-то момент она остановилась. Постояла. Смотрела в темноту. Небо было тёмным, а в животе пульсировало чувство… тоски? предательства? пустоты? Она всхлипнула, один раз — громко, почти как ребёнок. Потом ещё. И снова. Согнувшись пополам, она обняла себя за плечи. Не было никого, кто бы это сделал. Отец бы обнял… он же обнял бы? Правда?.. Хаин вернулась домой ближе к полуночи, усталая и промокшая. Шею знобило, руки замёрзли. Дом выглядел так же, как и всегда. Слишком буднично. Словно он не знал, что внутри неё всё сломалось. Она увидела мать сразу. Та сидела на ступеньке крыльца. Одна. Руки сцеплены в замок. Глаза — в темноту. Хаин застыла у калитки. Что-то подступило к горлу. Мать её не окликнула. Не бросилась с упрёками. Не спросила, где была. Хаин подошла. Молча присела рядом. И сама вдруг прижалась к матери. Тихо, как тогда, в шесть лет, на льду, когда разбила колено. Мать не обняла сразу. Но потом всё-таки протянула руку. Осторожно и тихо. И они сидели вот так, на крыльце, в темноте. Пока где-то трещали цикады. Пока мир продолжал жить, не зная, что в двух сердцах сейчас — тишина и перемирие. Никто не говорил. Слова были бы слишком слабы. Всё уже сказано. Всё уже разрушено. Осталось только жить дальше.

***

Сквозь стекло машины проплывали огни, витрины, силуэты зданий, редкие прохожие. Всё было будто в фильтре — немного размытом, чуть замедленном. Хаин смотрела сквозь это. Не на город. Не на дорогу. Куда-то дальше, за всё это. Пустыми глазами, без выражения, без борьбы, без смысла. Внутри — тишина. И пепел. Суёль вёл аккуратно, но иногда бросал на неё взгляд — косой и чуть настороженный. Потом снова на дорогу. Потом снова на неё. Он хотел что-то сказать. Хотел… но не решался. Не после того, как она почти час молчала, не отводя глаз от окна. Не после того, как её дыхание стало таким ровным, что напоминало статую. Они остановились у её дома. Суёль только начал тормозить, а Хаин уже расстегнула ремень. — Спасибо, — выдохнула она почти шёпотом. Быстро, глухо, как дежурную фразу. Схватила сумку и вышла, не дожидаясь ответа. Хлопнула дверца. Шаги. Каблуки. Она почти дошла до подъезда, когда вдруг сзади щёлкнул брелок машины, и снова — резкий хлопок дверцей. Хаин обернулась. Суёль шёл за ней. Спокойно и без слов. Неуверенно, но решительно. Он не знал, пустит ли она его. Не знал, зачем идёт. Просто… не мог уехать. Не сегодня. Хаин смотрела на него несколько секунд. Не удивлённо или раздражённо, скорее… растерянно. Но всё же ничего не сказала. Просто чуть дольше задержала на нём взгляд — и повернулась к двери, открыла, вошла. Он — следом. Лифт. Молчание. Она не смотрела на него. А он смотрел. Квартира встретила их темнотой и тишиной. Дверь за ними хлопнула, и в следующее мгновение пространство словно втянуло в себя усталость, что копилась в теле Хаин весь день. Суёль молча разулся, шагнул ближе и, не спрашивая разрешения, аккуратно коснулся её запястья — опустился на одно колено и бережно снял с неё каблуки. Один. Второй. Будто боялся причинить боль, даже если её не было. Он поставил туфли рядом, и, не поднимая взгляда, встал, снял с неё пальто — оно почти само соскользнуло с плеч. Суёль повесил его на крючок у двери, не оставляя ни одного неловкого движения. Каждый жест был прост, но почему-то особенно трогателен. Он прошёл с ней сквозь квартиру — не оглядываясь, будто точно знал, куда идти. Будто был здесь всегда. Или будто именно сегодня имел право быть. Они вошли в спальню. Он повернулся к ней, чуть наклонился, и, мягко надавив ей на плечи, осторожно усадил на край кровати. Хаин не протестовала. Просто сидела, без движения. Смотрела на него снизу вверх — глазами полными тумана и усталости. Она казалась хрупкой. И такой удивлённой, словно не могла понять, почему он не ушёл, зачем вообще остался. Но в её взгляде теплилось что-то ещё. Тихое, невыразимое «спасибо». Суёль отошёл к шкафу, наугад открыл дверцу. Перебрал плечики, вытащил первую попавшуюся тёмную футболку — мягкую, простую, вернулся к ней и сел рядом. Он переодел её не торопясь, словно это было самое важное дело в мире. Каждое движение — деликатное, почти неощутимое. Он снимал с неё плотную ткань, будто освобождал от груза. И надевал эту футболку — как щит, как укрытие от всего, что болело внутри. Хаин не сопротивлялась, только смотрела глубоко и молча, будто боялась дышать, чтобы этот момент не исчез. Суёль встал, расправил простыни, осторожно уложив её, как ребёнка, поднял одеяло, укрыл. Пальцами пригладил выбившуюся прядь со лба, задержал руку, но не решился на большее. Суёль сел на край кровати, рядом с ней, с таким бережным движением, словно боялся сломать то, что и так трещало по швам. Он смотрел на Хаин, на её пустой взгляд, направленный куда-то сквозь стены, и чувствовал, как что-то внутри него медленно сжимается. Это даже не было жалостью. Болью — да. Но не к ней, а вместе с ней. Так болит, когда рядом человек, который не просит о помощи, но кричит ею каждой клеточкой. — Я купил билеты, — тихо сказал он, стараясь не нарушить этой хрупкой тишины. — В Соннам. Завтра утром поедем. На автобусе. Слова звучали просто, почти буднично. Но в них пряталось то, что он не мог сказать прямо. «Ты не одна. Я с тобой. Пока не справишься — я буду рядом.» Он посмотрел на неё — она всё так же не шевелилась, всё так же смотрела в стену, будто боялась обернуться и увидеть, что это всё реально, что это всё не часть кошмара. — Постарайся выспаться, ладно? — добавил он. — День был тяжёлый. Хаин долго молчала. Минуты текли вязко. Потом, не отводя взгляда, едва слышно прошептала: — Зачем ты всё это делаешь? Он выдохнул. Не удивился. Она всегда спрашивала, когда не могла поверить. — Потому что… — он провёл ладонью по своему бедру, будто подбирая правильные слова. — Потому что именно так и надо. Именно так и должен. Быть рядом. Когда тебе это нужно. Она медленно повернула голову. В её взгляде не было слёз — только тишина и выжженное пространство внутри. Но под этой пепельной тишиной что-то дрогнуло. — Спасибо, — сказала она. Почти беззвучно. И снова отвернулась. Суёль не стал отвечать. Только наклонился чуть ближе и на секунду коснулся её руки — тепло, почти незаметно. — Я посплю на диване, — тихо сказал он, поднимаясь. — Если что-то нужно — просто зови. В любое время. Хаин не ответила. Лишь кивнула, почти незаметно для него. Он уже повернулся к двери, собираясь выйти, когда вдруг, совсем тихо, словно боясь нарушить воздух между ними, Хаин позвала: — Суёль… Он остановился. — Останься, — прошептала она. Не умоляюще. Не слабо. Просто нуждаясь. Он ничего не сказал в ответ. Только вернулся, медленно снял куртку, остался в чёрной футболке, которую поменял ещё на работе. Осторожно лёг рядом, на краешек кровати, не касаясь её, уважая каждую границу, которую она ещё не озвучила. Выключил свет — в комнате сразу стало темно и мягко, лишь уличные огни в окне оставляли в воздухе цветастые блики. Тишина повисла между ними, но на этот раз не давящая. Наполненная чем-то новым. Через пару минут Хаин вдруг заговорила. Её голос был тише шороха, будто не уверенный, а рассказывающий сказку перед сном. — Мама когда-то пыталась стричь меня сама. У неё была какая-то старая машинка, которая вечно заедала. Она вцепилась в мои волосы, и половину головы оставила в пятнах… Я потом ходила в школу в шапке. Даже в классе. Суёль молча слушал. — А ещё она запрещала мне есть мороженое до ужина. Но всегда покупала по два: одно для себя — якобы, а второе для меня. Прятала в морозилке за пельменями. Думала, я не знаю. Он едва улыбнулся в темноте, но не сказал ни слова. — И когда я не могла уснуть, она пела мне странную песню… кажется, сама придумала. Там был текст про кошку, которая не умела мяукать. Я тогда всё время думала, что она странная. А теперь… так скучаю по этой песне. Голос её стал чуть глуше. Суёль оставался молчаливым, как стена, к которой можно прислониться. Не вмешивался. Только слушал. — А ещё, — прошептала Хаин в темноту, — в седьмом классе мама решила испечь торт на мой день рождения. Сама. Без рецепта. У неё вышел какой-то… чёрный кирпич с орехами. Мы его разрезали ножом для стейка. Даже гости молчали. А мама всё причитала: «Это новый рецепт, просто тесто должно быть плотным». И вдруг она хрипло, почти по-детски засмеялась. Без напряжения, без стеснения. Смех был тихим, сдержанным, даже выдавленным — таким, каким Суёль не слышал его никогда. Но он не засмеялся. Не улыбнулся даже. Он только чуть сдвинулся ближе, приподнялся на локте, не нарушая границ, и тихо, серьезно сказал: — Хаин. Хаин замерла. Улыбка сразу исчезла с её лица, будто её и не было. — Если тебе хочется плакать… лучше плакать. Прошла секунда. Другая. И вдруг в темноте послышался первый тихий всхлип. Ещё один. Потом ещё. И всё — она сдалась. Рыдания накрыли её с головой: глухие, срывающиеся, рвущиеся из самой груди. Её плечи дрожали, как у ребёнка. Всё то, что она сдерживала в себе днями, месяцами, возможно, годами — теперь выходило, захлёстывая её. Суёль осторожно обнял её со спины. Медленно, будто спрашивая разрешения каждым движением. Его рука легла на её плечо, а Хаин тут же прижала её сильнее к себе, сжав пальцы, словно единственное спасение. Он не говорил ничего. Только держал. Тихо, тепло. Был рядом. И когда слёзы Хаин запятнали подушку, он тоже почувствовал, как в уголках его глаз защипало. Но не от жалости. От нежности. От боли за неё. От бесконечного желания уберечь. Он держал её, тихую, сжимающую его ладонь в полусне, и чувствовал, как под пальцами всё ещё дрожат её плечи. Как же так получилось, что сейчас перед ним лежит та самая женщина, что своим холодным голосом рассекала ложь на куски в зале суда? Та, чьи каблуки звучали в коридоре, как приговор, чьё имя вызывало тревожную тишину в прокурорских кулуарах. Она ведь могла посадить любого — так говорили. Так было. Он видел это сам: её взгляд, пронзающий свидетелей, её голос — ровный, сдержанный, без капли сомнения. Но вот сейчас… Перед ним — совсем другая Хаин. Тихая, беззащитная. С волосами, спутанными от подушки, с глазами, наполненными не законом, а болью. Та, что говорила о детских тортах и дурацких сказках. Та, что плакала так, как будто внутри неё рушились стены, одна за другой. И он не знал, как именно произошёл этот переход. Когда она превратилась из грозного прокурора в эту — настоящую. Хрупкую и живую. Может, она всегда такой была. Просто он раньше не смотрел. Он притянул её ближе, чуть сильнее, и закрыл глаза. «Ты можешь быть любой, Хаин. Только не одна.»