Ст. 144 УК

Хаин упала на широкую, почти королевскую кровать, закинув руку за голову, как будто сердце выскочит из груди. Кожей она чувствовала гладкую прохладу шёлковых простыней, в которых её тело буквально утопало. Воздух пах только дорогим: смесь табака, мужского парфюма и вечернего вина. Она слабо улыбнулась — только что между ней и мужчиной, чей силуэт растворялся в мягких тенях спальни, было нечто дикое и страстное. Он дышал тяжело, как и она, но уже начал вставать. Молча, к ней спиной. Она не видела его лица, только очерченную следами от ногтей спину, движения которой были почти деловитыми. Он подтягивал брюки, расстёгивал манжеты белоснежной рубашки, будто собирался на встречу, которая важнее, чем она. — Куда ты?.. — голос Хаин был обнажённым, как у маленького ребёнка, что боится оставаться один дома. Мужчина не повернулся. — Нужно отойти ненадолго, — голос бархатный, убаюкивающий. — Останься, — её просьба повисла в воздухе. Такая простая, но кричащая. Он даже не обернулся. Через мгновение хлопнула дверь. И вот она осталась одна — посреди этой до ужаса чистой, до безумия богатой комнаты. Всё стало неуютным, пустым. Как после спектакля, когда все ушли, не оставив актёрам даже одного букетика. Хаин села, почувствовав странную тяжесть внутри. Мир чуть завёлся. Она схватила халат, не завязав пояс, и направилась в ванную. В зеркале мелькнуло её лицо — усталое, бледное. Резкий спазм скрутил живот. Она опёрлась о раковину, но не выдержала — её вырвало, потом снова. Мир качнулся. Паника поднялась от живота к груди, как волна, сжимающая горло. Дрожащими пальцами Хаин потянулась за аптечкой за зеркалом. Таблетки, коробки, блистеры. Слёзы текли сами собой. Дышать стало трудно. Ноги подкашивались. Она с трудом нащупала что-то подходящее, выдавила одну таблетку из блистера и проглотила, даже не прочитав надпись. Руки дрожали. Холодный кафель. В ушах стоял гул. Она сползла на пол, прижимаясь щекой к прохладе плитки. Тело трясло. — Что с тобой? — голос был знакомый, но холодный, чужой. Кто-то встал в дверях. Мужчина. Силуэт. Но его лицо оставалось в тени. Как будто её память отказывалась его дорисовать. Хаин не могла говорить. Только всхлипывала и задыхалась. Руки сжимались в кулаки, ногти впивались в кожу, скребли по полу. Мужчина молча смотрел, затем произнёс с холодным равнодушием и развернулся, чтобы уйти: — Вставай. Ты выглядишь жалко.

***

Она проснулась резко, будто вынырнула из ледяной воды. Сердце билось где-то в горле. Холодный пот. Гадкое ощущение, что её снова вырвет. Но она уже не там. Не на мраморном полу. Она в постели. Тёплой, мягкой. За окном было всё так же пасмурно, но рядом с ней лежал Суёль — спящий, лбом уткнувшись в её плечо, одна рука обвивала её талию. На её движение он тут же проснулся, будто был чутким даже во сне. Его глаза в полумраке были внимательными и беспокойными. — Хаин? — его голос был хриплым от сна. — Всё хорошо? Она не ответила, только молча уткнулась в его грудь. Он обнял крепче, тихо гладя её по голове, по волосам, по спине. Как будто защищал её от всего, даже от снов. — Всё хорошо, — шепнул он. — Это кошмар. Всё хорошо. И в его голосе не было ни одного вопроса. Ни одной капли сомнения. Только уверенность, что даже если она молчит, он будет рядом. И тогда Хаин снова закрыла глаза. Словно сдавшись этой тишине, теплу, его дыханию у виска. Сердце всё ещё тревожно стучало, но тело перестало дрожать.

***

Утро настигло её неожиданно — будильник на прикроватной тумбе взвизгнул резко, как будто сам испугался тишины. Хаин дёрнулась, распахнув глаза, и долго не могла понять, где находится. Тёплая постель. Плотное одеяло. Мягкий матрас. Воздух в спальне был сухим, немного прохладным, пах чем-то уютным — чистыми простынями, парфюмом и… Суёлём. Она приподнялась на локтях, глядя в сторону приоткрытой двери. Спальня была ей знакома. Она уже бывала здесь пару раз. Тогда всё было не так. Неловкая случайность, дружеская атмосфера. А теперь всё… другое. На другой половине кровати было пусто. Но из-за двери доносился глухой, ритмичный шум воды. Кто-то был в душе. Он. Хаин потянулась, села, машинально оглядываясь, будто надеялась, что нашла ответ на то, что будет дальше — в его комнате, на его полке, среди его вещей. Но комната молчала. Тело было немного ломким, как после неудобного сна или долгой дороги. А в голове — пустота и тысяча мыслей сразу. Они ворочались, сталкивались, распадались на куски, как будто не могли собраться в один адекватный ком. Что теперь? Как ей себя вести? Как будет вести себя он?.. Она провела рукой по лицу, чуть прикусив губу. Всё было очень близко. Ещё вчера она пыталась разлюбить. Убежать. Сделать всё правильно. Но потом был дождь. Потом был диван. А теперь вот утро. Скучное, обычное утро в квартире мужчины, с которым всё стало необычным. Она почувствовала, как в груди зарождается тревога. Она была эфемерной, вязкой, как медленно поднимающаяся талая вода. Не паника, но что-то на грани хрупкости. Потому что он был ей не чужим, но и не своим. Пока. И, может, никогда. Она не знала, будет ли он молчаливым, или попытается свести всё к шутке. Или скажет ей что-то, что изменит всё. Или наоборот — не скажет ничего. Она боялась, что он пожалеет. Или что не пожалеет, а потребует продолжения. Она боялась самой себя рядом с ним. И всё это — ещё до того, как он вышел из ванной. Хаин вздохнула, опустив ноги на пол. Её босые ступни коснулись ковра, и холод с подоконника прошёлся по спине. Она медленно встала, стараясь не шуметь, чтобы… чтобы что? Не тревожить? Не начинать разговор первой? Она тихо подошла к окну и посмотрела наружу. На улице опять шёл дождь. Серый город потягивался, как огромный упитанный кот, и не знал, что в этой квартире кто-то боится нового утра. Хаин долго стояла у шкафа, глядя на аккуратно сложенную мужскую одежду. Она, не найдя в себе смелости надеть что-то из его вещей — даже такую мелочь, как футболку, — укуталась в одеяло, обернув его вокруг себя, будто панцирь. Она не знала, можно ли ей… уже… носить его одежду по утрам. Или пока ещё рано? Или уже поздно? Или — хуже всего — уже не нужно? Тихо вышла в гостиную, сжимая складки одеяла на груди. В комнате царила тишина и тепло, которое не грело. Диван, где вчера… где всё случилось, выглядел обычным. Как всегда. Взгляд скользнул к креслу. Её вещи были аккуратно накинуты на спинку. Не брошены. Не затоптаны в пьяной спешке. Не забыты. А заботливо положены. И вот почему-то от этого мелкого, почти невидимого жеста что-то дрогнуло внутри. Необъяснимо. Шум воды в ванной затих. Хаин замерла. Сердце стукнуло дважды, громко. А затем — дверь открылась. И он вышел. С мокрыми, тёмными, ещё не вытертыми насухо волосами. С полотенцем, небрежно завязанным на бёдрах. С каплями воды, блестящими на ключицах. И с удивлением в глазах. А ещё с той самой тишиной, которая возникает между двумя людьми после того, как стирается граница тела, но остаётся граница души. Они остановились. Прямо друг напротив друга. Суёль откашлялся, будто тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Пальцами небрежно откинул с лба мокрую прядь и, всё так же стоя посреди комнаты с полотенцем на бёдрах, неуверенно произнёс: — Я… не стал тебя будить… — он глянул в сторону, словно искал поддержки у мебели. — Но мне нужно будет уйти. Комиссар теперь у нас новый, вредный до изжоги. Отгулы не даёт никому, даже в день похмелья после дня рождения, — он усмехнулся, будто хотел сделать момент легче, но взгляд всё же был немного потухшим. Хаин лишь кивнула, крепче сжав одеяло на себе. Попыталась смотреть ему в глаза, как и положено взрослому человеку, как положено прокурору, как положено той, кто держит контроль… Но глаза предательски соскальзывали ниже шеи — туда, где по его груди ещё медленно скатывались капли воды. — Твои вещи, кстати… высохли. Я повесил их на кресло, — продолжил он, чуть хрипловато, будто спешил выдать нужную информацию, чтобы заглушить тишину. — В ванной — зубная щётка новая, в упаковке. Хочешь кофе — вон там всё есть, в углу, за микроволновкой. И, э… если что-то нужно — просто… ну, ты тут уже была, разберёшься. — Спасибо, — тихо выдохнула она. Голос чуть дрожал, но не от холода. Она старалась говорить так, будто всё нормально. Будто она каждый день просыпается в чужой квартире после слишком личной ночи с тем, кто успел стать больше, чем просто «он». — Слушай… — вдруг пробормотал Суёль, почесав затылок. Он отступил на шаг, будто не знал, как сказать. — Я, кажется… немного перегнул. Вчера. Ну, во всём. И… Хаин успела умереть и воскреснуть. Он сделал жест рукой, указывая куда-то в сторону кресла, где висели аккуратно развешенные вещи. — Случайно порвал тебе юбку. Совсем немного. Почти незаметно. Ну… почти. Хаин вмиг оживилась, будто кто-то щёлкнул по лбу. Она стремительно подошла к креслу, подхватила юбку и, развернув её, нахмурилась. Сбоку, по шву, ткань разошлась почти до бедра — это выглядело либо как вызывающий вырез, либо как деяние пьяного портного. — Ты что, росомаха что-ли?! — воскликнула она, оборачиваясь. — Это был дизайнерский шов, я её знаешь за сколько купила...! — Это был дизайнерский кошмар, — парировал Суёль, сложив руки на груди. — Она была на тебе в три слоя, как броня. Я просто… немного поторопился. — Поторопился?! — фыркнула Хаин, поднимая на него острый, возмущённый взгляд. — В следующий раз хоть оставляй мне шанс выйти из квартиры в приличном виде, ладно? — Я могу дать тебе свою футболку. Или джоггеры, хочешь? — Ты хочешь, чтобы я вышла отсюда в твоих трениках и каблуках? — Ну… по-своему дерзко, — усмехнулся он. Они замерли. Перепалка закончилась так же быстро, как началась, и вдруг между ними снова повисло напряжение, будто всё вокруг выцвело, оставив только их двоих на расстоянии дыхания. Хаин сделала шаг, запутавшись краем одеяла, которым всё ещё была укутана. Запнулась, едва не потеряла равновесие, но он шагнул в её сторону и поймал, и теперь она оказалась почти вплотную. Её глаза встретились с его. На пару секунд — тишина. Только дыхание. Только его кожа, ещё тёплая после душа. Только её растерянность, упрятанная за спокойствием. И всё же Хаин первая отвела взгляд — вниз, на его грудь, потом… на пол. «Ты озабочена, Хаин. Очень. Сильно. Озабочена…» — Ты… покажешь, где у тебя шампунь? — тихо спросила она. Тон — будто простая глупая просьба. Суёль замер на секунду. В его глазах вспыхнуло что-то, что она видела каждый раз, но не могла рассмотреть тщательно. А сейчас смогла. Хаин ухмыльнулась уголком губ, не разворачиваясь пошла в сторону ванной. Суёль, не задавая лишних вопросов, последовал за ней. Хаин даже не оглянулась — просто протянула руку к его плечу, а он уже обхватил её талию. Он захлопнул за ними дверь. А потом — тишина, разбавленная только звуком включённого на полную душа.

***

Коридор был залит тусклым светом, а воздух всё ещё пах теплом квартиры и только что сваренным кофе. Хаин стояла у двери, чуть поёживаясь, скрестив руки на груди. На ней были брюки Суёля — явно не по размеру, неуклюже подвёрнутые и всё равно постоянно сползавшие даже с ремнём. Она выглядела так, будто украла одежду старшего брата, но с каким-то непонятным очарованием — мешковатые штанины, голые щиколотки, пальто на плечах и рассыпавшиеся волосы. Не девушка, а утро после чего-то важного. Суёль, уже в кроссовках, хлопнул дверью и, на ходу накидывая на пиджак куртку, направился к лифту. — Эй, — лениво отозвалась Хаин, не двигаясь с места. — Телефон не забыл? Суёль остановился на полпути, похлопал себя по карманам, выругался себе под нос и, хмурясь, развернулся. — Точно, чёрт. Он подошёл обратно к двери, набрал код на панели. Хаин осталась стоять на том же месте, а затем, краем глаза заметив комбинацию цифр, вдруг застопорилась. 930214. Она чуть наклонила голову, прикусила губу. Это было глупо. Ставить её день рождения на входную дверь. Она бы назвала это странным, неловким, слегка стыдным. Но, почему-то, глядя на спину Суёля, шарящего в комнате, вдруг ощутила тёплую волну по всей душе. И только поджала губы, чтобы не улыбнуться. Суёль вернулся, морщась. — Нифига нет, — пробормотал он. — Будто испарился. Потерял что-ли… Хаин молча вытащила руку из кармана пальто и показала ему телефон. — Дурак. Он у меня был. Суёль вздохнул и сделал шаг к ней. — Ты чего сразу не сказала? — Хотела посмотреть, как ты страдаешь. И напомнить, кто тут умный. — Ты воровка. — Он протянул руку. — Читала? — Не жена я тебе, чтобы по перепискам лазить. Она бросила ему телефон, и он поймал на лету. Молча. Взгляд — спокойный. Улыбки не было, но было… доверие. Они зашли в лифт. Она не любила лифт в его доме: тёмный, давящий. Но рядом с кем-то, особенно именно с ним, было не так страшно. Хаин стояла рядом, немного склонив голову. Он вдруг повернулся к ней и протянул телефон. — На. Читай. Она удивлённо моргнула. — Зачем? — Просто. Если хочешь — смотри, читай. У меня нечего скрывать. Только в галерею не заходи. Тебе не понравится. Она смотрела на него несколько секунд, в тишине, пока лифт не тронулся вниз. Потом вздохнула, отвернулась к двери, и, не глядя на него, вернула телефон обратно. — Я же сказала… — в её голосе звучала мягкость. — Не жена я тебе. Он улыбнулся. Загадочно, будто отметил что-то в уме, сам для себя. И не стал настаивать. Лифт медленно полз вниз, скрипя и потрескивая в углах, будто тоже не был до конца уверен, в каком направлении двигаться. Хаин стояла, обернувшись к дверям, а взгляд её был устремлён не столько в тусклое отражение в металле, сколько в собственные, тяжёлые мысли. Кто она ему теперь? Он ведь не предлагал ничего. Не спрашивал, не уточнял. Не было ни слов вроде «давай будем вместе», ни признаний, ни даже условной договорённости, за которой обычно прятались влюблённые подростки. А она? Она не сказала ничего. Ни в ту ночь, ни утром. Ни до, ни после. Никаких договоров, никаких обещаний. Только тепло его тела. Только руки, запах, касания, взгляд… Но если убрать всю физику, весь огонь и нежность, то что между ними остаётся? Она прижала к себе полы пальто, будто стало зябко. Может, это просто то самое «что-то», что иногда возникает между двумя людьми, но никогда не доживает до конкретики. Может, они — временные. Может, всё это сотрётся, как только снова настанут занятые будни, новые дела, новые стены между ними. А может… Хаин незаметно скосила взгляд вбок. Суёль смотрел на свои кроссовки, молча. Но рядом. Не задавал вопросов. Не требовал. Он даже телефон ей протянул — «смотри, если хочешь, я доверяю». Она не знала, что хуже: если всё это для него что-то мимолётное, или — если всё это всерьёз. Потому что если всерьёз, то однажды он захочет назвать её своей. А она… не знала, сумеет ли снова быть чей-то. Лифт тихо звякнул, сигнализируя о первом этаже. «Наверное, я боюсь. Но ещё больше боюсь, если всё это — ничего не значит». Подземная парковка встретила их свежим воздухом и эхом собственных шагов. Зато сухо. Свет пробивался из редких потолочных ламп, окрашивая бетон в холодно-белый свет. Суёль уверенно достал ключи из кармана и повёл Хаин вглубь, к своей машине — белому седану, который будто уже знал их обоих на ощупь. — Прошу, — бросил он, открывая перед ней дверь. Хаин забралась внутрь, всё ещё кутаясь в пальто, будто прохлада пробралась глубже, чем просто кожа. Суёль закинул сумку на заднее сиденье, сам плюхнулся за руль, вставил ключ и повернул его. Машина ожила, заурчав, как ленивый зверь, выныривающий из сна. На экране мигнуло радио — приглушенный мужской голос зачитывал прогноз погоды: — …в течение недели ожидается устойчивое похолодание. Местами снег с дождём, сильный ветер, резкое снижение температуры ночью… Они выехали из-под бетонного навеса в дрожащую от дождя реальность. Улицы были пустынны, как после бессонной ночи. Светофоры щёлкали безмолвно, машины проносились редкими стадами, стекло дворников скребло по лобовому, будто отгоняло лишние мысли. Хаин молчала, глядя на дорогу перед собой. Но затем, как будто что-то внутри не давало покоя, тихо спросила: — Он… с нами сейчас? Суёль скосил на неё взгляд. — Кто? — Кей. Суёль чуть дернулся плечом и, не сбрасывая скорость, машинально глянул в зеркало заднего вида. Пусто. Только лежала его старая куртка, забытая день назад. — Нет, — хмыкнул он. — Его давно не было. Спит, наверное. — Ага… — Хаин прижалась щекой к прохладному окну, всё ещё смотря вперёд. Затем добавила тихо: — Просто… он ведь меня не особо любил. Я подумала… вдруг он против этого всего. Суёль тихо усмехнулся. Легко, без раздражения, с оттенком чего-то очень живого, тёплого. — Он просто придурок, — сказал он. — Вечно выёживается. А на деле… ему нравится, что ты со мной. Ты нравишься. Он просто не умеет это нормально показать. Типа как ребёнок, который дёргает за косичку, чтобы привлечь внимание. Хаин слабо улыбнулась, но не сразу ответила. Слова Суёля прозвучали легко, даже насмешливо, но в них сквозило что-то иное. Что-то, чего она раньше не слышала: принятие. И в отношении Кея, и в отношении неё. Телефон Суёля завибрировал один раз — коротко, нетерпеливо. Затем снова. И ещё. Суёль тяжело вздохнул, не отрывая глаз от дороги, и протянул руку в сторону Хаин: — Посмотри, а? Кто там с ума сходит с утра пораньше. Хаин молча взяла телефон с подстаканника. Блокировки не было — Суёль явно или забыл, или, как всегда, плевал на формальности. Экран мигнул, и она увидела имя отправителя: Чон Сынгён (кря-кря): Сообщения сыпались, как капли дождя на стекло: 08:48 Где вы шляетесь, Рю? 08:49 Рабочий день уже пятнадцать минут как начался. 08:49 Если вы думаете, что дело Хан Доёна может ждать — подумайте ещё раз. 08:50 У подозреваемого алиби, а значит, вы или идиоты, или что-то упустили. Выбирайте, Рю. Хаин прикусила губу, сдерживая улыбку. — Твой начальник — душка, — пробормотала она, слегка откашлявшись. Суёль скосил на неё взгляд, поджимая губы. — Ого, сообщения, даже без ранних звонков. У него сегодня, видимо, благостное утро. Что пишет? — Что ты опаздываешь. Что дело не может ждать. Что подозреваемый с алиби, а вы, возможно, идиоты, — перечислила она с фальшивой серьёзностью, будто читала с табеля школьных замечаний. Суёль состроил на лице мученическую гримасу: брови домиком, губы в «бантик», глаза щенячьи. Хаин тихо хмыкнула, но сдержалась от комментариев. — А что за дело вообще? — спросила она уже тише, глядя на дорогу. Суёль пожал плечом, убавляя радио и вздыхая: — Запутанное. Очень. Богатенький сын богатенького папаши перевёл кое-какую крупную сумму не туда, куда надо, но всячески это отрицает. И плюсом появилось алиби: в период, пока совершался перевод и деньги были доставлены, он тусовался на корпоративе. Его видели и люди, и камеры. Хаин нахмурилась. — Так… это что, кто-то просто подставил его? — Либо подставил, либо он провернул всё так хитро, что не поймёшь. Комиссар бесится, потому что всё говорит одно, а факты — другое. А ещё… — он бросил взгляд на неё, — есть странности в алиби. Будто кто-то знал, как всё замести заранее. — Хм… — Хаин опёрлась подбородком на ладонь. — Я бы на месте твоего комиссара ещё больше бесилась. — Ну, он и бесится. Зато у меня теперь есть прекрасная отговорка, чтобы свалить с работы пораньше и спрятаться с тобой где-нибудь, — фыркнул Суёль. Хаин сдержала улыбку, но её щека предательски дрогнула. Наружу это не вышло — не должно было. Но внутри всё было слишком тихо… и слишком тёпло. Суёль вновь повернул голову, слегка прищурившись, и как ни в чём не бывало бросил: — Кстати. У нас сегодня свидание. Не забыла? Хаин едва не подавилась воздухом. Она медленно перевела на него взгляд: — С чего ты вообще взял… — Ты вчера согласилась, — безапелляционно ответил он, — и я запомнил. Так что отказы не принимаются. — У меня рабочий день, между прочим, — попыталась отбиться она. — Дела, встречи, отчёты, ты знаешь, вот это всё… — Да-да, график, расписание, прокурорские будни, — кивнул он с нарочитым пониманием, но тут же свернул вбок, чтобы остановиться на светофоре, и медленно повернул голову к ней. Взгляд был тихим, спокойным, но почти обезоруживающим, как будто смотрел не просто в глаза, а прямо в сердце. — Но всё это не мешает тебе быть свободной после семи. Хаин на секунду будто растаяла. Она хотела ещё что-то сказать для приличия, для логики, для самозащиты. Но слова почему-то остались где-то на дне лёгких. — …Куда мы идём? — тихо спросила она, в итоге уступив. Суёль улыбнулся. Словно и сам немного не верил, что всё это действительно происходит. — Я забронировал один столик в ресторане в центре. Не дешёвом, так что, пожалуйста, оцени мои усилия, — фыркнул он, снова глядя на дорогу. — С кухней, которую ты вроде как не пробовала, но я уверен, что она тебе понравится. — И во сколько? — уточнила Хаин, деловито скрестив руки. — Я напишу. Как только вырвусь с работы, сразу скажу точное время. Я заеду за тобой, — сказал он почти автоматически. — Не надо. Я лучше заеду домой, переоденусь и приеду сама. На такси, — перебила она быстро. — Не хочу быть в дорогом ресторане в мужских штанах и без укладки. — А мне нравится, — усмехнулся Суёль. — Но если задержишься, я заеду. Без вопросов. И вытащу из офиса за шкирку. Хаин закатила глаза, но не стала спорить. Просто кивнула, стараясь не смотреть на его довольное лицо. Просто потому что ей и самой… немного хотелось этого вечера. Машина замерла у тротуара. Над головой Хаин — серое небо, капли моросящего дождя цеплялись за лобовое стекло, лениво стекая вниз. Радио уже давно стихло, и теперь в салоне царила странная, тягучая тишина. Суёль чуть наклонился вперёд, будто собирался что-то сказать, но не решался. — Ну… — начала Хаин, неловко теребя край рукава. — Спасибо тебе. За всё. Она не смотрела на него. Смотрела в сторону здания, будто там убежище. Суёль чуть усмехнулся: — Ты говоришь так, будто прощаешься со мной навсегда. Хаин вздохнула и только тогда перевела взгляд на него. Её глаза были спокойными, но внутри копошилась тревога. Неясная, острая. — А я просто не знаю, как ещё прощаться. Всё… всё ведь как-то иначе теперь. — Её голос стал тише. — Да и вдруг ты… вдруг ты и правда больше не захочешь меня видеть. Суёль перестал улыбаться. Шутка ему не зашла. Он повернулся к ней полностью, уткнувшись взглядом в её лицо. Его глаза были серьёзны. Пронзительные. Он не тянул, не закатывал драму. Просто сказал: — Я люблю тебя, Хаин. Просто. Чётко. Без украшений. Без смущения. — Люблю тебя, как мужчина может любить женщину. Как Рю Суёль может любить Но Хаин. Без дурацких условий. Он сделал короткую паузу, будто давая ей время. Но прежде чем она успела хоть что-то сказать, Суёль тихо добавил, глядя прямо вглубь души: — И даже не думай больше говорить такое. Ни про то, что я не захочу тебя видеть. Ни про то, что ты мне наскучишь. Запрещаю. Ты нужна мне. Всегда. Хаин вдруг замерла, не дыша. Мир на секунду будто перестал существовать — только тёплый воздух между ними, только его глаза, и голос, зацепившийся за каждую клетку. Она смотрела на него, прищурившись — как кошка, неторопливо, с изучающей настороженностью. В её взгляде не было страха или сомнения, только эта характерная оценка, будто она в последний раз примеряла в уме, вписывается ли он в её мир. Суёль, напротив, смотрел на неё, как преданный пёс, что вроде бы готов защищать, но не до конца понимает: а можно ли приблизиться? Не царапнет ли? Он открыл рот — хотел сказать что-то, может быть, снова о чувствах, может, глупость, чтобы разрядить напряжение, но не успел. Хаин, не отводя взгляда, медленно подалась вперёд и коснулась его губ — невесомо, без пыла. Но этот поцелуй был совсем не случайным. Он был… неправильным. Слишком коротким, чтобы насытиться. Слишком правильным, чтобы не мечтать о продолжении. Именно таким, который всегда будет казаться недосказанным. Она отстранилась, задержав на нём взгляд, а потом чуть улыбнулась и тихо, как-то по-домашнему, сказала: — Пока, Рю Суёль. Прежде чем он успел отреагировать, она уже открыла дверцу и вышла из машины, ныряя под мелкий холодный дождь. Капли тут же начали оставлять серебристые пятна на её пальто и волосах. Суёль оторопел. Брови дёрнулись. Он очнулся лишь тогда, когда увидел, как она идёт к зданию, кутаясь от дождя. — Хаин! — выкрикнул он, не думая. — Подожди! Она остановилась, обернулась. — Накинь! — крикнул он и, не дожидаясь ответа, потянулся за курткой, что валялась сзади, и кинул её ей. Тяжёлая, тёплая, с запахом его парфюма, куртка аккуратно приземлилась на её руки. Хаин подняла глаза на него — мягко, немного растерянно, но с тем самым выражением лица, которое бывает у людей, когда их внезапно кто-то очень правильно обнимает. Она ничего не сказала. Только накинула куртку поверх и отвернулась, унося с собой и остатки его тепла, и то, что всё ещё билось между ними в этой сырой тишине города.

***

Хаин толкнула тяжёлую дверь прокуратуры и вошла внутрь. Лампы горели с лёгким гудением, как всегда, слишком ярко — обнажая каждую каплю дождя на её волосах, на чужой, заведомо мужской куртке, и на красной блузке, которая теперь будто заявляла о себе слишком дерзко на фоне строгого, бездушного офиса. Впервые ей было… не важно, что скажут. Все смотрели. Кто-то — с удивлением. Кто-то — с вопросами. Кто-то — с неумелой попыткой улыбки, будто не знал, можно ли шутить. А Хаин прошла сквозь всё это, не оглядываясь. С гордо поднятой головой. Не наигранно, не демонстративно. Просто… спокойно. Прокурор Но Хаин, которую раньше знали как холодную, безупречную, безошибочную — сегодня выглядела растрёпанной, мокрой, неформальной и счастливой. Но где-то внутри, в самом дальнем и тёмном углу её грудной клетки, сжималось маленькое, испуганное «я». А если всё разрушится? А если это иллюзия? А если я не умею быть с кем-то по-настоящему? Она вспоминала, как держала его за руку под дождём. Как он смотрел на неё в машине. Как сказал, что любит. Просто и без пафоса. А в голове, несмотря на уверенную походку, будто эхом отзванивало: «Я должна разлюбить его к первому снегу…» Но было уже поздно. И она это знала. И она этому была безмерно рада. Хаин поднялась по лестнице, не дожидаясь лифта. Каждый шаг по мокрым ступеням будто счищал с неё остатки сна, но в памяти всё ещё пульсировала та сцена — чужая спальня, шелковые простыни, её обнажённое тело, дрожащие пальцы на аптечке… И он. Сон? Нет. Воспоминание. Прошлое, которое долго пыталась забыть. Прятала в складках сознания, затирала победами на работе, короткими интрижками, громкими каблуками и вечным контролем над собой. Он никогда не поворачивался к ней. Никогда не оставался. Никогда не любил. Она вспоминала ту холодную плитку под кожей, едкую панику, боль в груди, и… стыд. Ужасный, липкий стыд, как будто она сама себя предала. И потом — одиночество. Абсолютное. Сейчас всё было иначе. Вспоминая утро — не то, как проснулась в панике, а то, как Суёль молча притянул её к себе, тёплыми руками гладя по спине, — она вдруг ощутила, как что-то внутри неё медленно, но отчётливо оседает. Как будто земля под ногами стала чуть стабильнее. Он не отвернулся. Он остался. Он любит. И даже когда она вздрогнула — не из-за кошмара, а из-за прошлого, от которого ещё не успела полностью исцелиться — он не стал задавать вопросов. Просто был рядом. Хаин шагнула в свой кабинет. Закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, позволив себе закрыть глаза на секунду. Она не знала, что будет дальше. Не знала, сколько всё это продлится. И всё ещё боялась до боли, до дрожи, но в этот момент в её страхе не было одиночества. «Это не он. Это не тогда. Это не повторится.» Суёль — не он. Суёль — это что-то совсем другое. И она, пожалуй, была готова поверить в это. Хоть чуть-чуть. Хоть с натяжкой. Хоть с риском. Потому что, чёрт возьми, он стоил этого. Телефон в руке завибрировал. Она поднесла его к лицу, ожидая на экране родное «Суёль», но это был не он. Время словно замедлилась, будто все звуки в комнате вдруг приглушились, а воздуха стало меньше. Она едва дыша подошла к своему столу, чтобы опереться хотя бы обо что-то. На экране чёрными буквами светилось знакомое имя: «Мама». Она не сразу среагировала. Просто смотрела. Пальцы чуть сжались, как будто телефон начал обжигать ладонь. Мама не звонила просто так. И она сама — тоже. Никогда. Их общение последние годы напоминало бюрократию чувств: короткие, нейтральные сообщения в праздники, редкие сухие ответы на «Как ты?» и молчание, полное и тяжёлое. Звонок продолжался. Она не хотела брать трубку. Но… не могла и сбросить. Словно внутри, где-то под рёбрами, зашевелилось что-то острое и тёплое — как тревога, но родственная. Та, что возникает только перед лицом самых старых, самых сложных связей. Она глубоко вдохнула — резко, будто перед прыжком в холодную воду, — и нажала на зелёную кнопку. Поднесла телефон к уху, но не сказала ни слова. Секунда тишины. Потом в трубке прозвучал голос. — Хаин… ты можешь говорить? Спокойно. Как будто бы ничего не случилось. Как будто всё случилось. Хаин не двигалась, замерев у стола. — Говори, мама, — ответила она ровно. И в этот момент мир снова замер, затянувшись тонкой, почти невидимой паутинкой волнения. — Я снова видела тебя по телевизору, — сказала мать, не здороваясь, голос сухой, будто давно остыл. — После этого дела с тем мужчиной… адвокатом, кажется. Ты выглядела… невыспавшейся. Хаин молчала. Мама всегда выбирала странные слова. Иногда казалось, что ей просто не хватало слов, чтобы сказать что-то человеческое. — Только там и вижу тебя, — продолжила та, с лёгким, еле заметным упрёком. — Больше нигде. Хаин тяжело выдохнула, прижимая трубку к уху: — Много работы. Мне некогда приезжать. — Это я уже слышала. Не раз, — сдержанно ответила мать. Ни раздражения, ни обиды. Только отстранённость. Как будто разговор был частью давно заведённого будильника, который никто не отменял, но уже никто и не просыпался от него. — Как у тебя дела? Всё хорошо? — спросила она, и в её голосе не было заботы. Только обязанность. Протокол. — Всё нормально. Я на работе. Молчание. Мать кашлянула — негромко, но настойчиво, в горле что-то зашуршало. Хаин слышала. Но не прокомментировала. Она давно не спрашивала «Ты болеешь?», и мать давно не отвечала «Уже лучше». — У нас тоже всё нормально, — спокойно сообщила мать. — Ёнчжин учится в университете. На медсестру. Как хотела. Хаин кивнула, хотя мать этого не видела. Её младшая сестра всегда знала, чего хочет. Всегда была мягче, проще, ближе к матери. — Это… хорошо, — выдавила Хаин. Неправильная интонация. Неверные слова. Всё, как обычно. Опять кашель. Опять молчание. — Надеюсь, у тебя найдётся время навестить нас, — ровно произнесла мать. — Когда-нибудь. Хаин откинулась в кресле, взглянув на экран компьютера перед собой. — Постараюсь. Правда, работы сейчас очень много. — Конечно, — отозвалась мать. — Я понимаю. Разговор истончался, выцветал. — Пока, мама, — сказала Хаин. — Пока, Хаин, — сказала мама. Она отключилась первой. И осталась в тишине, с ощущением, что внутри неё что-то резануло — не сильно, но глубоко. Как будто в детстве, когда долго стоишь под ледяным дождём, но не можешь зайти домой. Хаин долго смотрела на чёрный экран телефона. Он всё ещё хранил тепло её руки, но казался до жути холодным. Она медленно положила его рядом с папкой с делом, и только тогда поняла, что всё это время не дышала. Звонки от матери всегда обнажали в ней что-то, чего она пыталась не замечать. Что-то, что пахло запущенной тоской. Без истерик, без рыданий — просто щемящее чувство заброшенности, будто тебя когда-то забыли на вокзале, и ты до сих пор не уверена, ждут ли тебя дома. Её отношения с матерью всегда были… официальными. Будто она — чиновница на приёме у министра. Все слова правильные. Все паузы на месте. Ни одной ошибки в тоне. Только вот — без тепла. Когда-то Хаин винила мать. Потом — себя. Потом просто решила не думать. Но сейчас, после утреннего сна, после утреннего тепла в чужой, такой родной квартиры, после приготовленного вместе ужина, после долгого взгляда на чужие фотографии, после объятий, после «я люблю тебя», сейчас это чувство стукнуло сильнее. Разница была разительной. Между тем, как должно быть, и тем, как было у неё с детства. Мать спрашивала «всё ли хорошо», но даже не слушала ответа. Она говорила про сестру, не спросив, счастлива ли ты, Хаин? В её голосе не было ни колебаний, ни беспокойства. Лишь строгая, обтекаемая фраза: «надеюсь, ты найдёшь время». Как будто она не мать, а начальница отдела в другой фирме. Хаин поняла, почему так цепляется за доброту Суёля. Потому что он смотрел на неё, как будто видел. Потому что он не уходил, даже когда она выгоняла. Потому что он кричал под дождём, чтобы она не простыла, а не потому, что так надо. Потому что он говорил «я люблю тебя», а не «надеюсь, у тебя всё хорошо». И, возможно, именно поэтому ей так страшно. Потому что он слишком тёплый. А она слишком долго жила в холоде. И когда в тебе всё замёрзло, слишком резкий огонь может обжечь. Хаин провела рукой по лицу, пытаясь сбросить туман эмоций, но пальцы предательски дрожали. «Если я к нему привяжусь… а он уйдёт?» «Если я ошибусь в нём, как ошибалась раньше?» «Если я снова останусь одна?» Но самым страшным было не это. Самым страшным было другое: «А если он — тот самый? Тот, кого я всю жизнь не могла даже представить, потому что не знала, как это — когда любят по-настоящему?» И снова в груди защемило. Она сделала глубокий вдох, поправила ворот блузки и подняла голову. Работа ждала. А мысли… они подождут. Или вернутся ночью. Как всегда. Послышался стук. После хриплого «да?» в дверном проёме появилась голова, а затем и остальное тело Намчжина. Хаин подняла глаза, и на секунду ей показалось, что его взгляд будто разглядывает её чуть внимательнее, чем обычно. Может, из-за её слегка взъерошенного вида, влажных волос или усталости под глазами, но он ничего не сказал. Только улыбнулся, как всегда по-доброму, по-своему мягко. — Доброе утро, прокурор Но, — проговорил он, чуть понизив голос, словно боялся потревожить её тишину. — Доброе, Намчжин. Что-то случилось? — Хаин убрала волосы за ухо и выпрямилась в кресле. — На самом деле… я не знаю. Только что проходил мимо кабинета Чхве Ингвана, и услышал, как он говорит, что всех прокуроров срочно собирают на совещание. Говорят — по особой важности. Но что именно — никто не в курсе. Даже Квон Сынчжун только плечами пожал. — Особой важности? — Хаин нахмурилась. — Угу, — Намчжин кивнул, затем чуть виновато добавил: — И я подумал… если вы ещё не ушли… может, пойдём вместе? Заодно и расскажете, как поживаете. Хаин чуть прищурилась, в её глазах мелькнула тень улыбки. — А ты уверен, что нас зовут обоих? Может, ты — главный фигурант? — Ну, если и фигурант — то я попрошу, чтобы вы меня защищали, — с улыбкой отчеканил Намчжин, а затем добавил более серьёзно: — Вы в порядке? Если честно… у вас сегодня вид, будто ночь была непростой. Хаин опустила глаза, быстро скрывая лёгкую вспышку замешательства. — Просто не выспалась, — отозвалась она почти шёпотом. — Пошли. Посмотрим, что там за срочность. Намчжин кивнул и отступил, пропуская её вперёд. Хаин взяла свой телефон, мельком взглянув на экран — никаких новых сообщений. От Суёля тоже. И всё равно, где-то глубоко внутри, она чувствовала, что не о нужном сейчас будет речь. Что совещание — это что-то другое. Что-то, что не сулит ничего хорошего.

***

Суёль ходил перед магнитной доской, держа в руках маркер и щёлкая пальцами в воздухе, будто пытался на слух нащупать потерянную мысль. В комнате для совещаний царила сосредоточенная тишина, прерываемая только скрипом стульев — Джисон ерзал, Кёнтэ отхлёбывал остывший кофе, Хигём сидела с прямой спиной, сосредоточенно уставившись на схему на доске, ну а другие были как сонные мухи. На доске были прикреплены фотографии, копии банковских документов, скриншоты с камер, а также жирные стрелки, синие круги и красные кресты. В центре всего — имя Хан Доён, отпрыска известного промышленного магната. Дело против него казалось железобетонным: отмывание денег через фиктивные переводы, завуалированные откаты, схемы с инвестиционными фондами. Почти всё было доказано. Почти. — Повторяю для тех, кто моргает чаще, чем соображает, — сухо бросил Суёль, останавливаясь и обводя маркером один из фрагментов схемы. — Перевод на 500 миллионов вон, зафиксированный в деле, был сделан в 23:50 с банкомата, расположенного возле здания торгового центра «Мун». — И? — буркнул Джисон, теребя ручку. — Ну, так в чём проблема? Суёль вздохнул. Он ткнул в снимок с камеры видеонаблюдения. — Вот в чём. На записи — другой человек. Молодой, в капюшоне, лицо почти не видно. Но мы точно знаем — это не Доён. Ни по комплекции, ни по походке, ни по данным распознавания лиц. И это не просто совпадение. Доён вообще ни разу не появлялся у этого банкомата. Ни за день, ни за месяц до этого. Камеры — чистые. Ни одного засвета. Охрана подтверждает — он туда даже не заходил. — Ну, может, он дал карту другу? Или водителю? — предположил Кёнтэ. — Вот и мы так думали, — продолжил Суёль. — Но дальше — интереснее. На карте стояла двухфакторная авторизация. СМС с кодом пришла на его личный номер. Телефон был включён и находился в другом районе. Локация подтверждена. Камеры тоже показывают, что он в тот момент был в клубе, с коллегами и начальством. И они все это подтверждают. — То есть… — медленно сказала Хигём, прищуриваясь, — он физически не мог сделать этот перевод. — Именно, — Суёль вздохнул и отбросил маркер. — Но перевод был. Деньги ушли. Их отследили — часть уже в офшоре. Всё ведёт к нему. Все, кроме этого одного момента. В комнате повисла тишина. Хигём нахмурилась, откинулась на спинку стула и медленно проговорила: — Кто-то инсценировал. Очень грамотно. Использовал карту, знал пароль, получил доступ к двухфакторке, либо как-то перехватил СМС… но главное — не хотел, чтобы это совпадало по времени. Специально выбрал момент, когда Доён засвечен в клубе. Типа алиби. — Угу, — Суёль кивнул. — Либо кто-то хочет его подставить… Либо наоборот — кто-то слишком хорошо его прикрывает. — Подстава или дымовая завеса? — вслух размышлял Кёнтэ. — Мы не знаем. Пока нет ни одной версии, где всё срастается. Где и алиби, и перевод, и мотив — всё в одном пазле, — сказал Суёль. — Но… если честно, — он обернулся на доску, — это уже не просто коррупция. Тут что-то другое. Он замолчал, пристально глядя в центр доски — в лицо Хан Доёна, прикреплённое к самому центру. — Нам надо копать глубже. И быстрее. Пока этот сыночек не улетел в Швейцарию. Или не оказался мертвым. Открывая дверь в переговорку, отдел постепенно рассасывался по своим местам — кто-то потянулся за кофе, кто-то уже разбирал бумажные залежи, кто-то с головой ушёл в монитор. Рабочее утро понедельника снова наступило. Суёль шёл с папкой к своему столу, вяло зевая, будто тяжесть после выходных всё ещё тянула плечи вниз. Он привычно щёлкнул замком ящика, отложил папку и уже потянулся к стулу, когда за спиной услышал: — Эй, ты вообще помнишь, что говорил, когда мы уезжали? — это был Джисон, вечно со своей дурашливой улыбкой. — Ты же вроде собирался отвезти прокурора Но домой? Суёль застыл на секунду, рука зависла в воздухе над спинкой стула. — А? — выдал он, чуть неуклюже, потом прочистил горло. — Ага. Подвёз. — Прям подвёз? Или «подвёз»? — ухмыльнулся Джисон, театрально подмигивая. — Боже, — простонала Хигём за соседним столом, — Джисон, тебе пять? — Нет, просто у меня зрение отличное. Я видел, как они уехали вместе. И как наутро никто не отвечал в чате. Особенно ты, Рю Суёль. Подозрительно. Суёль опустился в кресло, откинулся назад, скрестив руки на груди. Вот оно. Он вспоминал, как она вышла в дождь, как он накрыл её своей кофтой, как она потом спала у него под боком, закутавшись в одеяло, будто это была самая естественная вещь в мире. Он вспомнил, как сам сказал ей, что любит её. Без драм, без лирики — просто честно. А она… она не ответила. И всё же осталась. — Подвёз, — тихо сказал он, не глядя на них. — Всё нормально. — Ну да, — сказал Кёнтэ с подтекстом. — Я бы тоже не жаловался, если бы меня такой полицейский «по пути» домой подбрасывал. Она что-то говорила? — Перестань, — бросила Хигём с соседнего стола. Её голос был деловой, но взгляд — внимательный. Суёль хмыкнул, откидываясь на спинку кресла. Он чувствовал, как напряжение поднимается где-то под рёбрами, совсем не из-за подколов. Просто вопрос остался без ответа. Он признался — честно, без ожиданий. Не потому, что хотел что-то взамен, а потому что не мог больше молчать. Но теперь… Что теперь? Он не знал, как себя вести. Не знал, рассказывать ли об этом другим. Они теперь встречаются? Или… ещё нет? Считать ли, что если она осталась у него дома и осталась в его жизни — то всё, она с ним? Или это было минутой слабости, бурей чувств, и она может в любой момент отгородиться снова? Он потерялся в этом между. В этом «почти». Говорить или не говорить? Он же сам ей говорил, что любит. Но она… ничего не ответила. Хотя осталась. Хотя смотрела на него так, будто что-то в ней действительно чувствовало что-то подобное. Но он же не спросил прямо: «А теперь мы встречаемся?» Он же не подросток, чёрт побери. Хотя сейчас чувствовал себя именно так. И вообще… Разве у него есть право решать это за двоих? Это ведь не просто статус. Это — «они». А «они» — вещь хрупкая. Особенно сейчас, когда всё ещё тонко, ещё шатко. Он перевёл взгляд на экран компьютера, будто там есть ответ, и только спустя несколько секунд, чуть замявшись, пробормотал: — Ничего. Простая фраза. Слишком будничная. Но для него — целая преграда между тем, что он чувствует, и тем, что имеет право сейчас сказать. В комнате снова повисли рабочие звуки. Кто-то чиркал ручкой, кто-то что-то искал в бумагах. Снова вспомнились её губы, её руки, её дыхание. И то, как она ушла утром, не ответив взаимно, но глядя на него так, будто и не нужно было слов. Он сидел, чувствуя, как в груди глухо стучит непонятная тревога. Потому что она не сказала «люблю». Потому что он не спросил: «ты теперь моя?» Потому что сам до конца не знал, кто они друг другу. Но знал — она для него всё. В отдел, как всегда без стука, резко заглянул молодой ассистент, по голосу всё ещё хрипловатый от недосыпа: — Капитан Рю, — сказал он, морщась, будто передавал дурную весть. — Вас срочно вызывает комиссар. Очень срочно. Суёль прикрыл глаза, стиснув челюсть. — Конечно вызывает, — проворчал он и шумно выдохнул. — Чего ещё от меня нужно… Остальные в отделе переглянулись. Джисон покачал головой, мол, держись, брат, Кёнтэ театрально перекрестился, а Хигём и вовсе сделала вид, что не услышала — слишком сосредоточенно листала документы, но явно слушала всё. Суёль поднялся, лениво отряхнув форму, и неторопливо направился по коридору. Кабинет комиссара Чона встретил его тишиной, запахом чая и кислой миной его владельца. Комиссар сидел в своём кожаном кресле, сцепив руки перед собой. Лицо было напряжённое, губы — ещё более утиные, чем обычно, и в глазах что-то нехорошее уже металось по сторонам. — Капитан Рю, — сказал он хрипло, не удосужившись даже предложить сесть. — У нас проблемы. Суёль кивнул, но не сказал ни слова. Он уже знал, что дальше будет плохая новость. — Только что наши источники подтвердили, что семья Хана Доёна приобрела ему билет на вечерний рейс в Таиланд. Через сторонние сайты, мимо основных систем бронирования. Думают, что мы тупые. — Хм, — вырвалось у Суёля, и это был самый мягкий комментарий, на который он был способен. — Это значит, — продолжал комиссар, повысив голос, — что у нас есть меньше суток, чтобы либо окончательно доказать его вину, либо… упустить его к чёртовой матери. Суёль стиснул зубы. Комиссар продолжил: — Мы не можем действовать напрямую без ордера, а ордер не подпишут без привязки к банкомату. Или чего-то на том уровне. Всё, что у нас есть — это почти. А «почти» в суде — это ровно ничего. Поэтому… Он замолчал, прищурился. — …поэтому сегодня вечером вы должны быть готовы. Если всё сложится, как мы планируем, будет выезд на задержание. Прямо к черту на кулички, если потребуется. — Принято, — кивнул Суёль, голос был ровный, но внутри что-то заныло. Вечер. Обещание. Свидание. — Если вы хотите видеть его за решёткой, капитан, — комиссар наклонился чуть ближе, — то вы обязаны раскопать то самое. Что-то, что покажет: Хан Доён либо сам переводил деньги, либо заставил кого-то подставить его. Потому что если нет… Завтра утром он будет пить кокосовую воду под пальмой. А вы будете писать объяснительную. Суёль кивнул снова. Он не мог позволить, чтобы всё развалилось. Ни дело. Ни сегодняшний вечер. Ни всё остальное.

***

Хаин шагнула в просторный совещательный зал прокуратуры — под потолком глухо гудели лампы дневного света, почти все ряды стульев были заняты, а в воздухе чувствовалось общее подвешенное состояние. На входе её встретил Чхве Ингван — приятный, всегда аккуратно одетый, он держался строго и непреклонно, но сегодня в его взгляде сквозила та же холодная настороженность, что всегда была скрыта за вежливой оболочкой. — Прокурор Но, — произнёс он с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Голос его был громче, чем обычно, и формален. — Рад, что вы добрались. Спасибо, прокурор О, что сопроводили её, — он кивнул в сторону Намчжина, стоящего рядом. — А то я уже собирался направить за вами кого-то. Намчжин слегка покраснел и опустил взгляд: — Ничего страшного, старший прокурор. Просто проходил мимо. — Прекрасно. Займите место, пожалуйста. А вы, прокурор Но… задержитесь на минуту. Намчжин, оглянувшись, неуверенно ушёл в зал и сел ближе к краю, а Хаин осталась рядом с Ингваном. Он подошёл на полшага ближе, понизив голос — теперь его слова звучали почти ласково, но в них всё равно чувствовался тот же вечный, обволакивающий контроль. — Вы хорошо выглядите, Хаин. Лучше, чем ожидал. Хотя… — он чуть склонил голову, — говорят, вчера у вас был выезд за город? Хаин слегка приподняла подбородок. — Небольшой. Личный. — Конечно. Я не вмешиваюсь. — Он улыбнулся чуть шире, мол, не моё дело, но я интересуюсь. — Я хотел спросить, готовы ли вы полностью вернуться в привычный ритм. Я… хотел бы дать вам новое дело. Оно очень серьёзное. Будет много давления. Возможно, даже в вашей адрес. Я должен быть уверен, что вы в форме. Она помедлила, словно что-то внутри неё на секунду сжалось, но затем кивнула, глядя ему прямо в глаза: — Я справлюсь, старший прокурор. — Надеюсь, — сказал он медленно. — Потому что у нас может не быть второго шанса. И вы знаете, как больно бывает, когда кто-то подводит. Он сделал шаг в сторону, давая ей пройти в зал. Хаин, не отвечая, прошла мимо него и села на своё место. На коже всё ещё ощущалась его тень. В зале, наполненном прокурорами, помощниками, следователями и аналитиками, повисла глухая тишина. Все сидели с ровными спинами и выжидали, когда Чхве Ингван закончит вступительное слово. Он говорил, как всегда, спокойно, уверенно и как будто тепло — искусно создавая атмосферу сплочённости, доверия, общей цели. Но все, кто работал с ним достаточно долго, знали: всё ободряющее звучит при всех, всё опасное — за закрытой дверью. — …Мы с вами прожили сложные месяцы, — продолжал он, опираясь руками о трибуну. — Давление сверху, общественное мнение, внутренние утечки. Но прокуратура выдержала. Благодаря вам. — Он бросил взгляд в зал, короткий, холодный. — Особенно тем, кто не сбился с пути, даже когда всё казалось безнадёжным. Он назвал несколько имён — фамилии прокуроров, которые справились с делами средней сложности, упомянул пару аналитиков, получивших благодарности от начальства. Кто-то даже тихо улыбнулся, кто-то кивнул. А затем Ингван поднял руку, жестом прося всех сосредоточиться: — Но теперь мы подходим к самой важной части. — Его голос чуть понизился, но от этого стал только весомее. — Давайте по-честному: кто из вас слышал о громком деле Кан До Юна? Почти весь зал поднял руки. Некоторые переглянулись между собой. Ингван кивнул, как будто это было ожидаемо. — Тогда вы знаете, насколько это было грязное, сложное, запутанное расследование. И как высоко ставки стояли. Общественный резонанс, вмешательство СМИ, давление сверху, неоправданный арест… — Он выдержал паузу. — А теперь я попрошу прокурора Но Хаин пройти вперёд. Хаин подняла взгляд, не меняясь в лице. Чуть сдвинула стул, встала и спокойно, с той самой безукоризненной осанкой, вышла в центр. Неуверенность вспыхнула внутри лишь на миг — почти неощутимо, скрытая за профессиональной маской. Она не знала, зачем её вызвали, и была к этому не готова, но никто в зале не заметил ни тени сомнения. Ингван повернулся к ней. Его голос стал мягче, но не потерял уверенности. — Именно прокурор Но Хаин довела это дело до конца. Именно она, несмотря на угрозы, провокации, внутреннюю нестабильность системы, смогла не только доказать вину, но и сохранить честь прокуратуры. Я хочу, чтобы вы знали: на её счету нет ни одного проигранного дела. Ни одного. — Он сделал паузу. — А в нашем ведомстве такие показатели — редкость. Хаин осталась неподвижна, чуть опустив подбородок. Она любила такие речи, и любила быть в центре внимания. Только сейчас… это ощущалось неправильно. Но отступать было нельзя. — Именно поэтому, — продолжил Ингван, — я считаю её самым перспективным сотрудником среди всего прокурорского корпуса. И с учётом того, что в ближайшее время я официально вступаю на пост Главы окружной прокуратуры… — В зале переглянулись. Некоторые зашептались. — Моё нынешнее место, место старшего прокурора, будет вакантно. Ингван сделал шаг к Хаин. — И я хочу, чтобы его заняла именно она. На мгновение все замерли. Затем — еле слышные перешёптывания, удивлённые взгляды, напряжённая тишина. Кто-то выпрямился в спинке, кто-то слегка нахмурился. В глазах Намчжина промелькнуло восторженное восхищение. А Хаин… Хаин стояла, будто услышала не похвалу, а приговор. Слова Ингвана опустились на неё тяжелее, чем она ожидала. Это должно было быть триумфом. Победой. Тем, к чему она так долго шла. Но почему тогда внутри был… холод? Ингван всё ещё смотрел на неё — с гордостью, с демонстративной теплотой. А в зале звучали осторожные аплодисменты. Хаин стояла в центре зала, под светом верхних ламп, как под хирургическим скальпелем — вся на виду. Вокруг замерли коллеги, кто с восхищением, кто с любопытством, кто с плохо скрытым недоверием. А перед ней — Чхве Ингван, улыбающийся ровно настолько, чтобы скрыть за вежливостью что-то роднее. — Прокурор Но, — мягко сказал он, повернувшись к залу, а затем снова к ней. — Думаю, коллегам будет приятно услышать от вас пару слов. Хаин на долю секунды задержала дыхание. Её лицо оставалось безупречно спокойным, взгляд прямым. Она сделала шаг вперёд, убрала руки за спину — жест привычный, контролирующий. — Благодарю, — произнесла она чётко, сдержанно. — Не уверена, что умею произносить подобные речи, — она скользнула взглядом по Ингвану, — но постараюсь. В зале стало ещё тише. — Я пришла в прокуратуру с ясной целью. Изначально — ради амбиций. Ради стремления доказать, что могу быть лучшей. Мне казалось, что этого достаточно. Побеждать, расти, заслуживать. Кто-то за её спиной чуть привстал. Кто-то замер, будто услышав впервые нечто личное в её голосе. — Но со временем я поняла, — продолжила она, — что настоящая ценность нашей профессии не в статистике, не в славе и даже не в победах. А в ответственности. В умении видеть не просто дело — а человека. Видеть не цифру — а последствия. Порой это требует… слишком многого. Она чуть сжала пальцы за спиной, голос всё ещё звучал спокойно. — Спасибо за доверие. Я приму это предложение, если оно действительно официально. Но только при одном условии. Я продолжу делать свою работу так, как считаю правильным. Без игр, без компромиссов, без политических акцентов. В зале кто-то шумно втянул воздух. Такие слова редко произносили вслух, особенно в присутствии будущего Главы. Но Ингван продолжал улыбаться. Будто всё шло так, как надо. Хаин опустила голову в знак благодарности и отошла назад, словно отыграв сцену. В груди у неё билось странное чувство. Не гордость. И не радость. А что-то, что тревожило сильнее всего: ощущение, что всё идёт не туда, куда должно. «Ты достигла цели. Так почему же не рада?» Народу в зале стало заметно меньше, шум стихал. Совещание официально завершилось, и прокуроры, деловито шурша бумагами и кожаными папками, стали расходиться по своим кабинетам. Некоторые задерживались у дверей, бросая в сторону Хаин взгляды — кто искренне уважительные, кто вымеренно вежливые, кто оценивающие. Она стояла у стены недалеко от выхода, прямая, как всегда, но на лице ни тени эмоций. Ожидала Ингвана. Или, возможно, просто не хотела уходить первой. — Старший прокурор Но! — раздалось рядом восторженно. Хаин даже не успела обернуться — к ней уже подлетел Намчжин. Он буквально светился — излишне оживлённый, как подросток, чью команду только что объявили победителем. — Вы видели? Слышали? — тараторил он. — Я сидел рядом с прокурором Квоном, он даже приподнялся, когда вы вышли! Я чуть не подпрыгнул на месте! Хаин слегка приподняла бровь. — Ты будто радуешься сильнее, чем я. — Так это же… это же вы! — сказал он, опустив голос. — Но Хаин! Старший прокурор! Вы даже не представляете, как это вдохновляет! Серьёзно! Хаин впервые за последние минуты позволила себе легкую улыбку. — Намчжин, ты преувеличиваешь. — Нет, правда. Если кто и заслужил это, так это вы. Я… я рад, что всё-таки оказался рядом, когда вас объявили. Это как… как быть свидетелем чего-то важного. Он внезапно стал немного неловким, опустил глаза, будто боялся, что сорвётся на восторженный монолог. — Спасибо, Намчжин, — мягко сказала Хаин. — Иди. У тебя ведь наверняка дела. — Да, да. Конечно. Просто… если что, я здесь. Всегда, — добавил он чуть тише и побежал к выходу, оглядываясь через плечо. Хаин снова осталась одна у стены. Шум окончательно стих. Мимо проходили сотрудники, теперь — её подчинённые. Кто-то кивнул, кто-то бросил быстрое «Поздравляю», кто-то просто сделал полупоклон, как того требовал этикет. Внутри неё снова зарождалась странная пустота. Вроде бы всё, чего хотела. Всё, к чему шла. Но почему-то от всего этого внутри становилось не легче. Ингван вышел из зала последним — его шаги были, как всегда, уверенные и выверенные, несмотря на трость под рукой, а спина прямая до идеальности. Хаин мягко отделилась от стены и пошла рядом, их шаги по коридору звучали глухо и размеренно. — Вы не обязаны были выносить это на всеобщее обозрение, — проговорила она негромко, не глядя на него. Ингван даже не повернул головы. — Напротив, был обязан. Всё должно быть по достоинству. И формально, и символически. Особенно… — он задержал паузу, прищурившись. — …когда ты приходишь на работу в красной блузке. Хаин едва заметно повела плечом, будто его слова задели чуть глубже, чем он имел в виду. — Я пришла работать, а не наряжаться, — ответила она спокойно. — Уверен, — усмехнулся он, — но ты не глупая. Знаешь, что всё имеет значение, — он обернулся к ней впервые за весь разговор. — Документы готовы. Поднимешься ко мне — подпишешь. Через пятнадцать минут, не позже. А потом можешь быть свободна. Он уже отвернулся, сделал ещё несколько шагов по коридору и, не оборачиваясь, добавил: — Отмечай. Ты это заслужила, старший прокурор Но. Он ушёл, а она осталась стоять. Словно её вытолкнули из собственного тела. Всё звучало разумно, правильно, даже лестно. Но от этого признания и повышения почему-то не становилось светлее. Пятнадцать минут — и её жизнь изменится ещё раз. А внутри — только пустота и звон, словно всё происходящее было с кем-то другим.

***

Суёль стоял у магнитной доски в центре отдела, одна рука сжимала маркер, другая машинально крутила крышку от бутылки воды. Воздух в комнате был плотный — не от жары, а от концентрации внимания. Вокруг него — Хигём, Кёнтэ, Джисон, несколько младших офицеров. Никто не шутил. На доске была хаотичная паутина стрелок, выписанные имена, даты, номера транзакций, скриншоты с камер. — Повторю ещё раз, — сказал Суёль, указывая маркером. — Перевод был совершен в 23:50 с банкомата у торгового центра. Камеры с улицы, с парковки и изнутри не зафиксировали приближение Хана. Он там не появлялся. Более того — в это время он находился на корпоративе в часе езды отсюда. Доказательства железобетонные. Кёнтэ хмыкнул, глядя на доску: — Тогда либо он телепортировался, либо кто-то сделал перевод за него. — Или, — вмешалась Хигём, — у него был заранее подготовленный план. Ложное алиби, фальсификация времени, манипуляция записями. Они богаты. У них есть способы. — Окей, — кивнул Джисон. — А кто мог быть его «рукой»? Кто подошёл к банкомату? Суёль сдвинул нижнюю губу и кивнул Кёнтэ, который в ту же секунду вытащил распечатку фотографий: — Это все, кто подошёл к банкомату с 23:35 до 23:50. Среди них — один парень в бейсболке и маске, одетый в чёрное. Обычные камеры лица не поймали. Но мы запросили доступ к платным парковкам поблизости. Есть шанс, что автомобиль его выдал. Суёль подошёл к фотографиям, склонился. — Вот этот… — он ткнул пальцем в одного. — В руках пакет из бутика, а из-под куртки видна часть рубашки. Бренд, между прочим. Хигём? — Уже проверяю бутики в том районе, — она коротко кивнула. — Если повезёт, найдём чек или запись с камер. Но, Суёль… Он обернулся. — Хан уже наверняка пакует чемоданы. Если мы не найдём, как пробить его алиби до вечера, будет поздно. Суёль выдохнул и провёл рукой по лицу. — Тогда давайте копать быстрее. Он не уедет, — он повернулся к команде, глаза загорелись. — Проверить номер машины этого мужика. Поднять биллинг его телефона. Взять выписки со счёта. Узнать, где он был весь день. И, чёрт возьми, пробить каждого, кто был на том корпоративе вместе с Ханом. Джисон хмыкнул: — Пахнет сжатием сроков. — Пахнет тем, что кто-то думает, будто бабки и связи — билет на самолёт и на свободу. Но не в этот раз. Суёль повернулся обратно к доске. Он знал, что у них мало времени. Но был уверен: если копнуть глубже — кто-то где-то уже оставил след. А он — найдёт его. Он больше не стоял на месте. Шагал от одного стола к другому, проверяя промежуточные данные. Его команда работала быстро — у них было меньше шести часов до предполагаемого вылета Хан Доёна. — У нас кое-что есть, — сказал Кёнтэ, прижимая трубку плечом и одновременно щёлкая мышкой. — Мужчина в чёрном — тот, что около банкомата — выехал с парковки через восемь минут после перевода. Машина — седан, зарегистрирован на некоего У Чонгина. Мы пробили его: нетрудоустроенный, но… — Кёнтэ щёлкнул по монитору, — с прошлым. Был задержан за участие в подставных сделках. Никаких официальных связей с Ханом, но… — Но таких и подбирают, — вставила Хигём, подходя с папкой в руках. — А я, между прочим, нашла бутик. Пакет тот самый. Вещь покупалась по карте, и знаете на чьё имя? Суёль поднял голову. — На имя матери Хан Доёна, — сказала она и подняла брови. — Оплачивала личным счётом. Возможно, даже не поняла, кому дала карту. Или знала. Суёль схватил маркер и снова повернулся к доске. — Значит, у нас есть исполнитель — У Чонгин. И косвенная связь — карта матери. Это уже что-то. Где он сейчас? — Последний сигнал с телефона был час назад — район Ёнсан. Мы передали запрос в ближайший патруль, — доложил Джисон. — А камеры наблюдения с корпоратива? — напомнил Суёль, отступая от доски. — Здесь! — Хигём открыла планшет и повернула экран. — Вот он. Хан сидит за столом, но в 23:30 он выходит… и пропадает ровно на двадцать минут. Он возвращается как раз в 23:50. До этого он якобы не отходил. — А вот и дыра в алиби, — тихо сказал Суёль. — Двадцать минут — именно то время, за которое можно отъехать до банкомата, дождаться перевода, выждать — и вернуться. Особенно если перевод осуществляет другой. Он поднял глаза. Команда уже смотрела на него с напряжённой готовностью. — Делаем так. — Его голос стал жёстким. — Кёнтэ, продолжай с господином У. Вытащить его любой ценой. Хигём, узнай, были ли ещё переводы с той карты и кто их снимал. Джисон — свяжись с прокуратурой. Нам нужен прокурор для ордера на задержание. Срочно. — А ты? — спросил Джисон, вставая. — Я еду к матери Доёна, — сказал Суёль. — Если кто и сдаст пацана — то либо он сам, либо та, кто всегда всё за него покрывала. Он схватил куртку и выбежал в коридор, в голове молотком стучала мысль: Они не уедут. Ни за что. Он не поедет на грёбанный захват. У него вечером свидание.

***

Здание, где работала мать Хан Доёна, располагалось в престижном районе — высокое, сверкающее стеклом, с пропускной системой, где каждый охранник будто знал, кто достоин входа, а кто — нет. Суёль ворвался в вестибюль, всё ещё в пиджаке и рубашке без галстука, удостоверением в руках и серьезным настроем. Он мгновенно поймал на себе пару осуждающих взглядов. — Капитан Рю Суёль. Мне нужно поговорить с госпожой Хан Ёнми, — резко сказал он на ресепшене, не снижая темпа дыхания. — Простите, но без предварительной… — начала женщина, но замерла, увидев его удостоверение, уже открытое в руке. Его глаза не оставляли ей шанса спорить. — Это срочно. Государственное дело. Через пару минут он уже стоял в просторном офисе на двадцать первом этаже. Панорамные окна, дорогие парфюмы, роскошный минимализм — и в центре этого мира сидела она, мать Доёна. Хан Ёнми подняла на него глаза, не вставая. Женщина была в бледно-голубом костюме, безупречно собранная, с той самой уверенностью, с которой защищают свой мир, даже если он рушится. — Капитан Рю, — сказала она спокойно, без удивления. — Не думала, что полиция ко мне заявится. Садитесь, если вам есть что сказать. — Я не для светской беседы, — холодно ответил Суёль, оставаясь стоять. — Вам известно, что на вашего сына готовится задержание? — Моему сыну предъявляют бездоказательные обвинения, — она чуть склонила голову. — Насколько мне известно, у него железное алиби. — Оно уже лопнуло. Как и ваш фасад. — Суёль положил перед ней распечатку. — Эта покупка оплачена с вашей карты. А вот камера, где ваш сын передаёт пакет тому, кто потом снимает деньги. Хан Ёнми на долю секунды замерла. Не так, чтобы выдать себя, но Суёль заметил — она знала. И не впервые что-то покрывает. — Это ваша карта, госпожа Хан? — резко спросил он. — Вы давали её сыну? — Я… — она сделала глубокий вдох, вновь собрав лицо в маску. — Я не помню. Мой сын часто пользуется моими вещами. Но он взрослый человек. Я не вмешиваюсь в его расходы. — Не вмешиваетесь? Или прикрываете? — Суёль не отводил взгляда. — Он вылетает сегодня вечером. Или вы об этом тоже не знали? Она отвернулась к окну. Пальцы на столе дрожали совсем чуть-чуть. — Я не комментирую личную жизнь моего сына, — сказала она ровно. — Если он нарушил закон — пусть отвечает. — Надеюсь, вы готовы сказать то же самое, когда его арестуют прямо в зале ожидания международных вылетов, — бросил Суёль и повернулся к выходу. — Вам бы лучше позвонить ему. Пока не поздно. Когда дверь захлопнулась за его спиной, в комнате осталось лишь шелестящее напряжение. Суёль шёл по коридору быстро, резко, уже вытаскивая телефон, чтобы связаться с Джисоном. — Подтвердите: билеты на вечер всё ещё действительны? Хорошо. Ордер готов? Отлично. Группа выезда в аэропорт — через час. Быстрее. Он прижал трубку к уху, глядя в мутное небо за окнами. Теперь не отмажется. Ни он, ни его мать. Телефон вновь зазвонил, вырывая Суёля из череды срочных мыслей и рабочих задач. Он взглянул на экран — «Хаин». Его лицо моментально смягчилось, будто резкий порыв ветра внезапно сменился тёплым бризом. — Алло? — он ответил сразу, не скрывая улыбки. — Привет, — в голосе Хаин было что-то спокойное, даже немного… нежное. — Я только вышла из прокуратуры. — Что-то случилось? — он тут же напрягся. — Нет, наоборот. — Пауза. — Меня повысили. — Что?.. Правда? — Ингван лично объявил об этом. Теперь я старший прокурор, — Хаин говорила ровно, сдержанно, но Суёль уже знал её достаточно хорошо, чтобы услышать, как сильно внутри неё всё кипит. — Ты заслужила. На все сто. Я горжусь тобой, прокурор Но, — он ухмыльнулся, подчеркивая последнее. — Точнее, старший прокурор Но. — Меня даже отпустили домой, представляешь? — продолжала она, и теперь в её голосе мелькала улыбка. — Сейчас еду переодеваться. Честно говоря, у меня какое-то… странное настроение. — Какое? — Слишком светлое. Немного тревожное. Я просто… хочу уже быть рядом с тобой. Потому что рядом с тобой всегда спокойно. — Она вдруг сказала это, и на мгновение повисла пауза. Затем, быстро, как будто спохватившись: — Прости, это прозвучало глупо. — Нет. Это прозвучало… — Суёль замолчал. — Это прозвучало как нечто, что я буду вспоминать весь день. И как что-то, что хочу услышать ещё раз. — Тогда, может, скажу лично? — с лёгкой усмешкой в голосе. — Договорились. Но я, возможно, задержусь — у нас наклёвывается выездное задержание. Постараюсь приехать к восьми, ладно? — Хорошо. Только, если что, напиши. — Обязательно. И… — он замялся, — береги себя, ладно? — Ты тоже. Пока, Суёль. — Пока, Хаин. Он отключился, на мгновение задерживая палец на экране. Его лицо всё ещё было мягким, почти беззащитным. Он ещё не успел убрать телефон, как… — Ну надо же. Прям как из романтической драмы. Суёль вздрогнул. Это голос он знал лучше, чем хотел бы. Голос, который звучал не в ушах, а в голове. — Кей, — устало выдохнул он, — давно не появлялся. Он стоял рядом, глядя на него так, как смотрят зрители на безмозглых персонажей в кино. — Я ждал. Ждал, когда ты решишь рассказать мне. Знаешь… о том, что у тебя теперь девушка. Суёль закатил глаза и пошёл дальше, будто мог убежать от присутствия внутри собственной головы. — Не начинай. — Ты ей сказал, что любишь? А себе? Ты понимаешь, во что вляпался? Ты даже мне ничего не сказал. — Может, потому что ты не даёшь нормальной личной жизни? — Потому что я защищаю тебя, придурок. А ты впускаешь её слишком близко. Слишком быстро. Ты уверен, что она останется, когда ты не один, когда я — часть тебя? Суёль замер. — Я… не знаю. Но хочу верить. Она… не такая. — Все они «не такие». Пока не становится слишком тяжело. — Заткнись. — Я не заткнусь, Суёль. Я просто не хочу, чтобы ты снова развалился. А ты уже начал. Говоришь «я тебя люблю» так легко, будто не в этом весь твой страх. — Не тебе судить. Не тебе. Суёль вдохнул через нос, сильно, будто пытаясь оттолкнуть Кея воздухом. Он продолжил идти, лицо снова стало напряжённым, собранным. Он вспомнил голос Хаин — «рядом с тобой всегда спокойно» — и это стало спасением. Он выдохнул. — Я справлюсь. С тобой или без тебя, Кей. Рядом стало тихо. Пока что.

***

Хаин стояла посреди своей спальни, на ней было только бельё и один носок — второй, кажется, исчез в пылу гардеробной битвы. На кровати лежали десятки вариантов: строгие платья, смелые блузки, брюки с идеальной посадкой, юбки с разной степенью допустимой откровенности. Комната напоминала поле боя после модного шторма — и в этом был определённый смысл. Она вздохнула, подойдя к зеркалу в полный рост. На ней было светло-бежевое платье-футляр с открытой линией плеч, которое подчёркивало ключицы и изгиб талии. Стильно. Идеально сидит. Но… слишком строго? Сняв его, она бросила его на кресло, тут же натягивая тёмно-синюю шёлковую блузку с аккуратной вышивкой у воротника. Заправила в чёрную юбку с запахом. Взгляд в зеркало — слишком по-рабочему. Она нахмурилась, потянулась к следующей вещи. Теперь — красное платье. Слишком смелое. Или идеально смелое?.. Она повертится у зеркала, затем слабо усмехнулась самой себе. — Нет, я же не собираюсь его… соблазнять, — хотя, признаться, в этой мысли было что-то интригующее. Она остановилась, задумчиво глядя на отражение. В голове мелькала фраза Суёля: «Я люблю тебя. Как Рю Суёль может любить Но Хаин.» Уголки губ дёрнулись. Было страшно, волнительно, но где-то глубоко под всем этим разрасталось нечто другое. Восторг? Она снова пошла к шкафу, вытащив длинную юбку насыщенного бордового цвета и мягкий серый свитер с лёгким V-образным вырезом. Ткань приятно скользнула по коже. Она собрала волосы в низкий пучок, оставив пару прядей свободно обрамлять лицо. Макияж — как надо. Хаин встала прямо. Взгляд в зеркало. Да. Женственная. Элегантная. Уверенная. Она медленно улыбнулась, почти застенчиво. Всё это всё ещё казалось новым. Хаин давно не готовилась к свиданию всерьёз. Настоящему свиданию, не деловому ужину, не вынужденной встрече с коллегой, не мимолётному флирту после победы в суде, а к вечеру, к которому хочется готовиться. Каждое её движение было уверенно, но внутри — дрожь. Тихое, трепещущее ожидание. Радость и страх одновременно. Она стояла в ванной, волосы аккуратно убраны под полотенце, а кожа всё ещё пахла паром и нежным гелем с ароматом белого чая. На полке перед ней стояло несколько флаконов духов, но рука тянулась к одному — лёгкому, прозрачному, с ненавязчивыми нотами табака и ванили. Она знала, что Суёлю он понравится. Подойдя к комоду, Хаин открыла нижний ящик. Там лежало аккуратное бельё — не то, что выбирают для комфорта, а то, что носят, когда хочется быть не просто красивой, а особенной. Она выбрала комплект нежно-графитового цвета, с тонкой вышивкой и почти невесомой тканью. Элегантный, сдержанный, но в этом была своя чувственность. Не в лоб. Не кричаще. Но он бы заметил. Она почувствовала, как сердце немного ускоряет ритм, когда надела его. Затем — одежда. Юбка ложилась по бёдрам так, будто была сшита под неё. Свитер — мягкий, уютный, подчёркивал ключицы и создавал контраст между закрытым и хрупким. Украшения — тонкие серьги, изящное кольцо, часы. Всё было подобрано безукоризненно, но ничего не выбивалось. На кровати уже лежала её сумочка. Хаин привычным движением сложила в неё кошелёк, документы, тонкий флакон духов, пудру, салфетки, компактный флакон с антисептиком, складную щётку для волос, и… на секунду замерла. Потом добавила туда жвачку с мятным вкусом. Сама не знала зачем. Просто… надо. Перед самым выходом она подошла к зеркалу. Последний взгляд. Всё на месте. Она вдохнула, выдохнула. Улыбнулась себе — осторожно, будто ещё не до конца верила в происходящее. Сегодня она была не прокурором. Не чьей-то дочерью. Не просто сильной и холодной женщиной, к которой не подступиться. Сегодня она была женщиной, которая хочет быть рядом с мужчиной. И это было прекрасно. Она стояла внизу, у входа в здание, возле главной двери, глядя в отражение города. Такси ещё не подъехало, и это было редкое мгновение тишины. Холодный воздух касался шеи под тонким свитером, и в этом щемящем ощущении — было что-то ясное, будто сама реальность касалась её пальцев. Хаин обхватила себя руками, будто не от холода, а от… пустоты внутри, которую вдруг осознала. Сегодня был очень долгий день, и он ещё не закончился. Повышение, звонок от матери, взгляд Ингвана, молчаливое одобрение коллег, и… он. Суёль. Она будто не принадлежала себе. Сегодня её звали вперёд. Назначение. Место у власти. Ответственность. Всё, о чём она мечтала — вот оно. Но в груди почему-то не было того сладкого вкуса победы. Не было триумфа. Только… Только тишина. А ведь она когда-то была такой амбициозной. Чёткой, несгибаемой. Прокурор Но Хаин. С безупречной репутацией. С правильной походкой и резким языком. С ядовитым взглядом и хрупкой шеей, которую никто не осмеливался обвить. И вот она здесь. В красивом белье. В мягком свитере. С духами, которые нравятся ему. Она ждёт машину, чтобы поехать на свидание. Она даже не может вспомнить, как всё это стало возможным. Как это начало происходить. Может, прокурора Но никогда и не было? Может, всё это время она просто строила из себя кого-то, кем хотела казаться, а не была на самом деле? Может, всё, что она считала собой — было реакцией? Щитом? Её мама всегда говорила: «Ты родилась не для того, чтобы быть слабой». Но Хаин вдруг подумала: а может, я родилась для того, чтобы быть живой? Она прижала сумочку к себе, задумчиво глядя в сторону улицы. Вдалеке уже мигал огонёк такси. И вдруг ей стало немного легче. Немного тише. Потому что, может быть, прокурор Но и правда отступила. А на её место вышла… она. Просто она. Женщина, которая шла на свидание. С дрожью. С ожиданием. С уязвимостью. И с любовью.

***

— Что значит: «по спискам не проходите»? — Суёль уже в третий раз медленно, отчётливо и очень злобно выговаривал слова, будто разговаривал с особо капризным ребёнком. Или… с сотрудником аэропорта. — У нас ордер! — Сэр, я всё понимаю, но тут международная зона. А вы… вы, ну… вы же не… спецназ. — А я и не спецназ. Я хуже, — процедил Суёль, размахивая удостоверением. — И если вы меня не впустите, я устрою вам такой досмотр, что вы сами себя забудете. — Это угроза? — Это обещание, — вставила Хигём, которая стояла за его спиной с выражением глубокой скуки и усталости. Они уже почти протиснулись через стеклянные ворота, когда Кёнтэ, с рюкзаком и в гражданской одежде мальчика-скаута, прошептал: — А я думал, у нас тут будет ловкий шпионский захват… маскировка… переодевание под туристов… — Заткнись, — одновременно сказали Суёль и Джисон. Наконец охрана нехотя отступила, пропустив их внутрь. — Спасибо за сотрудничество, — вежливо кивнул Суёль. — Надеюсь, у вас отменят отпуск. Хигём фыркнула. — Ты такой обаятельный, когда злишься. — Да? А ещё обаятельнее, когда задерживаю богачей, пытающихся сбежать из страны. — А потом ты поедешь на встречу? — тихо поддел Джисон. — Угу. Если не уроню лицо в грязь до этого. — С твоими-то кроссовками — шанс велик. — Я слышу всё, что ты говоришь, Джисон. — Я этого и добивался. Они прошли на территорию терминала. Суёль проверил часы. Времени оставалось не так много, но вполне достаточно, если никто не начнёт бегать по залу с чемоданом и кричать «это всё ложь!». Хотя зная ситуацию Хана… вполне возможно. — Хигём, ты направо. Кёнтэ, бери стойку регистрации. — А мне что? — Джисон подтянул рюкзак. — Не мешай мне выглядеть круто, когда я его задержу. — Тогда… удачи. Тебе она явно потребуется. — Он должен быть здесь, — тихо сказал Суёль, поджав губы и вглядываясь в экран телефона, где была фотография Доёна. — Вылет через двадцать минут. Мы знаем гейт, знаем номер билета. Где, чёрт возьми, он? — Может, уже прошёл досмотр? — предположил Джисон, — хотя камеры молчат. Ни одна не зафиксировала его лицо. — Я проверила все коридоры от паркинга до терминала, — доложила Хигём, подходя быстрым шагом, — ни на одном снимке нет. Даже если он надел парик и очки — его походку бы выдало. А у него походка, как у избалованной выдры. — Это была метафора? — Кёнтэ с любопытством взглянул на неё. — Нет. Я серьезно. — Может, он прошёл через другой вход? — снова вмешался Джисон. — У него не дипломатический паспорт, не спецпропуск, он не может просто… испариться, — зло выдохнул Суёль. — Тогда куда он делся? — Кёнтэ озадаченно смотрел в сторону посадочных гейтов. — Может, он знал, что мы его ищем, и вообще никуда не собирался улетать? — Нет, — уверенно сказал Суёль. — Переводы подтверждены. Билет куплен. Багаж зарегистрирован. Мы точно знаем, что он должен быть здесь. — А если… — Хигём вдруг нахмурилась, — если он сделал это нарочно? — Что именно? — Спровоцировал утечку. Подкинул нам информацию, специально, чтобы мы поехали сюда. А сам в это время… либо сбегает другим путём, либо… Наступило напряжённое молчание. Из громкоговорителя раздался приглушённый голос: «Последний вызов на посадку. Рейс KE652 в Бангкок. Пассажирам просьба пройти к выходу номер восемь…» — Багаж сдан, — сказал Джисон. — Но он сам так и не появился. — Ага. А по записям регистрации на рейс — он уже прошёл, — добавил Кёнтэ, сверившись с планшетом. — Но по камерам нет. Физически его здесь нет. Суёль сжал челюсть. — Кто-то летит с его документами. — А он где-то поблизости, — прошептала Хигём. — И, возможно, всё это… ловушка. — Нет. Проверка, — жёстко сказал Суёль. — Проверка нашей реакции, нашего времени прибытия, нашей скорости. — Значит… мы ему покажем, что не так просты, — хмыкнула Хигём, уже доставая гарнитуру и связываясь с сотрудниками аэропорта. Суёль же, стоя в зале ожидания, медленно поднял взгляд к одной из камер видеонаблюдения. — Ты здесь, да? — он будто обращался в пустоту. — Смотри внимательно, Доён. Мы близко.

***

Суёль стиснул зубы, едва его отпустили после разговора с офицером безопасности. — Мне нужны фото с банкомата. Того, кто делал перевод в ту ночь, — бросил он, подбегая к Джисону. — Уже в системе, — Джисон кивнул, передавая планшет. — Вот он. С какой-то уличной камеры, 22:41. Качество не лучшее, но лицо видно. Не Доён. Точно не он. Суёль вгляделся. Юноша, худощавый, с неаккуратной стрижкой и серьгой в ухе. Плечи чуть опущены, пальцы дрожат держа пакет. — Кто он? — Мы пробили по распознаванию. Имя — Пэк Джинхо. Мелкий хакер, пару раз ловили за фальсификацию документов. — То есть он мог без проблем сменить имя в системе и пройти регистрацию. — Именно. В этот момент в зоне досмотра, у последнего гейта, чья очередь стремительно редела, Суёль поймал краем глаза знакомый силуэт. — Стой… Он резко вскинул взгляд — тот самый парень с фотографии. Стоял прямо у стойки, протягивая паспорт. — Эй, ты! — рявкнул Суёль и метнулся вперёд. Парень не успел и глазом моргнуть, как оказался в плотной хватке. — Руки! — буркнул Суёль, оттесняя его от стойки. — Быстро. Рассказывай, где Доён. — Эй, эй, спокойно! — забормотал тот, бледнея. — Я просто… просто исполняю поручение. Мне заплатили! — Где Доён? — Он… он не летит в Таиланд! Это ловушка! Он вылетает другим рейсом! Я… я должен был пройти под его именем, чтобы запутать вас. А он взял мой билет! — Куда? — Токио! Рейс KE182! Он сейчас должен быть в самолёте! Мы обменялись билетами за три часа до вылета! Суёль резко повернулся в сторону соседнего гейта. Из динамиков донеслось: «Внимание! Регистрация и посадка на рейс KE182 до Токио завершены.» — Чёрт! — выдохнул Суёль и рванул. Он пробежал мимо Джисона, который что-то кричал ему вслед, выхватил жетон оперативника из внутреннего кармана и, не сбавляя хода, показал его сотруднику на проходе: — Полиция! Экстренное преследование. Остановите вылет! — Сэр, вам нужно одобрение центральной… — Остановите вылет! Или сам залезу на шасси! — рявкнул Суёль, протискиваясь через турникет, пока не подоспели остальные. Позади него уже бежали Хигём и Кёнтэ. — У нас есть минут десять! — крикнула она. — Тогда пошли! — Суёль в последний раз бросил взгляд на карту аэропорта. — Ворота шесть. Вылет из дальнего рукава. Бежим! В этот момент на табло рядом с ними зажглось: «KE182 — CLOSED» Но до самолёта оставалось ещё немного. А у Рю Суёля было слишком много причин не дать Доёну улететь.

***

Такси мягко скользило по мокрому асфальту, отражая неоновые вывески и уличные фонари в тёмных лужах. Ночной город рассыпался огнями в каплях на стекле, а внутри салона царила полусонная тишина. Из радио доносилась ненавязчивая инструментальная мелодия, в которой струились фортепиано и лёгкие гитарные переливы. Водитель не говорил ни слова — и за это Хаин была благодарна. Она сидела, удобно устроившись на заднем сиденье, прижавшись плечом к прохладному стеклу. Её веки периодически опускались, а мысли ускользали, как парафин между пальцами. В руках лежала куртка Суёля — тёплая, чуть великоватая, с характерным запахом его парфюма и чего-то дымного, почти родного. Она провела пальцем по молнии, слегка надавила, будто проверяя, настоящая ли. «Что я буду заказывать…» — промелькнула первая легкомысленная мысль. Вино? Наверное, один-два бокала. Лёгкое мясо, возможно, пасту. Или… нет, может быть, что-то более интересное. Всё равно он будет смотреть в её тарелку и всё пробовать. Всегда так делает. Её губы чуть скривились в уголках — почти улыбка. «Встретит у входа… наверное, в своей идиотской форме. Или, зная его, вообще в костюме, который надевает раз в год. Наверняка переживал, какую рубашку под пиджак выбрать, хотя у него их две — синяя и белая.» Она слабо хмыкнула. В мыслях всплыла их последняя встреча, его рука в её волосах, его серьёзный голос, когда он сказал, что любит её. Спокойно. Без пафоса. Без угроз. Просто — как дышать. Куртка на её коленях стала внезапно тяжёлой. Она провела по ней ладонью, как будто пыталась нащупать в ткани те слова. «После ресторана… Лучше ко мне.» Так было бы проще. Ей всё равно нужно будет собрать волосы, выбрать костюм, закончить документы. А у него… у него всегда в холодильнике только йогурты и пиво. «Да, ко мне.» Но даже в этой уверенности звучала нерешительность. Будто она всё ещё проверяла границы. Старалась удержать свой собственный ритм и не утонуть в нём, в этом слишком живом, настоящем Суёле, который, казалось, ломал стены её личной тишины только одним взглядом. «Он, конечно, согласится. Привык уже. Пусть и дальше привыкает.» Но мысль эта была теплее, чем должна была быть. И совсем неуверенная.

***

Суёль почти вбежал в рукав, проскочив мимо стоящих в сторонке стюардесс, которые с озабоченными лицами переглянулись, увидев значок полиции. Его сердце колотилось — не от бега, а от напряжения, которое нарастало в груди. — Мы… мы видели его, — одна из стюардесс поспешно шагнула вперёд. — Он прошёл на посадку, по билету на место 18A. Кажется, выглядел… неважно. Побледневший. Дрожал. Суёль не дослушал — он уже ринулся вперёд. Кабина самолёта встречала его обычной сумятицей вылета: чьи-то возмущённые голоса, негромкие ругательства из-за багажа, запах уставших тел, пота, старого воздуха. Его взгляд метался по рядам, по креслам, по лицам. 17A… 17B… 18A. Пусто. Суёль замер, потом резко обернулся, пересчитав назад — вдруг ошибся. Нет. Всё правильно. Сиденье 18A было свободно, застёжка ремня болталась, как недосказанность. Он метнулся вперёд по проходу, будто охотник, что в последний момент потерял след. Где-то в конце салона закатывал истерику ребёнок, мать пыталась его укачать. Чуть дальше двое подростков играли в карты на планшете, смеясь, не обращая ни на что внимания. Пожилой мужчина недовольно посмотрел на Суёля, буркнув что-то про «людей в форме и беспорядки». Но нигде, нигде не было Доёна. Суёль прошёл до самого конца, окинул салон последним взглядом — ни у задней кухни, ни у аварийных выходов. — Суёль! — на фоне суматохи раздался приглушённый голос. Суёль резко обернулся. Это был Джисон, в руке у него был планшет с камерами. — У нас, возможно, проблема, — тихо сказал он. — Камера на входе засняла, как он поднимается на посадку… но в районе грузового отсека — есть движение. Кто-то вышел через боковую створку, как только все занялись рассадкой. Лица не видно. Возможно, это он. Суёль вгляделся в экран. Контуры расплывчаты, лицо — неразличимо, но рост совпадает. Поведение тоже — настороженное, суетливое. — Думаешь, он сбежал? — Это только версия, — осторожно сказал Джисон. — Он мог просто пойти в туалет. Или пересесть. Но… Суёль резко вдохнул, затем быстро кивнул. — Так. Джисон — ты и Кёнтэ проверяете боковые створки, грузовой отсек и выходы. Если он выскользнул — он ещё не мог уйти далеко. Хигём пусть проверит, не вышел ли он под видом пассажира с другим посадочным. — А ты? Суёль сжал пальцы. — Я досмотрю самолёт до конца. Сам. Мы не уедем без него. Он развернулся и продолжил двигаться по салону, чувствуя, как напряжение капля за каплей сочится под кожу. Где-то позади хлопнула дверь кабины, кто-то смеялся у окна, а он шёл мимо и смотрел. Вглядывался. Искал. — Мы его не упустим, — Суёль уже разворачивался обратно, доставая рацию. — Перекройте все выходы с терминала. И парковку. Он всё ещё где-то здесь. Суёль быстро прошёл до самого хвоста самолёта, петляя между рядами, где сонные пассажиры уже начинали раздражённо коситься на шум. Его пальцы судорожно сжимали рацию, взгляд метался по лицам. Пусто. Доёна нигде не было. Он выдохнул, уже собираясь повернуть обратно, как вдруг взгляд упал на маленький туалетный отсек — и тускло-красный огонёк, горящий над дверцей. «Занято». Суёль тихо подошёл, постучал тыльной стороной пальцев. — Эй. Кто там? — его голос был хриплым, но чётким. — Всё в порядке? Тишина. Ни звука. Ни кашля, ни шагов. Ни слива воды. — Это полиция. Откройте дверь. Ничего. Суёль наклонился, прислушался. Ему показалось — или там кто-то задерживает дыхание? Он резко выпрямился, повернулся к ближайшей стюардессе. — Ключ. Срочно. — Я… я сейчас! — она побледнела, кивнула и поспешила в сторону кабины. Суёль шагнул к стенке, вцепился ладонью в перегородку и посмотрел на часы. 19:38. Он зажмурился на долю секунды и выругался себе под нос. «Ну конечно. Чёртов Доён. Именно сейчас. Именно сегодня». В голове на секунду всплыло лицо Хаин — красивая, уверенная, с чуть приподнятой бровью и осуждением в уголках губ. Она, должно быть, уже едет. Ждёт. А он?.. Он снова взглянул на закрытую дверь туалета. — Ну давай, Доён, — пробормотал он с отчаянием. — Только попробуй быть там. Только попробуй. Позади раздался топот — стюардесса вернулась с ключом.

***

Хаин стояла у входа в ресторан, пытаясь не сгореть от чувства… глупости. Навес был узким, едва прикрывал макушку, и дождь по-прежнему косился ей в лицо тонкими, холодными каплями. Люди проходили мимо, машины проезжали, а она стояла — красивая, нарядная, в аккуратно подобранном пальто и туфлях… и в нелепо большой мужской куртке, запахнутой до подбородка. Телефон прижимался к уху в третий раз. — Возьмиии… — выдохнула она себе под нос, слушая гудки. «Абонент временно недоступен…» Хаин прикусила губу. Она не паниковала. Пока. Он обещал. Он точно сказал, что приедет. Суёль, конечно, вечно куда-то встревает, но не сегодня же, в самом деле? — Простите, — голос хостес отвлёк её от мыслей, — у нас нельзя оставаться на крыльце, здесь сквозняк. Можете подождать внутри, если у вас будет подтверждение брони. Хаин натянула вежливую улыбку, понимая, что подтверждение брони у Суёля: — Всё в порядке. Я жду. Она сделала ещё шаг в сторону, ближе к стеклянной стене, чтобы скрыться от назойливых взглядов. Телефон, зажатый в пальцах, казался слишком горячим не из-за температуры, а из-за напряжения, нарастающего в ней, как натянутый нерв. Почему не берёт трубку? Может, что-то случилось. А может… «Нет. Не сейчас. Не думай об этом.» Она вздохнула, уткнувшись носом в ворот куртки, и зарылась глубже. Запах Суёля всё ещё был на ткани — немного дыма, немного дождя, немного его. Рядом с ним всегда хорошо. Даже вот так, через куртку. Она закрыла глаза на миг и постаралась выровнять дыхание. Он придёт. Просто чуть позже. Хаин знала это. Но холодные капли на щеках почему-то не чувствовались дождём.

***

Стюардесса подошла почти бегом, протягивая ключ с трясущимися пальцами. — Вот… Пожалуйста. — Отойдите, — коротко бросил Суёль, уже доставая пистолет. Его движения были быстрыми, но не резкими. Он знал: такие моменты не прощают ошибок. Щелчок. Замок открылся. Он распахнул дверь, целясь в пространство внутри. Тусклый свет лампы отбрасывал жёлтые пятна на стены. В тесной кабине было жарко, душно, и… Пусто. Суёль шагнул внутрь, моргнув от едкой смеси воздуха, наполненного потом, влажностью и чем-то резким — ацетоновым, химическим. Вдохнул глубже, напрягся. Где он? Только он хотел обернуться и выйти, как вдруг снизу — из мусорного отсека — донёсся сдавленный, сиплый хрип. Суёль резко закрыл за собой дверь, прижавшись спиной к стенке, чтобы хоть немного освободить себе пространство. Рукоятка мусорной дверцы была холодной, как лёд. Он ухватил её… И рывком дёрнул. — Чёрт! Изнутри, скрючившись, вонючий, потный, весь красный, выпрыгнул Доён, глаза бешено бегали, зрачки — как точки, лицо — искажено агрессией. Он заорал, даже не осознав, кто перед ним, и с яростным рыком бросился на Суёля. Удар. Стена. Удар снова — ногой в бок. Суёль едва не потерял равновесие. — Ублюдок… — прохрипел он сквозь зубы, уворачиваясь, и сжал кулак. Доён двигался резко и хаотично. Его руки дрожали, мышцы подёргивались, а на лбу блестел липкий пот. Суёль видел это раньше. Видел это в глазах наркозависимых. Доён под чем-то. Сильным. Суёль врезал тому в живот — коротко, быстро, чтобы сбить дыхание. — Успокойся! — крикнул он, но тот не слышал. Не слушал. В кармане завибрировал телефон. Он не стал смотреть, предпочитая объяснится потом. Туалет покачивался от каждого удара, каждый их вдох отдавался эхом в тесной кабине, как в барабане. Суёль схватил парня за волосы и приложил затылком к стене, тяжело дыша. — Ты не улетишь, — прохрипел он. — Ты сегодня точно останешься со мной, Хан Доён.

***

Дождь барабанил по асфальту и стекал по её щекам так, будто сам не мог определиться — морозить или жалить. Хаин стояла прямо под неоновым светом, на краю тротуара, позволив всему этому миру идти своим чередом, не вмешиваясь. Куртка Суёля прилипала к плечам, но теперь уже не спасала — ткань пропиталась насквозь. Тонкие каблуки чуть увязли в лужах. Красная вывеска ресторана отражалась в мокром асфальте, окрашивая лужи в оттенки тревоги. Он опаздывал. Десять минут. Не полчаса. Не час. Не ночь. И всё же… Этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то сжалось. Она не чувствовала холода — не в теле. Зато разум заполнялся ледяными догадками. «Может, он передумал?» «Может, понял, что всё это было ошибкой?» «Может, Кей отговорил его. Может, дело. Может, он просто… передумал.» Слишком много «может». И все не в её пользу. Раньше она умела ждать, как умела принимать разочарования, превращая их в сухие, чёткие выводы. Но сейчас Хаин чувствовала, что ей важно. Что ей важно, чтобы он пришёл. Чтобы объяснил, сказал, улыбнулся. Чтобы был рядом. Она слегка закусила губу, убрала мокрую прядь с лица и отвернулась от входа, не потому что не хотела смотреть, а потому что боялась увидеть пустоту за собой. Ведь иногда самое страшное — это не предательство. А тишина, где должна быть забота. Проехала машина, слегка обдав её брызгами. Она даже не отшатнулась. Только поджала губы. И всё же, несмотря на промокшие волосы, на тусклый свет, на мокрые ресницы — Хаин стояла. Потому что, как бы страшно ни было… Она хотела верить, что он придёт.

***

Теснота туалета мешала каждому движению. Суёль отскочил в сторону, когда Доён рванулся вперёд, зрачки расширены, тело то дергалось, то дрожало. Он метался, как зверёныш, загнанный в угол. Удар локтем — об стену. Суёль врезал ребром ладони по руке, пытаясь выбить из неё металлический предмет, который Доён держал — то ли кусок трубки, то ли что-то выдранное из внутренностей бака. Тот заорал, попытался вцепиться в его лицо, но Суёль резко ткнул его плечом в стенку, отчего дверь жалобно зазвенела. — Ты охренел?! — выдохнул он, едва успевая увернуться. — Мама сказала, что я хороший! — прохрипел Доён, дёргаясь. — Я просто… просто хотел улететь… Тело врезалось в перегородку. Суёль, задыхаясь, надавил коленом на грудную клетку Доёна, прижал его руки, в голове уже мелькала паника — а если он проглотил что-то, если он умирает, если он под чем-то серьёзным… И тут — толчок. Мир чуть накренился. Металл под ногами задрожал. Суёль на долю секунды замер, сердце застучало в висках. Самолёт… начал движение? — Ёб твою…! — выдохнул он, с силой приложив Доёна затылком об унитаз. Не до смерти, но достаточно, чтобы тот сник, захрипел, повис. Наручники клацнули на его запястьях. Доён при этом шептал что-то несвязное: — Папа… не сердись… мама… мама не хотела… Суёль, тяжело дыша, стянул тело с пола и, держась за металлическую ручку, распахнул дверь туалета. — Что за ад тут творится? — выкрикнул он, волоча преступника наружу. Пассажиры повернулись, разом уставившись. Кто-то ахнул. К ним спешно подошла стюардесса. — Почему самолёт движется?! Я не давал указаний! На борту преступник! Женщина побледнела, заикаясь, проговорила: — Простите! Ваш коллега… полицейский… сказал, что никого нет и можно начинать руление… Суёль вытаращился на неё, будто услышал, что земля плоская. — Какой, к чёрту, коллега?! — Темноволосый, в жилете. Сказал, что он «из вашей группы» и они ищут его в другом… — …сука, ДЖИСОН! Доён повис на одном из сидений как мешок с отходами, тихо всхлипывая. Самолёт мягко тронулся по взлётной полосе, и Суёль остался стоять в проходе с наручниками в одной руке, и мешком из преступника в другой, мысленно штурмуя лбом стену. — Вы не могли бы… сесть на место? — вежливо спросила другая стюардесса. — Нет, не мог бы, — процедил Суёль. — Мне бы хотелось вернуться на землю. С этим чудом природы.

***

Дождь хлестал не хуже предательства. Капли собирались на ресницах, капали в ворот, стекали по шее. Люди мелькали мимо — парами, торопливо, под зонтами, в спешке, а она стояла, будто забытая кем-то кукла под крошечным навесом. Промокшая. Одинокая. Хаин поёжилась, крепче кутаясь в куртку Суёля, словно та могла защитить её от чего-то большего, чем просто холод. Но ткань только налипала, становясь тяжёлой, будто в ней прятались несказанные слова. Или ложь. Или нежность, которой не хватило. Она прижала воротник к лицу, пытаясь согреться, но внутренний холод не отпускал. Он не звонил. Не писал. Не предупреждал. Не сказал ни одного слова. «Может, попал в аварию», — шептал разум. «Может, бросил», — отвечало сердце. «Может, как и все до него, просто использовал», — колко подбрасывала память. Хаин не была сентиментальной. Не была той, что верила в сказки. Но сейчас всё в ней сжималось. Потому что именно с ним она впервые за долгое время позволила себе не быть бронёй, не быть функцией. Позволила быть просто женщиной. Просто… нужной. В ушах гудел дождь. Тонкая ткань прилипала к спине, волосы намокли и спутались. На запястье тикали часы. Всё шло. Всё шло мимо неё. И вдруг, в этом стоянии, в этом ожидании, в этом щемящем молчании она ощутила, как его куртка на плечах больше не греет. А наоборот — давит. Как напоминание. Как чужое обещание. И тогда она впервые за вечер выдохнула по-настоящему горько. — Где ты, Рю Суёль, — прошептала она одними губами, — где…

***

Суёль ворвался в кабину пилотов, сжимая разряженную рацию так, будто мог ею кого-то придушить. Лицо его было мокрым от пота, дыхание сбивалось — не от усталости, а от ярости. В наушниках пилотов звучал эфир: разрешения, коды, формальности. Но Суёль был громче. — Вы не понимаете! — прорычал он, наваливаясь ладонями на спинки их кресел. — На борту — наркоман, преступник, обвиняемый в отмывании денег и… и… — он запнулся, — и у меня свидание! Один из пилотов, пожилой мужчина с лицом, давно уставшим от всего, обернулся вполоборота: — Поздравляю, офицер, но у нас нет обратной полосы. Мы уже в очереди. — Да мне плевать! — вскипел Суёль. — Остановите это железное чудовище! Я не собирался лететь в грёбаный Токио! У меня девушка! Она ждёт меня в ресторане! Она наденет каблуки, намокнет под дождём и… и… разочаруется, если я не приду! Молчание. — У нас есть регламент, — безэмоционально отозвался второй пилот. — Если мы сейчас прекратим движение, задержим пять бортов. Это международный аэропорт, а не… ЗАГС. — Чёрт бы вас побрал, — процедил Суёль, стиснув челюсть. Он стоял прямо за их спинами, сжимая рацию, будто мог вернуть всё назад. Сердце грохотало в груди. Образ промокшей Хаин, в тонком пальто, с размазанной тушью и болью в глазах, рвал изнутри. — Вы хотя бы откройте дверь. Я… выпрыгну. — Мы не «Форсаж», капитан, — сказал пилот. — И нет. Суёль закрыл глаза. На секунду. Он опаздывает. Он действительно опаздывает. На свидание, на которое она согласилась. На встречу, которую он ждал, как ничего в жизни. К женщине, которая сказала, что ей с ним хорошо. — …чёрт, — выдохнул он. — Хаин меня убьёт. Пилоты синхронно кивнули. — Мы бы на её месте тоже. Где-то в глубине самолёта был связанный, забрызганный потом и рвотой Доён, зажатый между шкафчиком и страхом перед законом. А впереди — взлёт. И потеря. Потеря её. — Значит, вы не откроете, — проговорил он, медленно отступая в проход. — Не откроем, — безэмоционально ответил пилот, нажав очередную кнопку на панели. — Прошу покинуть кабину. — Тогда… — Суёль поднял палец. — Дайте мне одну минуту. Он резко захлопнул за собой дверь, развернулся, побежал обратно по узкому проходу. Люди косились — кто с усталостью, кто с раздражением, кто со страхом: мужчина в костюме несётся через салон с видом полубезумца. Он что-то бормотал себе под нос, пока не влетел в зону, где стояли две стюардессы. — Вы что-то забыли? — спросила одна, моргая. — Да, — с жаром сказал Суёль. — Я забыл не быть идиотом. Он кинулся к аварийной двери у хвоста, отодвинув заслонку с такой ловкостью, будто тренировался этому с детства. — Нет-нет-нет! — закричала одна из бортпроводниц. — Вы не имеете права… — У меня свидание. — Что?! — Она в каблуках. В дождь. И не дай бог в слезах. И она ждёт меня. Он уже почти дёрнул рычаг, когда раздалось: — Вас посадят. — Она меня оправдает. И — щёлк. Сработала система блокировки. — Чёрт… — прошипел Суёль. Он резко обернулся к ближайшему мужчине в рабочей форме: — Где аварийная лестница? Не в прямом смысле — техническая, обслуживающая, ну, хоть что-то. Люк, шахта, чёртова нора! Тот моргнул. — Есть служебный люк в техническом отсеке. Но он закрыт. — А ключи? — У техника. — А техник где? — Я техник. — Супер. Через минуту мужчина уже нехотя поднял крышку небольшого отсека за креслом, отодвинул ящик с документами и махнул головой: — Там есть аварийный технический люк. Обычно через него вылезают обслуживающие механики. Но… — Достаточно. Суёль без слов просунулся в узкое пространство, попутно порвав себе подол пиджака и содрав плечо о болт. Узкий тоннель вёл к технической площадке внизу самолёта — он едва протиснулся, слыша за спиной приглушённый: — Он точно не в порядке. — Он правда на свидание? — Судя по ярости — да. Он дотянулся до внутренней ручки, рванул вниз — с характерным звуком люк открылся. Холодный воздух сразу же ударил в лицо. Под ним — бетон, огни полосы, и примерно два метра до земли. — Ладно, Рю Суёль, — пробормотал он, разминая плечи. — Ты прыгал с крыш. Сбегал от машин. Можешь и это. — Не ты, а я. Ты лишь посредник. Он обернулся, завидев Кея совсем рядом — между двумя железными деталями, которые, видимо, были очень важны для самолёта. — Так помоги мне, чёрт возьми. Прыгни и на этот раз! Кей фыркнул, скрестив руки, не собираясь сдвигаться с места. — Неа. Это твой путь, Суёль. Это твоя женщина, — он похлопал его по плечу, собираясь уходить. — О, и кстати. Советую прыгать быстрее, пока самолёт не разогнался. Суёль хотел что-то ответить, но рука друга вдруг схватилась за его плечо сильнее, и в ту же секунду с силой вытолкнула. — До встречи! Приземлился он неловко, с коротким рывком, сгруппировавшись, но без вывихов. Секунда — и он уже катился по полосе, раздирая локоть об асфальт. Он замер, лёжа на спине, глядя на серое небо. Суёль тяжело дышал, чувствуя, как под лопатками медленно проступает влага от мокрого асфальта. Небо, холодное, мутно-серое, полное мелькающих огней, грохота и турбин. Наверняка в центре города уже накатил дождь. В ушах звенело, сердце стучало так, будто пробивало грудную клетку. Он выпрыгнул. Он, блин, выпрыгнул. Через служебный люк, проскочив через узкий отсек, по крошечной лестнице, царапаясь, срываясь, молясь, чтобы ничего не сорвалось. И не убился. — Кей, ты… — он прошептал, задыхаясь от разогнавшейся внутри крови. — …спасибо тебе, ублюдок. Теперь он лежал, раскинув руки, и пытался не рассмеяться. Не от отчаяния, не от адреналина. Просто — от абсурдности. — Хаин бы… не оценила… А потом — вжжжжж — загудело сбоку, раздался скрежет тормозов, и на горизонте показался самолёт, который… остановился. — …что?.. — прошептал он. В тот же миг на полосе показалась служебная машина, фары выхватили его фигуру, и уже через секунду рядом резко затормозили. Из машины выскочили Джисон, Кёнтэ и Хигём, все с выражением лица в диапазоне от «Ты что, умер?» до «Ты что, идиот?!». — Суёль?! — Джисон подбежал, — Ты какого чёрта… ИЗ САМОЛЁТА ВЫПРЫГНУЛ?! — …у меня свидание, — пробормотал Суёль, не в силах даже сесть. — Ты… — Джисон замолчал, повернулся к Кёнтэ: — Он выпрыгнул из самолёта. Сам. — Официально — да, — добавила Хигём, качая головой. Суёль, тяжело поднявшись на локтях, взглянул на них снизу вверх. — Какого хрена… самолёт остановился? — Э-э… — Кёнтэ помедлил. — Ну… стюардессы всё сами передали. Сразу же. Мы запросили остановку, но она слегка затянулась. Офицер на борту, преступник. Всё по инструкции. Суёль заморгал. — …вы хотите сказать, что… — …если бы ты подождал две минуты, — закончил Джисон, — ты бы спокойно вышел по лестнице, как нормальный человек. — …я едва не сломал себе ноги, — с ужасом осознал Суёль. — Подожди… какое свидание? — подбросил Кёнтэ с усмешкой. — Последнее, — сказал Суёль, медленно поднимаясь, — если я опоздал, это моё последнее свидание. — Слишком драматично, — сказала Хигём. И, несмотря на грязь, дождь и ноющую спину, он вдруг резко сорвался с места: — Оформите всё сами! У меня максимум тридцать минут, чтобы спасти свою личную жизнь! И кто-то из них тихо добавил, уже садясь обратно в машину: — …или хотя бы своё лицо. Потому что если это она в каблуках под дождём, он труп.

***

Суёль, едва держась за руль, лавировал между машинами, подрезал такси и, кажется, проехал как минимум два красных. Его пальцы сжимали телефон, а голос сорвался в седьмой попытке: — Бери трубку, Хаин… чёрт, Хаин, ответь… Счётчик вызовов уже превысил двадцать. А в истории входящих — четырнадцать пропущенных от неё. Он чуть не выбил стекло, когда под пальцами дрогнул дисплей — но нет, снова сброс. Он опоздал. Она ждала, а он… Машина резко затормозила у входа в ресторан. Дождь лил так, будто город хотел его утопить. Суёль, не закрыв даже дверь, выскочил, промчался к стойке администратора, капало с волос, с куртки, с ресниц. — Девушка. Красивая. Стройная, светленькая. Скорее всего на каблуках. В пальто… и невысокая, примерно вот такая, — он показал на себе, приложив ладонь к кончику носа. — Она здесь была? Девушка за стойкой чуть попятилась: — Простите… Да, была. Стояла немного под навесом. Минут… тридцать назад. Но внутрь не заходила. Сказала, что ждёт кого-то, потом… просто ушла. — Куда?! — Я… не знаю. Он выскочил обратно на улицу, оглядывая улицу, как охотник, потерявший след зверя. И тут его сердце остановилось. Прямо на тротуаре, в лужах и под неоном вывески — его куртка. Промокшая насквозь. Брошенная. Словно сигнал. Словно прощание. Он подошёл медленно, как к телу. Поднял её, тяжёлая, мокрая, пахнет ей. Ими обоими. Сжал её в кулаке, прижал к груди. Глаза защипало — от дождя, конечно. Только от него. Хаин была здесь. И ушла. Он прошептал почти неслышно, стоя посреди тротуара: — Пожалуйста… не надо вот так. Я уже пришёл. Я здесь. Но тосковать было бесполезно. Надо было действовать. Суёль резко свернул за угол, дворники с бешеным скрипом гоняли дождь с лобового стекла. Он вцепился в руль, будто тот мог привезти его быстрее. Мысли в голове неслись с такой же скоростью, как и машина: «Извинюсь. Объясню. Упаду на колени, если придётся. Главное — увидеть её.» Он почти подъезжал к её дому. Решил: будет стоять под окнами. Пусть хоть с седьмого этажа не слышно, — он выкрикнет. Или позвонит ещё двадцать раз. Главное — не молчать. И вдруг — резко замер. Прямо на пешеходном переходе, посреди темноты и дождя, под светом фонаря стояла она. Хаин. Светлая макушка волос почти потемнела от ливня. Куртки на ней уже не было — лишь любимое пальто, промокшее насквозь и прилипшее к телу. Шаг медленный, как у человека, который не знает, куда идти. Или у того, кто уже никуда не идёт. Суёль ударил по тормозам, машина занеслась, встала боком, почти в сантиметре от бордюра. Он распахнул дверь, выскочил под дождь, не веря своим глазам: — Хаин?! Она обернулась. Секунда тишины, словно даже дождь прервался. Она встала, как вкопанная. Лицо бледное, губы дрожат. Он видел её глаза даже в темноте. Влажные — от дождя или не только? Он сделал шаг вперёд. — Я… опоздал. Но я пришёл. Прости меня. Суёль не успел ничего сказать — Хаин шагнула к нему и с размаху ударила его сумкой по плечу. — Ты! Ты просто… ты — идиот! — закричала она, голос дрожал, но не от холода. — Полтора часа! Полтора, чёрт побери, часа, Рю Суёль! Я думала, ты… что ты передумал! Что я тебе надоела! Что ты просто воспользовался! Она ударила ещё раз — по груди. Потом ещё. Он даже не пытался защищаться. — Ты мог просто позвонить! Сказать! Предупредить! Ты мог… ты мог хотя бы взять трубку, когда я тебе звонила четырнадцать раз! — выкрикнула она, срываясь, будто каждое слово отрывает что-то внутри. — Я знаю, — тихо сказал он, сжимая губы. — Я знаю, и я… Хаин, мне жаль. — Жаль? — она фыркнула, отбросив сумку на плечо. Мокрая прядь прилипла к щеке, но она не смахнула её. — Жаль? Я стояла под этим идиотским дождём, как последняя дура. В твоей куртке! В этой чёртовой… надеясь, что ты придёшь. Что ты не передумал. Что я всё ещё что-то для тебя значу! Хаин ударила его ещё раз, только теперь кулаком — по груди, потом по плечу, потом снова по груди. — Полтора часа, Суёль! Полтора, мать твою, часа! — кричала она, голос срывался, гнев сочился с каждым словом. — Я стояла и думала, что всё — ты бросил. Что я тебе наскучила. Что я… просто ошибка! Он молчал. — Хоть одно сообщение! Хоть одно, чёрт тебя побери! — срывалось с её губ. — Я стояла там, как идиотка, в твоей идиотской куртке, и всё думала: «А вдруг он больше не придёт?» Суёль стоял перед ней, не двигаясь, позволяя ей выплеснуть всё. Не потому что не хотел вмешаться — потому что понимал. Её злость была единственным способом удержать себя от полного разрушения. Она сбилась. Плечи опустились. Руки дрогнули. И она просто сделала шаг вперёд и прижалась к нему. Сил не осталось ни на слова, ни на удары. Только слёзы. — Я… так ждала, — прошептала она, прижимаясь лбом к его груди. — Так надеялась… А потом испугалась. Суёль обнял её сразу, крепко, без пафоса, без слов. — Я идиот, — тихо сказал он, пряча лицо в её волосы. — Просто законченный идиот. И больше так не будет. Никогда. Я клянусь. Они стояли так, промокшие, под дождём, в свете фар его машины, среди пустой улицы. За спиной шумели проезжающие машины. Мимо пролетела сирена. Где-то затопала вода в ливневке. Но вокруг них стало тихо. Будто дождь внезапно перестал быть холодным. Будто стало тепло — изнутри. Оттого, что всё, что нужно было сказать… было сказано. И оттого, что они стояли вот так. Вместе. Хаин всё ещё всхлипывала, прижимаясь к его груди, пока вдруг не пробормотала: — Я больше не хочу в ресторан. Суёль на секунду отстранился, чтобы взглянуть на неё. — Это к лучшему, — сказал он с выдохом. — Бронь всё равно давно слетела. Они рассмеялись, коротко, с облегчением, будто эта неудачная кульминация вечера вдруг превратилась в что-то почти тёплое. — Прости… за куртку, — пробормотала Хаин, опустив взгляд. — Я была злая… и мокрая… и глупая. — А я — за то, что не скинул тебе чек о бронировании, — сказал Суёль, улыбнувшись. — Всё было бы куда проще. Ты бы хотя бы поела. Пару секунд они стояли в молчаливом равновесии, словно пытаясь убедиться, что оба на месте. Что всё ещё рядом. Хаин взяла его за руку, крепко, как будто не хотела отпускать снова. — Пойдём домой? — спросила она. — Ко мне. Там сухо. Суёль коротко кивнул: — С радостью. Они пошли к машине, медленно, сквозь всё ещё моросящий дождь. Воздух вокруг казался свежим, вымытым. Тишина была приятной — не гнетущей, а убаюкивающей. — А из-за чего ты всё-таки задержался? Я же звонила тебе… Суёль пожал плечами и с той же серьёзной невозмутимостью, с какой сообщают о неважных новостях, ответил: — Спрыгнул с самолёта.