Ст. 268 УК

Суёль проснулся рано, ещё до того, как по дому разлился запах утреннего кофе. Ему снилось что-то мягкое, будто ветер, может, голос Хаин, может, её рука на его груди. Он ещё немного повалялся, прислушиваясь к тишине, а затем, потянувшись и зевнув, поднялся с дивана. Укрывало сползло на пол, а под ногами было прохладно. Ноябрь напоминал о себе даже в доме. По памяти он кое-как нашёл ванную. Умывался почти вслепую, морщась от ледяной воды, но это было даже к лучшему. Сбодрило. Привело в порядок не только лицо, но и мысли. Когда он вышел в коридор, из кухни донёсся звук шипения масла на сковороде, а ещё запах зелёного лука, свежих яиц, чуть подгоревшего хлеба. Суёль застыл в проходе, неуверенно потирая затылок. За плитой стояла мать Хаин. Волосы были убраны в пучок, на плечах висела простая вязаная кофта, а в движениях просачивалась какая-то уверенность, привычная и узаконенная в этом месте. Она взглянула на него мельком, сдержанно, но без неприязни. — Уже проснулся? — спросила она и отвернулась обратно к плите. — Садись. Сейчас будет готово. Ёнчжин уже ушла, а моя старшая до сих пор валяется. Суёль неловко улыбнулся и прошёл внутрь, опускаясь за кухонный стол чересчур напряженно. — Доброе утро… Спасибо. Я… не хотел мешать. — Ты не мешаешь, — коротко отозвалась она. — Всё равно готовлю на всех. А ты не слишком высокого мнения о себе, если думаешь, что можешь мне помешать на моей же кухне. Суёль чувствовал себя так, будто ему только что дали подзатыльник, но без злости. Он почесал щеку. — Это звучало… не очень доброжелательно. — Может и так, — кивнула она, поднимая брови. — Но я же готовлю тебе яичницу. Значит, не всё так плохо, верно? — Верно, — кивнул он и опустил взгляд на стол. — Спасибо вам. И за завтрак… и за то, что разрешили остаться. Женщина поставила рядом с ним чашку с чаем и села напротив, вытирая руки о полотенце. — Я позволила остаться не тебе, а ей, — сказала она с нажимом. — Ты же понимаешь, да? Он молча кивнул. — Я вижу, ты ей дорог. Но, если хоть раз сделаешь ей больно… — она не закончила. Только посмотрела так, что слов было не нужно. Женщина отпила глоток чая, поправила подол тёплой накидки, и какое-то время они сидели молча. Лишь шорох сковороды на плите и редкие звуки за окном заполняли кухню. Потом она вдруг нарушила тишину, не глядя на него: — Я всё равно пока не верю тебе. Не обижайся. Это не про тебя лично. Просто… У меня с мужчинами давно разговор короткий. Суёль чуть склонил голову. — Понимаю. — Вряд ли, — отрезала она. — После того, как мой муж ушёл к другой женщине, оставив меня с двумя дочками, я поняла одну вещь: мужчинам очень удобно уходить. Они как будто всегда могут. А мы — остаёмся. С детьми, с делами, с болью. С этой кухней, в конце концов, — она криво усмехнулась. — Я тогда решила, что не позволю больше ни одному мужчине подойти ко мне и моим детям слишком близко. А Хаин… она всегда делала вид, что не страдает. Стиснула зубы и стала взрослой. Думаю, ей тоже тяжело верить. Даже тебе. Даже себе. Суёль смотрел на её лицо, на тонкие морщинки у глаз, на усталость, прячущуюся за иронией. Он кивнул, но не сразу, а обдумав каждое слово. — Вы правы. Она не всегда верит. И часто молчит, когда хочет кричать. Я это знаю, потому что… — он запнулся, — потому что я сам иногда не могу ей поверить, когда она говорит, что всё в порядке. А мне бы хотелось… просто быть с ней. Не обещать, что не уйду, потому что не всегда можно обещать. Но хотеть остаться. Каждый день. Даже в самый худший. Мать медленно подняла на него глаза. Что-то в его голосе, в интонации, или, может, честность, может, усталость, заставило её замолчать на мгновение. — Хм, — пробормотала она наконец. — Первый мужчина за много лет, который не сказал: «Я её никогда не брошу», а сказал, что хочет просто остаться рядом. Он улыбнулся краем губ. — Я стараюсь говорить правду. Хаин меня бы по-другому не выносила. Женщина чуть усмехнулась. — Вот тут мы с ней, пожалуй, родня. Наступила короткая тишина. Потом она встала, подошла к плите, перевернула яйца на сковороде, и, не оборачиваясь, сказала: — Садись уже нормально. Не будь гостем. Я не кормлю чужих. В ту же секунду в дверном проёме появилась Хаин — волосы были растрёпаны, взгляд напряжённый, но в нём уже не было ни тумана сна, ни утренней рассеянности. Она выглядела так, будто за одну секунду проснулась душой, а не телом. — Мам, — произнесла она, медленно входя на кухню. Её голос звучал непривычно ровно. — Только что звонила Ёнчжин. Суёль сразу насторожился и поднялся со стула. Мать тоже обернулась, оторвавшись от плиты. — Результаты готовы, — сказала Хаин, выпрямляясь и сжав руки в замок. — Анализы и УЗИ. Всё уже в больнице. Ёнчжин не может поехать, у неё занятия. Попросила меня съездить вместо неё… как можно скорее. На мгновение на кухне всё смолкло. Мать хотела что-то сказать, но лишь выдохнула и отвернулась к плите, будто пряталась за жарящимися яйцами. Суёль подошёл ближе, мягко, как будто не хотел потревожить ни одну лишнюю эмоцию в этом пространстве: — Я поеду с тобой. Тебе не стоит ехать одной. Хаин перевела на него взгляд. В её глазах что-то дрогнуло. Не страх, не паника, но сосредоточенное напряжение, как будто она уже мысленно проживала все возможные исходы. — Хорошо, — тихо сказала она. — Только собираемся быстро. Мать ничего не сказала, но слегка кивнула. Лицо её оставалось каменным. Только ложка в её руке стучала о край сковороды чуть громче, чем нужно. Сборы начались суматошно. — Ну вы хоть поешьте сначала, — подала она голос, не оборачиваясь, перекладывая горячие тосты на тарелку. — Что вы, как ошпаренные. Всё ж готово, только сесть и поесть. Хаин уже натягивала пальто. На мгновение замерла, посмотрела на мать через плечо: — Мы потом поедим. Лучше сначала разобраться с анализами. Я не хочу тянуть. — Да там ничего срочного, — с нажимом сказала мать. — Ну подумаешь, узнаем мы анализы сейчас. И что с того? Всё равно уже с этим ничего не поделаешь. Надо меньше драматизировать. Разве ты не привыкла уже, что всё преувеличивается? Суёль взглянул на Хаин, а потом аккуратно вставил: — Даже если всё в порядке — лучше убедиться. А если нет… тем более надо действовать быстро. Мать раздражённо вздохнула, будто на неё надавили сразу с двух сторон. — Всё вы как один… — пробормотала она. — А я-то думала, хоть один мужчина в этом доме будет на моей стороне. Хаин подошла к ней, на секунду задержалась, словно раздумывала, стоит ли что-то сделать, но не решилась даже дотронуться до её плеча: — Мы просто беспокоимся. И это… не повод для шуток. Я съезжу, посмотрю, и если что-то выявится — приму меры. Мать всё ещё стояла с прямой спиной и сковородой в руке, но в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на нервозность — почти незаметное, осторожное. — Ладно уж, — проговорила она, будто сдаваясь. — Только пальто застегни. На улице холодно. Хаин коротко кивнула и, взяв ключи со стола, направилась к выходу. Суёль пошёл следом. Мать вдруг окликнула их: — Хаин… если там что-то серьёзное — не говори мне сразу. Идите домой медленнее. Хорошо? Хаин остановилась у двери. На секунду её дыхание задержалось, а потом она спокойно кивнула: — Хорошо. И они вышли. Хаин и Суёль спустились по узкой тропинке к гаражу. Утренняя прохлада уже не кусалась, но всё ещё щекотала пальцы и щёки. Солнце пробивалось сквозь голые ветви деревьев, и в воздухе чувствовалась ясность, будто даже такая весенняя и обманчивая. — Ёнчжин оставила ключи в бардачке, — буркнула Хаин, проверяя телефон. — Сказала, что до университета доехала на автобусе. — Ого, — усмехнулся Суёль. — Хотя, если бы я знал, что она умеет вставать раньше всех, я бы подумал дважды, прежде чем ночевать. Хаин посмотрела на него краем глаза, не отвечая, и лишь пошевелила плечами, будто встряхивая с себя лишние эмоции. Суёль, открывая гараж, бросил: — Твоя мама выглядит крепче, чем я. Клянусь. У неё даже осанка лучше. А я, между прочим, в полиции. — Она действительно такая, — тихо ответила Хаин. — Всегда была. Даже когда отец ушёл, она… никогда не позволяла себе сломаться. Это немного пугает. Такое ощущение, будто если она когда-нибудь сдастся, то и всё вокруг посыпется. Они замолчали, пока гаражные двери с лёгким скрипом не открылись. Внутри стояла машина Ёнчжин. Хаин открыла дверь и заглянула внутрь, проверяя ключи. — Ты думаешь, всё будет нормально? — вдруг спросила она, глядя прямо перед собой, будто в стену. Суёль подошёл ближе, не сразу отвечая. Затем положил ладонь ей на плечо. — Думаю, да. — Он чуть склонил голову. — Но если даже что-то не так — ты справишься. Мы справимся. Она кивнула. Сжала ключи в руке. — Я просто… не люблю не знать. Не люблю ждать. — Никто не любит, — мягко ответил он, забирая ключи. — Но иногда даже ожидание может быть легче, если рядом кто-то, кто не даёт сойти с ума. Хаин чуть заметно улыбнулась. Села на пассажирское. Суёль обошёл машину и сел за руль, глядя на неё с тем спокойствием, которое редко виделось в нём в последние недели. — Поехали, — тихо сказала она. Суёль вёл машину, положив левую руку на руль, а правую на подлокотник. Он специально не торопился, потому что сам знал, что сейчас не до суеты, и Хаин нужно дать немного времени. Машина скользила по асфальту без спешки, и только ветер, врывающийся в салон из-за откинутой крыши, шевелил волосы и развевал полу пальто Хаин. Она сидела, скрестив руки, прижавшись плечом к прохладному сиденью, и смотрела вперёд, будто в даль, которая всё равно не подскажет, что её ждёт. Солнечный свет играл на её лице — обманчиво яркий, весёлый. Но внутри неё было всё то же острое напряжение, тот же страх, облечённый в логику. «Нужно знать результат». Она прикусила губу, чтобы не сказать что-то вслух. Не потому что боялась, а потому что знала: если начнёт, уже не остановится. Суёль бросил на неё короткий взгляд. — Всё равно бы ты сейчас не усидела на месте, — негромко заметил он. — Даже если бы все сказали, что нужно выждать и ни о чём не думать. Хаин молчала. — Ты же не умеешь «не думать». В твоей голове вечный трибунал. Она скользнула по нему взглядом, чуть приподняв бровь. — Это ты сейчас меня критикуешь? Суёль слегка усмехнулся, но быстро стал серьёзен. — Просто хочу, чтобы ты знала: я рядом не для того, чтобы что-то в тебе исправлять. А чтобы быть, когда станет особенно тяжело. Даже в мыслях. Хаин сжала пальцы в карманах пальто, снова отвела взгляд. — Звучит как что-то, чего я не просила. — Но, может, всё равно нужно. Машина повернула на боковую улицу, а затем выехала на дорогу, ведущую к больнице. Вдалеке уже виднелось белое здание, окружённое клумбами и пустыми лавками. Хаин вдруг сказала: — Если бы мне нужно было выбирать, я бы хотела услышать плохие новости от тебя, а не от врача. Он посмотрел на неё дольше, чем следовало бы на ходу, но потом кивнул. — Тогда я и заберу бумаги у регистратора, а ты пока подышишь. Как тебе? Они подъехали к больнице, свернув на территорию со стороны, где парковка была почти пустой. Машина остановилась, и двигатель замолк. Тишина после шума дороги вдруг стала странно страшной. Суёль заглушил мотор, взглянул на Хаин и мягко сказал: — Подожди меня. Вон там, у входа. Погрейся на солнце немного. А я — быстро туда и обратно. Хаин приподняла брови, уже готовая возразить, но он перебил её: — Не спорь. Это займёт минуту. Просто… позволь себе ничего не делать. Хотя бы сейчас. Она вздохнула, но в глубине души была благодарна — не за предложение, а за тон, в котором не было ни капли снисходительности. — Ладно, — пробормотала она. — Но только минуту. Прежде чем выйти, он наклонился, поцеловал её в лоб. Касание было тёплым, неожиданным, но вовсе не слабым. И прежде чем она успела что-либо сказать, он уже шагал по ступеням к зданию. Хаин осталась стоять у входа, на границе тени и света. Солнечный луч лёг на её плечо, будто кто-то осторожно укрыл её покрывалом. Она закрыла глаза, вдохнула. Воздух был чистым, свежим, но не приносил покоя. Поначалу она пыталась мысленно прокручивать рациональные доводы. «Если бы было что-то страшное, нам бы уже позвонили. Это просто УЗИ. Иногда боли — просто боли». Но эти мысли не приживались. Они были, как тонкий лёд: безопасно выглядят, пока не наступишь. Вместо этого в голове всплывали обрывки. Как она в детстве пришла домой и застала маму, тихо плачущую в темноте кухни — и та сказала, что просто «разбила стакан». Как та же мама зимой, на улице, вдруг потеряла равновесие и схватилась за стену, а потом отшутилась, что просто «скользко». Почему тогда она не настояла? Хаин прижала пальцы к губам, чтобы не закусить их от напряжения. Что, если она снова опоздала? Что, если всё, что происходило в последнее время — усталость, отказ от больницы, редкие звонки, странная сдержанность — на самом деле были симптомами чего-то, чего они не хотели видеть? И почему мама просто решила… утаить это? «Как будто я не заслуживаю знать. Нет, не так. Как будто мама не хочет, чтобы я снова несла это всё» Суёль был прав. Она не умела не думать. Она стояла на солнце, будто бы в неведении, но внутри ощущала, как трещит тонкая оболочка самообладания. Каждая секунда, пока он был внутри, казалась минутой. А потом — часом. И только один вопрос всё громче звучал в голове: «А если уже поздно?» Из дверей главного входа донёсся голос Суёля: — Хаин! Она вздрогнула, обернулась. Он стоял на пороге, прикрывая глаза ладонью от солнца. На лице таилось виноватое, слегка растерянное выражение. — Мне не отдали результаты. Сказали, их могут передать только близким родственникам. То есть тебе. Внутри всё обмякло, но одновременно и сжалось, как между дверей злополучного тёмного лифта. Хаин мгновенно напряглась, будто услышала выстрел, но заставила себя изобразить лёгкое волнение, как будто всё нормально. — Конечно, — тихо ответила она и направилась к дверям. Каждый её шаг по плитке казался звуком чужого сердца, глухо гудевшего в ушах. Коридор встретил её больничной тишиной и естественным светом из окон, от которого стены казались еще более бледными. Запах антисептиков, звон инвалидных колясок в стороне и даже сдержанные голоса за перегородками — всё это не приносило уверенности. Наоборот, казалось, что каждый элемент пространства готов подтвердить: что-то не так. Паника нарастала в груди, будто волна, подступающая к шее. Височная часть головы ныла. Она слышала, как громко дышит, и не могла замедлиться. Девушка на стойке регистрации подняла глаза и вежливо улыбнулась: — Здравствуйте. Но Хаин, верно? Хаин кивнула, не решаясь говорить. — Можете, пожалуйста, предъявить документ, подтверждающий личность и ваше родство с пациенткой? Слова больно ударили, словно кто-то ещё раз напомнил: это — не формальность. Она достала удостоверение и семейную регистрацию дрожащими руками. Бумажник едва не выскользнул из пальцев. Суёль, стоявший чуть сбоку, аккуратно взял её за руку. Она почувствовала тепло его ладони и только тогда заметила, как сильно замёрзла. — Всё будет хорошо, — прошептал он, почти касаясь губами её уха. Хаин едва заметно кивнула. Девушка у стойки изучила документы, внимательно сверила данные, затем встала. — Сейчас всё принесу, подождите минутку. Она ушла вглубь коридора, а Хаин осталась у стойки, вцепившись в руку Суёля, как будто только она удерживала её в реальности от падения в небытие. В голове Хаин проносились один за другим все худшие сценарии. Она даже не успевала их остановить, кто-то раскачал маятник страха, и тот набрал бешеную скорость. Диагноз уже звучал у неё внутри как приговор: рак, метастазы, поздняя стадия, необратимо… Её ладонь так крепко сжимала руку Суёля, что он невольно чуть подался вперёд, но ничего не сказал. Он чувствовал, что стоит ей отпустить, как она тут же может рухнуть прямо на плитку. Девушка вернулась. В руках у неё был тонкий белый конверт. Вид у сотрудницы был растерянный, почти виноватый, и от этого внутри Хаин что-то сорвалось с последнего крючка самообладания. Она почувствовала, как пересохло во рту. Девушка даже не подняла глаз, а просто молча протянула ей конверт. Хаин взяла его дрожащими пальцами. Конверт был обычный, даже слегка помятый по краям. Она разрывала его очень медленно, будто в каждой складке могла таиться боль. Вынула один сложенный листок. Глубоко вдохнула, закрыла глаза, шумно выдохнула и, по-детски, почти машинально, про себя обратилась ко всем богам, которых когда-либо слышала в своей жизни. Чтобы только не сейчас. Только не она. «Пожалуйста. Я не хочу терять её, когда только-только нашла…» Когда она открыла глаза, они сразу побежали по строчкам. Первые слова казались какими-то незначительными, словно текст был на другом языке. Потом взгляд наткнулся на диагноз: «Хронический аутоиммунный тиреоидит (болезнь Хашимото). Отрицательные онкомаркеры. УЗ-признаки гиперплазии щитовидной железы, данные за новообразование — не подтверждены. Рекомендовано наблюдение у эндокринолога. Назначена гормональная коррекция и противовоспалительная терапия.» Хаин моргнула, потом перечитала ещё раз. Слова начали складываться в смысл. Хаин стояла посреди приёмного отделения, держа листок обеими руками, как будто тот мог в любой момент выскользнуть. В глазах были лишь строки, в которых слова прыгали, смазывались, рассыпались. Мозг отказывался складывать их в связный смысл. «Хронический тиреоидит… антитела… УЗ-признаки неубедительны…что это вообще значит?» Она медленно подняла глаза на девушку за стойкой: — Простите… а это… это что значит? Девушка чуть вздрогнула, похлопала ресницами, будто только сейчас поняла, какими именно оказались результаты. Суёль уже нахмурился, перехватил у Хаин листок и стал вчитываться, губы шевелились от напряжения. — Это… ошибка, — виновато заговорила сотрудница, — дело в том, что у нас сейчас новый стажёр в лаборатории. Он, видимо, перепутал образцы или некорректно отметил онкомаркеры… и всё пошло по цепочке. Врачи подумали, что… — Что у неё рак?! — зло перебил Суёль, сжимая листок так, что тот чуть не порвался. — Вы вообще понимаете, что с людьми творят такие «ошибки»? Это же не почта, это диагноз! Это серьезно! Это мать! Девушка испуганно замолчала. Остальные посетители больницы обернулись на них. Хаин подняла руку и едва коснулась его локтя: — Суёль. Он замолчал, всё ещё тяжело дыша. — Скажите, — спокойно, но сдавленно спросила Хаин, протягивая конверт из рук Суёля обратно сотруднице. — Это… серьёзно? Это опасно? — Нет-нет, — поспешила девушка, слегка склоняя голову, вчитываясь в диагноз. — Это тиреоидит Хашимото. Аутоиммунное воспаление щитовидной железы. Оно лечится. Это не рак, не онкология. Просто нужно наблюдение у эндокринолога, анализы, может, гормональная терапия… но это точно не смертельно. Хаин долго смотрела на неё. Потом коротко кивнула, будто всё ещё не веря, но и не в силах спорить. — Спасибо, — прошептала она и, не глядя больше ни на кого, взяла Суёля за руку и повела к выходу. Он шёл за ней, ещё весь напряжённый, сжатый. А она молчала. Они вышли на улицу. Тёплое и ласковое солнце било в глаза, будто всё происходящее внутри здания не имело к миру никакого отношения. Хаин остановилась на ступеньках, запрокинув голову к небу. Она молча смотрела в слепящее голубое пространство, и в голове звенело только одно: «…не смертельно… ошибка… перепутали». Рядом Суёль кипел, как чайник на грани взрыва: — Это безответственно, — ворчал он. — Настоящая халатность. Мы могли… ты могла… — Он сдержался. — Хочешь, напишем жалобу? Или я поговорю с их начальством? С этим их… хреновым стажёром. Пусть мне только покажут, кто именно! Так просто я это не оставлю… Хаин не ответила. Не моргнула, не вздохнула, не повела плечом. Она медленно пошла вперёд, к припаркованной машине, будто не расслышала ни одного из его слов. Шаги были ровные, как на автопилоте. Лёгкий, промозглый ветер трепал её волосы, но она даже не пыталась их поправить. Суёль пошёл следом, замолчав. Он чувствовал — сейчас не время. Хаин вдруг решила сесть за руль — сама не зная почему. Просто потянулась к водительскому сиденью, и Суёль, хоть и удивлённо, не стал мешать. Он сел рядом, пристально наблюдая за ней. Некоторое время она сидела молча, руки на руле, взгляд в никуда. И вдруг… фыркнула. Сначала тихо. Потом хрипло, как будто смех пробивался сквозь сдавленное горло. А потом рассмеялась. В голос. — Они просто перепутали, — сказала она, всё ещё смеясь. — Перепутали, Суёль. Эти идиоты… просто... Перепутали. Суёль молчал, нахмурившись, но не мешал. Он знал, что это не просто смех — это надлом, нервный срыв, истерика, запоздалая реакция. Хаин вдруг повернулась к нему, глаза блестели: — Ты понимаешь, а? Эти грёбанные кретины просто… перепутали! — выкрикнула она, сжав кулаки, — ПЕРЕПУТАЛИ! И тут же встала на сиденье, полностью выпрямившись — благо крыши у машины не было. С поднятой головой, глядя прямо на здание больницы, Хаин показала им средние пальцы. Высоко, гордо, с вызывающей улыбкой. — ЭЙ, СПАСИБО ЗА УСЛУГИ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ, УРОДЫ! — закричала она во весь голос, — ПОТРЯСАЮЩИЙ СЕРВИС! МОЖЕТ ЕЩЁ МНЕ РАК ПРОСТАТЫ ПРОПИШЕТЕ? Её волосы трепал ветер, лицо заливало солнце, а где-то внутри — вместе с безумным, хриплым смехом — поднималась волна облегчения и опустошения. Суёль, облокотившись на дверь, только качнул головой и чуть усмехнулся: — Ну вот теперь у неё точно всё хорошо. Хаин резко опустилась обратно на сиденье, всё ещё хихикая, но уже в каком-то странном, почти триумфальном безумии. — Посмотрим… — пробормотала, порывшись в бардачке. Там, среди каких-то старых чеков, леденцов и бумажек, она нашла солнцезащитные очки Ёнчжин — огромные, почти на всё лицо. Надела их с напускной деловитостью, как кинозвезда после неудавшегося показа. — Лови, — бросила она свой телефон прямо на колени Суёлю. — Позвони Ёнчжин. Скажи ей, что рак пошёл в задницу. И что маме просто нужна нормальная клиника. Платная. Без идиотов и стажёров с кривыми руками. Суёль поймал телефон, ошеломлённо уставившись на неё. — Хаин, тебе не стоит… Но не успел он договорить — Хаин уже лезла к нему в карман. Он дёрнулся, но она ловко достала ключи, отвлекая его своими касаниями. — Ой, не начинай, — перебила она, щёлкая кнопкой зажигания. — У меня вообще-то есть права. Просто… я их купила лет пять назад, — она повернулась к нему с самой невинной улыбкой, которую только могла изобразить. — А сегодня как раз идеальный день, чтобы освежить навыки. Машина дёрнулась назад, будто в панике отреагировала на её намерение. Суёль вцепился в ручку на двери. — Ты уверена, что… — Да успокойся, — перебила она. — Я чувствую себя живой. И если городская больница чуть не довела меня до инфаркта — пусть теперь весь город страдает от моего вождения. Она врубила радио на полную. Тишину пустого сквера перебил резкий голос, несущийся из колонок. Хаин рассмеялась и, не сбавляя скорости, высунулась из машины и снова закричала в сторону здания: — Да пошли вы нахрен! Ублюдки сраные, понабирают же всяких! До свидания, надеюсь, вас всех уволят к чёртовой матери! — добавила она особенно изящное непристойное выражение, настолько громко, что парочка прохожих замерла в недоумении. Из динамиков на полную мощность гремела песня «This Love» — вокал Адама Левина вплетался в шум улицы, гудки машин и визг покрышек, когда Хаин слишком резко вписывалась в повороты. — This love has taken its toll on me… — напевала она вполголоса, а потом громче, с неожиданной страстью, давя на газ и подпевая в припев, будто это был её гимн на этот день. Солнце било прямо в лицо, и она наслаждалась каждым его лучом, пусть те и не грели. Волосы развевались, а ветер будто стирал из головы все тревоги последних суток. Машина мчалась сквозь уже проснувшийся город, а крыша была опущена — мир был открыт перед ними. Суёль, хоть и выглядел напряжённым, всё же взял телефон и набрал Ёнчжин. Прижал трубку к уху, но кричать через музыку оказалось бесполезно. — Ёнчжин, — начал он громко, — диагноз… это была ошибка! У мамы не рак! Просто перепутали маркеры! Всё в порядке! На том конце, судя по всему, раздался поток вопросов, но Суёль не успел ответить, так как Хаин уже выхватила телефон прямо у него из рук. — Ёнчжин! — крикнула она, почти смеясь, — Я тебя люблю, слышишь?! И маму тоже! Ждите нас вечером! С вином! Нет — с виски! Мы сегодня живём, чёрт возьми! И, не дожидаясь ответа, отключила звонок. Потом откинулась в кресле, бросив телефон обратно в ноги Суёлю, и снова закричала в припев: — She said goodbye too many times before! Суёль перевёл на неё взгляд, не зная, смеяться или волноваться. — Знаешь, — пробормотал он, — я теперь не уверен, что я самый сумасшедший в нашей паре. Хаин лишь рассмеялась. — О, Суёль, просто иногда надо напоминать себе, что у тебя всё хорошо в жизни и ты ещё не умер. А остальное — уже не так важно. Город мелькал вокруг — блики, вывески, лица, шум. Словно кто-то подкрутил яркость и контрастность мира, и всё заиграло сочнее, звонче, живее. Хаин жала на педаль газа, не заботясь особо о ПДД, будто её мозг и руки управлялись каким-то азартным хаосом, а не логикой. Машина то резко перестраивалась, то обгоняла удивлённого водителя фургона, то неумело подпрыгивала на лежачем полицейском, будто с вызовом городу. — Тормоз, Хаин! Там же люди! — вскрикнул Суёль, вцепившись в край сиденья, но глаза у него уже блестели. Не от страха, а от смеха. — Да это просто манёвр такой! — отвечала она, на миг отпуская руль, чтобы высоко поднять руку в знак победы. — Видел? Я почти не сбила того мужчину в костюме! А он, кстати, был не против, даже подмигнул мне! — Он, по-моему, перекрестился, когда ты пронеслась рядом, — буркнул Суёль, но уже смеялся, и этот смех был искренним. Смех облегчения, освобождения от тяжести, что давила последние дни. Смех того, кто снова чувствует под собой землю, а не краешек пропасти. Хаин то и дело бросала взгляд в боковое зеркало — не за машинами следила, вовсе нет, — а просто смотрела на себя. Проверяла: неужели это она — та, кто смеётся, кто поёт в такт радио, кто отпускает волосы под ветер. Кто живёт. Они резко свернули на боковую улицу, и Суёль едва не впечатался лбом в бардачок. — Ты вообще тормозить умеешь?! — хрипло выдохнул он, всё ещё цепляясь за ремень. — Я же говорила — купила права. Не читала инструкцию, но комплект есть! — рассмеялась Хаин и снова подпела: — …cause I won’t say goodbye anymore…! На следующем перекрёстке она резко затормозила, но на этот раз заранее — маленькая уступка, чтобы пропустить свадебный кортеж. Жених и невеста в машине помахали им, а Хаин в ответ громко прокричала: — Поздравляю! Надеюсь, вы проверили анализы! Суёль прыснул со смеху и, всё ещё улыбаясь, перевёл на неё взгляд. Она была другой — даже не той, которую он когда-то только начинал узнавать. Сейчас в ней было что-то настоящее, отчаянное и светлое. Та самая грань между жизнью и хаосом, по которой он сам давно ходит. Но теперь рядом с ним был кто-то, кто не боялся шагнуть по той же линии. Снизу блестела река, мост звенел от музыки, солнце било в глаза, и впереди была только лёгкость, город и воздух, наполненный победой. — Ну что, Хаин, куда теперь? — спросил он. Хаин не ответила, лишь хитро зыркнула глазками, снова нажав на газ, как будто обгоняя всё плохое, что когда-либо их догоняло. Автомобиль через время с визгом тормознул у супермаркета, будто тоже хотел повеселиться. Хаин не стала тратить ни секунды — одним лёгким движением она перекинулась через дверцу, словно из боевика, и, оказавшись снаружи, высоко подняла руки, встречая тёплый ветер и неоновую вывеску магазина, как знак свободы. — Ты в курсе, что двери открываются? — со смешком спросил Суёль, вылезая обычным, «человеческим» способом. — Двери — для тех, кто ещё не понял, что живёт! — заявила она и, схватив его за рукав, повела внутрь. Супермаркет встретил их прохладой, равномерным гудением кондиционеров и звоном тележек. Обычные люди с обычными лицами, ходящие между полками, вдруг стали казаться участниками великого парада, где нет ни болезней, ни опасности, ни боли, ни страха. Только бананы, скидки и вино. — Смотри! — воскликнула Хаин, подбегая к отделу с фабрикантами. — А если вечером пожарим мясо и сделаем салат? — А ты уверена, что будешь довольна тем, как я пожарю мясо? — усмехнулся Суёль, вспоминая неудачный опыт на дне рождения. Они ссорились над выбором сыра, спорили, какие палочки вкуснее — рисовые или кунжутные, и хихикали у полки с мороженым, как подростки, решившие скупить всё сразу. Хаин, словно ребёнок, взяла арбуз, едва не выронив его, и прокомментировала: — Никакой помощи от этих мужчин, всё самой… — Давай понесу. — Ну уж нет! Вези тележку. Затем они оказались в алкогольном отделе, и тут уже спор принял философский характер. — Вино или виски? — серьёзно спросил Суёль, держа в каждой руке по бутылке. — Оба, — не менее серьёзно ответила Хаин. — У меня сегодня душа как минимум на две бутылки. А ещё возьми это пиво, мама любит такое. Вдруг она решит простить меня навсегда? Кульминация маршрута пришла под конец: у одной из боковых полок, рядом с витриной аптечного отдела, Хаин замерла, глядя на яркую упаковку презервативов и прикусив губу. Мгновение тишины. Суёль бесшумно подошёл сзади с лёгким прищуром. — Что, состав интересует? Хаин смущённо вздрогнула, сжала губы и, не глядя на него, пробормотала: — Нет. Просто, эм… это, кажется, не наш отдел. Надо за салатом. И… у нас, эм… глубокая и платоническая духовная связь, как минимум для мамы… — она резко развернулась и утащила тележку прочь. — Чего встал? Идём уже. Суёль, конечно же, лишь хитро хмыкнул и подчинился. На кассе Хаин встала вперёд, даже не дав ему вытащить кошелёк. С ловкой самодовольной улыбкой достала карточку и торжественно оплатила всё сама, глядя в терминал как игрок, выбивший денежный куш в казино. — У прокурора Но хватает на мясо, вино, противостояние судьбе и даже на дурацкое пиво, — сказала она и гордо кивнула. — А теперь пошли. Нам нужно устроить лучший вечер в истории этого города. Суёль просто смотрел на неё, и в сердце у него крепло чувство, что если и есть способ забыть всё тёмное, то вот он — в двух руках, глупом смехе и в арбузе, который Хаин несла с таким видом, будто это трофей за победу. Солнце уже спешило клониться к горизонту, окрашивая стекло в тусклый янтарь, когда они снова оказались на дороге. Хаин за рулём всё чаще начинала вздыхать и лениво моргать, и Суёль, мельком взглянув на неё, произнёс почти с иронией: — Передай власть. Пока ты не свернула в какую-нибудь реку. — Я прокурор, я не сдаюсь, — буркнула она с напускной гордостью, но уже через минуту вяло притормозила и выбралась из-за руля, словно королева, уступающая трон. Теперь за рулём был он, расслабленный, внимательный. А Хаин, поджав под себя ноги, расположилась в кресле, как будто это не автомобиль, а веранда с видом на лето. Было спокойно. Но Хаин вдруг оживилась. — О, подожди, вот тебе они пойдут! — воскликнула она, внезапно сняв почти свои очки с квадратными оправами и ловко нацепив их на Суёля, пока тот пытался перестроиться. — Я сейчас врежусь в светофор, — сказал он сквозь смешок. — Но зато врежешься стильно, — хмыкнула она и, повернувшись, вдруг наклонилась ближе и коснулась его щеки быстрым, лёгким поцелуем. — Просто так. Пока не надоел. Суёль не ответил, только слегка наклонил голову, будто впитывая момент. Спустя несколько минут, когда ветер стал тише, а музыка играла лишь на фоне, он вдруг сказал: — У меня есть кое-что для тебя. Он говорил просто, без акцента на важность, но в его голосе чувствовалась мягкая искра. — Что-то серьёзное? — Хаин тут же насторожилась, будто он сейчас достанет коробочку с кольцом и начнёт говорить о «долго и счастливо». — В пакете, который сверху на заднем сидении. Посмотри. Только аккуратно, должно взорваться. Она цыкнула, протянулась назад, хмурясь, ощупывая пакеты. Бумага шуршала, пластик звенел, и вдруг пальцы наткнулись на что-то круглое, лёгкое, гладкое. Хаин прищурилась, разглядывая неожиданную находку в руках: прозрачная пластиковая капсула, как из старых автоматов у продуктового магазина. Внутри — игрушка. Маленькая. Яркая. Нелепая. Но от этого до боли знакомая. — Это… — начала она, но голос пропал. — Помню, ты рассказывала, — сказал он, не глядя на неё, спокойно, будто просто вёл машину и ничего особенного не говорил. — Что в детстве ты покупала такие только для Ёнчжин. А себе — никогда, — он слегка пожал плечами. — Я просто подумал, что теперь ты — не ребёнок. И что экономить на себе уже не время. Хаин не сразу ответила. Она крутила капсулу в руках, словно боялась открыть. Не от того, что там что-то особенное внутри, а потому что всё уже было внутри неё самой — воспоминания, тёплые улицы детства, запах автоматов с жвачкой, шумная сестра и тихая девочка, что стояла рядом, прижимая к себе монету, но так и не использовала её. — Ты даже не представляешь, что ты сделал, — прошептала она, почти не дыша. Суёль взглянул на неё мельком, и в его глазах отражалось только солнце и лёгкая улыбка. — Ну, если что — там вторая капсула. Про запас. Хаин рассмеялась — сначала тихо, потом всё громче, запрокидывая голову, сжимая капсулу в ладони, будто это был самый дорогой подарок в мире. И, может быть, так оно и было. Капсула с тихим щелчком раскрылась, и изнутри выпал крошечный пластмассовый щенок с нелепо большим носом и круглыми чёрными глазками. Он был немного неуклюжим, будто всегда спотыкался о собственные лапы, и чем дольше Хаин на него смотрела, тем яснее становилось: — Это точно ты, — заявила она с серьёзностью судьи на заседании. Она прищурилась, прикрывая один глаз, и, как ювелир, принялась выравнивать игрушку перед лицом Суёля, сравнивая профиль за профилем. — Большой нос, тёмные глаза и будто бы сейчас упадёт… — Она кивнула в знак окончательной экспертизы. — Один в один. — Вообще не похож, — отозвался Суёль, не отводя взгляда от дороги. — Или ты намекаешь на то, что прикипела ко мне, потому что я милый как этот щенок? — Потому что тебя тоже жалко, — исправила его она. Он хмыкнул, будто знал, что это уже не шутка, а стиль их общения. — Тогда открывай вторую. Может у тебя их будет целых два. — Три, получается. Она уже тянулась к заднему сиденью, когда вдруг почувствовала, как Суёль резко наклоняется и отодвигает подол своей куртки, прикрывая её бёдра. — Что такое? — воскликнула она. — Ещё немного — и весь светофор начнёт фотосессию. Ты вообще в курсе, как выглядишь, когда тянешься за вещами? — только и проворчал он. — Ну прости, что не сижу, как в академии МВД, — фыркнула она, но капсулу уже достала. Хаин вернулась на место, и снова послышался щелчок. Внутри оказался маленький белоснежный котёнок с аккуратным бантиком на шее и высоко задранной мордочкой. — Вот и она, — сказал Суёль почти сразу, с явной иронией. — Кто? — спросила Хаин, хотя догадка уже прокрадывалась к ней. — С модным бантом, гордая, независимая, постоянно шипит, но ластится, когда никто не смотрит. Сравнение очевидное. Хаин на секунду зависла, потом с притворным возмущением толкнула его в плечо: — Знаешь, за такие сравнения люди по щекам получают. — Но ты же не получаешь, — спокойно отметил он и посмотрел на неё на секунду. Его глаза смеялись. Она прижала игрушки к груди — щенка и котёнка, таких разных и таких странно подходящих друг к другу. И вдруг ей стало тепло. Не как от солнца или укола нежности. А как от чего-то долгожданного, уютного, простого. — Теперь они мои, — она сказала это почти шёпотом, но с убеждённостью. — Ни один из них от меня не уйдёт. — Это прозвучало пугающе, — усмехнулся он. — Особенно если учесть, что один из них — я. — И что? — Хаин посмотрела на него со странной нежностью. — Ты думал, у тебя есть выбор? На перекрёстке зажёгся зелёный, и они снова поехали вперёд. Куда-то в золотой свет дороги, в детство, в глупую взрослую жизнь, где игрушки значат больше, чем слова.

***

Когда они приехали домой, всё казалось тише обычного — звуки остались где-то за порогом, растворившись в воздухе вечера. Хаин первой переступила через дверной проём, и за ней в дом вошёл Суёль, но остановился у входа, не спеша снимать обувь — он почувствовал: не сейчас. Сейчас должны быть только она и мать. На кухне горел свет. Мягкий, желтоватый, но почему-то всё равно холодный. Мать сидела за столом, сложив руки перед собой, будто молилась или сдерживала себя. У неё были уставшие глаза и пустой взгляд — тот самый, в котором уже опустилась готовность услышать приговор. Как будто всё внутри уже решено. Как будто сердце заранее согласилось с исходом. Хаин молча подошла, поставила пакеты на пол и села рядом. Склонилась немного вперёд, руки сцеплены перед собой. — Нам нужно серьёзно поговорить, — сказала она. Мать кивнула медленно. — Я знала, — прошептала она. — Я чувствовала это. Лучше скажи всё сразу. Хаин посмотрела на неё долго. — Здоровье — не шутка, мама. Особенно в твоём возрасте. Даже если ты чувствуешь себя нормально, нельзя так безответственно относиться к сигналам, которые тебе даёт организм. Ты всегда была упрямая, но это не повод рисковать собой, — она делала паузы, будто давая каждой фразе осесть. Мать сжала руки сильнее, лицо побелело. — Просто скажи, — прошептала она. — Скажи, сколько мне осталось. — Сколько?.. — Хаин чуть нахмурилась, и вдруг голос стал мягче. — Много. Очень много, мам. Мать подняла взгляд. — Ты и Ёнчжин теперь официальные клиенты платной частной клиники в Соннаме. Я всё оформила. Там проверяют всё дважды, а то и трижды. Там с вами будут обращаться, как с сокровищами. Потому что вы ими являетесь. Мать непонимающе моргнула. — Что ты… о чём ты говоришь? Хаин выпрямилась. Смотрела прямо. — У тебя не рак, мама, — мать даже не дышала. — Это была ошибка. И очень глупая. Это не твои реальные анализы. У тебя нет никаких онкологий. Ты будешь жить ещё долго. Если пойдешь на приём к эндокринологу и не будешь переутомлять организм. Всё молчало. Даже посудомойка, даже холодильник. Мать продолжала смотреть, не мигая, только потом медленно выдохнула, будто вдохнула по-настоящему. — Это… правда?.. — голос сломался. — Я никогда не шутила такими вещами, мама, — тихо сказала Хаин. — Никогда. Мать вдруг зажала рот рукой, и плечи затряслись. То ли смех, то ли рыдания, то ли и то, и другое. Хаин, поколебавшись, потянулась и осторожно обняла её за плечи. И теперь уже не встретила сопротивления. Суёль всё это время стоял в коридоре. Он не слышал слов, но чувствовал каждое из них — по интонации, по звону тишины, по сдавленным вздохам. Он оперся лбом о стену и выдохнул с облегчением. Иногда жизнь даёт второй шанс без всякого предупреждения. Вдруг хлопнула входная дверь — распахнулась с такой силой, что сквозняк взметнул занавеску в прихожей. В дом, почти спотыкаясь о порог, ворвалась Ёнчжин. Рюкзак сбился набок, волосы растрёпаны, лицо запылённое и испуганное. Она тут же врезалась в Суёля, и тот еле устоял на ногах. — Где мама? Где Хаин? — выдохнула она, хватая его за плечи, будто он мог ответить на все тревожные вопросы сразу. — Там… — начал было Суёль, но она уже сорвалась с места, оставив его наедине с недосказанностью. Она вбежала на кухню, почти налетев на косяк. И застыла. Перед ней вдруг явилась странная, почти невозможная картина: мама и Хаин обнимали друг друга. По-настоящему близко. Без нужды, без надобности, без дежурного движения. Просто обнимали. На миг в комнате снова воцарилась тишина. Хаин и мама подняли глаза. И осторожно, с замешательством, начали отстраняться друг от друга, будто кто-то застал их за чем-то постыдным. Но было поздно — момент уже был вписан в память. Ёнчжин выдохнула. То был долгий, полный, почти срывающийся выдох. Улыбнулась. — Значит, всё… всё правда? — прошептала она. — Всё хорошо?.. Но умиротворение не продлилось долго. — Да, Ёнчжин. Всё хорошо, — Хаин ответила как-то слишком доброжелательно, отступая на шаг к плите. — А могло бы быть нет! — вдруг громко бросила Хаин и метнулась к полотенцу, висевшему на ручке шкафа. Ёнчжин ахнула, но уже знала — опомниться было поздно. Хаин закатала рукава, как перед настоящей разборкой, и пошла на сестру решительным шагом. Взгляд прокурора, готовый вынести приговор. В руке находилось опасное оружие: полосатое кухонное полотенце. — Ты! — Хаин ткнула пальцем. — Учишься на медсестру, говоришь? Отлично. А ничего, что твоя собственная мать ходит с тиреоидитом, а ты такая: «Наверное, просто устала»? — Я… я думала, это возраст! — Ёнчжин попятилась. — А ты не думала, что у неё губы синие?! Что давление скачет? Что она работает после пенсии, потому что «обуза»? Кто вообще ей позволил? Ты хоть раз смотрела на неё, а не на свой планшет? — Аааа! — взвизгнула Ёнчжин, пятясь и прикрываясь рюкзаком. — У меня в планшете учебник по фармакологии! — Да ладно! — Хаин уже шла по пятам, размахивая полотенцем. — А как ты вообще доверилась городской больнице? Это не клиника, а филиал ада! Там даже кровь берут со словами «с Богом!» — Я не знала, я думала… — Она завернула за стул, потом метнулась к двери. — Мамааа! Хаин хочет меня убииить! Мама, всё ещё ошеломлённая, в полубессилии прикрыла рот рукой, стараясь не рассмеяться. Суёль, вышагнув из коридора, сдерживал улыбку, опершись на косяк. — Они так всегда? — спросил он, глядя на маму. — Сначала всё хорошо, потом друг за другом бегают с полотенцем? — Если они начали гоняться — значит, всё и правда хорошо, — выдохнула мама, наконец позволяя себе улыбнуться. По полу летела тень от полотенца. А по дому носились сёстры. А над всем этим впервые за долгое время стояло что-то похожее на счастье. Семейное. — Девочки! — голос матери прозвучал твёрдо, но мягко, как звон стекла в солнечный день. — Довольно вам на сегодня. Хватит ругаться. Я, можно сказать, сегодня родилась второй раз. И я хочу… праздновать. Хаин и Ёнчжин одновременно остановились — полотенце замерло в руке, слова застыли на губах. Они посмотрели на мать, на её лицо — уставшее, но всё же почти здоровое. Ёнчжин просияла: — Я только хотела предложить то же самое! Я даже хотела торт по пути купить, но потом подумала, что вдруг не к месту… Хаин уже круто развернулась, направляясь к Суёлю с таким видом, будто сейчас отдаст боевой приказ: — А мы, между прочим, всё предусмотрели. — Она с удовлетворением улыбнулась. — Купили продукты, напитки, и кое-что для настроения. — Даже это, — добавил Суёль, улыбнувшись, словно слегка оправдываясь. — Ну вот и отлично. Иди, пожалуйста, принеси сумки из машины, — приказала Хаин, похлопав его по плечу. — Только аккуратно, там яйца. И один довольно дорогой ликёр. Суёль со смешком покачал головой и пошёл к выходу, а дом тем временем проснулся от радостного возбуждения. Мама уже поднялась и пошла в спальню, чтобы переодеться во что-нибудь повеселее. Ёнчжин подхватила тряпку и принялась протирать стол, напевая что-то себе под нос. Хаин ринулась на кухню, перекидываясь со всеми короткими указаниями: — Готовим всё быстро и красиво! Ёнчжин, включи музыку, но не свой рэп — пусть будет радио или что-нибудь, что не сводит меня с ума. — Суёль, неси пакеты в кухню, но не ставь их на чистый стол. — Мама, ты не заходи сюда, отдыхай! Мы всё сами! Суёль вернулся с сумками, и его тут же загнали чистить овощи, хотя он честно пытался проскользнуть мимо кухни. — Ты режь, а не думай! — крикнула ему Хаин, указывая на картошку. — Я вообще-то полицейский, — буркнул он. — А сейчас ты помощник повара на кухне. Работаешь под прикрытием. Ножи стучали о разделочные доски, по кастрюлям кипела вода, где-то в духовке уже пеклось что-то вкусное. Пахло тмином, чесноком и тёплой выпечкой. Сегодня — не просто вечер. Сегодня — начало чего-то нового. Домашнего. И даже если завтра всё снова станет тяжёлым, хотя бы сегодня можно было просто быть вместе.

***

Ужин удался на славу. Ел каждый — до отказа, с видом мученика, но всё равно с нескрываемым наслаждением. На столе стояли домашние пельмени, жареная курица, салаты, закуски, и та самая запечённая картошка, за которую Суёлю в какой-то момент даже похлопали. Хаин несогласно объявила, что это она делала маринад, а Суёль просто «резал её как мог». На что он с деланным оскорблением заявил, что вообще-то его резка — это 80% успеха блюда. — Ну конечно, — протянула Ёнчжин с набитым ртом, — Мужчины вечно хвалятся просто так. Мама тихо улыбалась, наблюдая, как её дети ворчат, спорят, но не могут скрыть того, как счастливы. Иногда она чуть хмурилась, будто что-то вспоминая, но тут же возвращалась обратно в тёплую реальность, где её никто не оставил. Когда доели десерт, Хаин хлопнула ладонью по столу: — Всё, хватит объедаться. Пошли на воздух. Солнце почти ушло — нужно успеть его догнать. Они перешли во двор, прихватив одеяла, куртки, пледы. Соседские кошки лениво наблюдали с забора, а небо уже начинало окрашиваться в медные и фиолетовые тона. Воздух был прохладный, с запахом травы и земли после дневной рутины. Лавки и старые пластиковые стулья скрипели под вечерним весельем. Суёль достал пластиковые стаканчики, и вскоре в них переливался свет дорогого тёмного ликёра. Ёнчжин при этом заметила: — Ну вы даёте. Такой алкоголь в таких стаканах… Это как налить шампанское в миску от рамена. — Зато не разобьются, — возразила Хаин, — мы же семья, а не приём у посла. А я там была, прошу заметить. Мама взяла свой стакан, поднесла к носу, но Хаин тут же мягко выхватила его из руки: — Нет-нет-нет. Тебе — не больше двух глотков. А лучше вообще… — Да ты надоела, — вздохнула мама, но с улыбкой. Суёль тут же встал, пошёл на кухню и вернулся с бутылкой пива и новой чашкой: — Для нашей почётной госпожи. Ваше любимое. Уже открыто. Мама оценивающе посмотрела на него: — Молодец. Вот ты один меня понимаешь. — Ой, — вскрикнула Ёнчжин, — а я значит нет. Я тебе торт купить хотела! — Хотела — не значит купила, — поддела её Хаин. Над двором уже сгущались сумерки, тёплый свет из окон дома ласково подсвечивал лица, ветер шевелил пледы. Всё казалось настоящим, полным. Каждое движение, каждый голос. Даже скрип стула под Суёлем звучал будто родной. Алкоголь, как это часто бывает, развязал не только языки, но и сердца. Сначала всё было просто и легко: обсуждали, кто в детстве чаще разбивал посуду, смеялись над тем, как Хаин в юности пыталась быть «идеальной», носила форму с наглаженными стрелками и учила Конституцию вслух, заставляя всех замолкать в доме «во имя закона». — Ты и сейчас такая, — хмыкнула Ёнчжин. — Я стараюсь быть лучше, — пожала плечами Хаин. — Потому что… раньше была хуже. Слова неприятно повисли в воздухе. Мама, сидевшая в пледе, поставила свой стакан на колени. Суёль что-то хотел сказать, но промолчал. А потом сама Хаин продолжила, уже спокойнее: — Я ведь и правда долго думала, что сила — это значит идти по головам, держать лицо, никого не пускать внутрь. И… мне казалось, что я права. А потом стало как-то… пусто. Она посмотрела на маму, на Ёнчжин. — Я вам многого не сказала. Многого — не сделала. Я просто… была слишком далеко. — Ты не виновата, — шепнула мама. — Нет. Виновата. Но… я хочу быть ближе. Если ещё можно. Молчание длилось всего пару секунд, но они будто растянулись на целую жизнь. — А вы простите и меня, — сказала мама тихо, глядя куда-то в огонёк фонарика в саду. — Я ведь тоже была не святой. Вечно гнала, вечно требовала, даже не спрашивала, что у вас внутри, — она вздохнула. — А потом поняла, что дети — не моё зеркало, чтобы мной гордиться. А просто мои дети. И я их люблю. Даже если они меня не слушают и не приходят домой неделями. Она мягко дотронулась до руки Ёнчжин. Та вздрогнула, как будто не ожидала, и накрыла ладонь мамы своей. А потом, не глядя, буркнула: — Я боялась. Что если снова все встретимся, то всё будет даже злее, чем в детстве. Или страшнее. Или… уже совсем никак. — Всё равно бы мы встретились, — мягко заметила Хаин. — Конечно, — прошептала Ёнчжин. — Потому что всё равно люблю вас. Даже когда ссорюсь. Даже когда не могу объяснить. Суёль опустил голову, теребя пустой стакан. Все вдруг замолчали. Где-то вдалеке пела ночная птичка. Свет фонаря качался в такт ветру. А потом мама громко, с нажимом, произнесла: — Значит так. Мы прощаем друг друга. Все. Без условий. И с этого момента — никаких «если», «а вот тогда» и «ты ведь». Живём дальше. Просто живём. Как семья. Поняли? Хаин кивнула. Суёль кивнул. Ёнчжин вытерла глаза рукавом. — Хорошо, — сказала она. — Только я следующую бутылку выбираю. Вы одни ликёры поглощаете, а я хочу нормального вина. Или соджу. Или и то, и то. Все улыбнулись. И пусть на дворе была почти ночь — внутри было светло. Очень. По-семейному. Смех снова наполнил двор. Уже никто не сдерживался: все вспоминали, поддразнивали, ворошили прошлое. — Помнишь, как ты в одиннадцать лет составила на меня «акт обвинения»? — прыснула Ёнчжин, обращаясь к Хаин. — Потому что я якобы испортила тебе книгу. Хотя сама её на плиту кинула! — Это была реконструкция пожара, — пробормотала Хаин, отворачиваясь. — Да-да, следственный эксперимент в масштабе 1:6, — засмеялся Суёль. — Ты наказала сестру за отсутствие алиби? — Да не говори! — усмехнулась Ёнчжин, отпивая что-то вкусное и сильноалкогольное в стаканчике. — И вы ещё смеётесь, — ворчливо бросила Хаин, но в глазах у неё всё равно плясали искры. — Между прочим, я серьёзно готовилась к юридической карьере. — Да кто спорит, — пробурчала мама, откидываясь на спинку плетёного стула. — Моя гордость. Сама всё сделала. Сама поступила, сама выжила в большом городе, сама поднялась. И как поднялась! С отличием закончила Сеульский университет, без всякой помощи! А потом… посмотрите на неё! Настоящий прокурор. Сильная, умная, честная. Хаин вдруг перестала улыбаться. Как будто кто-то резко выдернул изнутри опору. «Честная» Где-то внутри что-то задело. Как треск льда под ногами. Рядом продолжал звучать мамин голос, но он уже шёл будто издалека, и каждое слово отдавало болью. «Сама поступила. Без помощи. С отличием. Честная.» Перед глазами всплыло прошлое, как она стояла в полутёмной комнате приёмной комиссии, одна, с ручкой в руках, с чьей-то зачеркнутой фамилией. Видела, как трясущимися пальцами потом вбивала своё имя в чужую строчку в списке. Как кто-то тогда вошёл, но отвернулся. И она не знала, кто. Но все годы успокаивала себя. «Ты умна. Ты всё равно бы поступила в следующем году. Просто ускорила процесс». Хаин сглотнула. Мир на секунду покачнулся. Она не чувствовала вкуса спирта. Не слышала больше шуток. Её сердце било в груди, как вор, пытающийся сбежать. «Проданная. Удобная. Фальшивая.» — …Хаин? Суёль коснулся её плеча — мягко, но настойчиво. Она вздрогнула, моргнула, будто только сейчас вернулась обратно. Мама всё ещё смотрела на неё, глаза светились гордостью. Ёнчжин смеялась над какой-то шуткой. — Всё хорошо? — тихо спросил Суёль. Она кивнула резко. — Да. Просто… задумалась. Она отвела взгляд. Где-то внутри всё ещё жил холодный стыд. И страшный вопрос: а если бы они знали? Мама, Ёнчжин… он? Если бы они знали, какой ценой она всё это получила — продолжали бы гордиться? Любили бы так же? Но вслух она ничего не сказала. Просто подняла пластиковый стакан и пригубила. В этот миг ей хотелось одного — забыться. Мама встала первой, обернув плед потуже вокруг плеч. — Замёрзла я. Пойду в дом, погреюсь. — Голос её был тёплый, но в нём проскользнула усталость. — Я с тобой, — тут же сказала Ёнчжин, поднимаясь следом. — У меня… эээ, важное дело. — Уборная — это не «важное дело», — с ухмылкой бросила Хаин. — Когда очень срочно — это ещё какое, — показала язык та, исчезая в дверях дома. Весь смех растворился в воздухе. Ночь уже окончательно вступила в свои права. Солнце, погасшее за деревьями, осталось только в памяти на стекле автомобиля. Тёплый свет из окон делал двор особенно тихим. Суёль, не говоря ни слова, пересел ближе. Плед, что был на нём, он перекинул и на Хаин, мягко накрыв и её плечи. — У тебя руки ледяные, — пробормотал он, застёгивая верхнюю кнопку на её, но не её, куртке. — Что, прокурор, настолько хладнокровна? Она молчала. Несколько долгих секунд глядела в огонь мангала, от которого уже почти не осталось жара. А потом спросила шёпотом: — Почему ты… почему ты всё равно хочешь быть рядом со мной? Он медленно повернул голову. — Ты ведь знаешь, какая я была. И, может, до сих пор есть. Продажная. Удобная. Грязная. — Ммм, звучит заманчиво, — фыркнул он. — Как титулы в фильме нуара. Прокурор Но: продажная, удобная, грязная. — Я серьёзно, Суёль. — Я тоже. Он помолчал немного, всматриваясь в её лицо. Потом вновь поправил воротник её куртки, будто это могло спасти от чего-то большего, чем холод. — Ты не изменилась, Хаин. Она прищурилась, ожидая какого-нибудь упрёка. Но он продолжил тихо, не отводя взгляда: — Ты изначально была такой. Живой. Настоящей. С характером, с зажимами, со всем, что делает тебя тобой. Не матерью Терезой. Но и не той, кем себя рисуешь. Ты не маска. Ты человек. Она уставилась на него. Губы поджались, голос застрял где-то в горле. — Я плохая, — выдохнула она. — Внутри. Там, где никто не видит. Суёль усмехнулся. — Ну так и я не святой. Ты читала моё досье? — он чуть наклонился, понизив голос. — И потом, кто вообще сказал, что я люблю хороших? — Ещё раз такое скажешь — получишь, — пробормотала она, пытаясь оттолкнуть его, но руки были плотно укутаны в плед. — Вот и прекрасно, — сказал он, уже смеясь. — Ещё и злая. Как я люблю. Он слегка склонился и поцеловал её в висок. Тепло, легко, но с чем-то очень искренним внутри. — Ты можешь быть какой угодно, Хаин. — Даже…? — Плохой. Даже ещё хуже. Он замолчал на мгновение, потом добавил тихо: — А я всё равно буду рядом. Потому что люблю тебя. Такой. Именно такой. Хаин молчала. Просто смотрела на него, на его нелепую, тёплую, живую улыбку. Долго думала. «Ну и сумасшедший же ты… Дурак. Ты ведь не можешь просто так говорить такие вещи. Не имеешь права. Слова «я люблю тебя» не могут быть выброшены в воздух, как салфетка после пикника. Они ведь потом не вернутся назад.» Ей захотелось резко встать. Выпутаться из этого пледа, отбросить его, будто он мешает дышать. Уйти в дом. Захлопнуть за собой дверь. Закрыться в комнате, где всё ясно: стены, вещи, старые книги, зеркало. Где всё под её контролем. «Но зачем?» Она нахмурилась, а в этой морщинке между бровей было что-то слишком взрослое и слишком осознанное. «Зачем уходить? Кого я пугаюсь на самом деле? Его? Или себя?..» Она медленно повернула голову и снова взглянула на него. Она подумала, что он очень красивый сейчас. Да и всегда. Не в смысле модельной внешности. А вот… в этой искренности, в этой смелости быть дураком. В прикольном носе, который немного кривит, когда он усмехается. В длинных ресницах, не по-мужски густых, которые он, наверное, никогда не замечал. В тепле рук, в спокойствии плеча рядом. «Какой же он хороший. Как же я…» И вдруг. Совсем вдруг. Как будто не мозг, а сердце вырвало это наружу: — Я тоже тебя люблю, Суёль. Без лишней интонации. Шепча. Совсем просто. Она сама удивилась, как это легко оказалось. И как боязно одновременно. Суёль посмотрел на неё. Его лицо застыло. Но в глазах появилась та самая, редкая искра — как будто всё стало в сто раз лучше. Хаин чуть подалась вперёд. Нерешительно, осторожно, будто каждое движение может разрушить хрупкую красоту момента. Поцелуй вышел коротким, почти невесомым. С привкусом ликёра и тихого счастья.

***

Она отводила маленькую Ёнчжин в её первый класс. Слишком серьёзная для своего возраста, Хаин встала у дверей, выпрямившись, будто сама была учителем, и, когда сестра скрылась за партами, направилась по коридору в сторону своего класса. Никого вокруг. Только гулкий звук её шагов на линолеуме. В углу послышался тихий всхлип. Где-то сбоку, под лестницей, едва слышный. Хаин остановилась. Взгляд скользнул в сторону — в тени сидел мальчишка. Года на два младше. В школьной форме, с зажатыми в руках ремешками рюкзака, и с мокрым от слёз лицом. «Пройти мимо. Просто пройти мимо. Это не твоё дело.» Она уже почти отвернулась. Но что-то внутри, словно гвоздь под ногой на старой дощечке, не дало. Она подошла ближе, склонилась: — Ты чего ревёшь? Мальчик вскинул голову, всхлипывая: — Они… Они сказали, что если я не… не принесу им деньги из дома, они всем расскажут, что… что я… — он осёкся, уткнувшись лицом в колени и не смог продолжить. Хаин вздохнула. Она выглядела хмурой и раздражённой. Но внутри всё тряслось, как при судороге. Двенадцатилетняя Хаин ненавидела несправедливость. Даже если это касалось кого-то совершенно ей чужого. Особенно если кого-то слабого. Она узнала, кто «они». Девочки из старшего класса. Одна из них когда-то толкнула саму Хаин в коридоре и не извинилась, лишь посмеялась над упавшими учебниками. В тот день после уроков Хаин подошла к ним. Чисто, спокойно. Без эмоций. — Вы знали, что статья 350 Уголовного кодекса Республики Корея предусматривает ответственность за вымогательство, в том числе среди несовершеннолетних? — она говорила с точностью, словно уже была прокурором. — По закону, даже если вы несовершеннолетние, ваш поступок может быть квалифицирован как угроза с целью получения материальной выгоды. — Чё?.. — Продолжите, и не только у вас, но и у ваших родителей будут проблемы. Срок за вымогательство не так уж и мал. Хотите пойти в колонию для несовершеннолетних? Что ж, дело ваше. Жалоба уже у директора. Она оставила это как есть — двусмысленно и скучно — и ушла. Потом она долго думала, зачем вообще вмешалась. Выгоды — никакой. Одобрения — никто не узнает. Мальчик даже не поблагодарил как следует, он только исчез, будто не хотел попадаться на глаза. Но в ту ночь Хаин заснула с каким-то странным спокойствием. А вдруг она не совсем плохая? Или хотя бы не целиком. Хаин была… странной. Умной, прямой, собранной. В детстве у неё почти не было друзей. Не потому, что она не хотела, а потому, что как будто никто не знал, как с ней дружить. Её иногда дразнили, потому что завидовали. Глухо, исподтишка. Иногда громко: — Ну да, конечно, ты ведь знаешь всё лучше всех. — Ага, любимица математика. Да она ему… — Дай списать! Тебе что, жалко? Она не злилась, не обижалась. Просто молча делала, что надо. Доставала нужные оценки. Возвращалась домой. И снова — одна. А в университете… там вообще была пустота. Никаких друзей. Только соперники. Только те, кто хотел перещеголять её. Она не чувствовала себя среди людей. Ни на лекциях, ни в кампусе, ни в общежитии. И всё же она выжила. Сама. Без связей, без помощи. Вернее, как «сама»? Она знала, что её поступление было нечестным. Просто в какой-то момент нужный человек узнал её по имени и вывел в люди. И она не сопротивлялась. «А кто бы стал?» — думала она тогда. Потом работа. Прокуратура. Первые дела. Первые указания. — Этого — посадить. — Этого — отпустить. — Здесь — не копать. — Тут — закрыть глаза. Сначала её тошнило. А потом… Потом как будто и нет. Она говорила себе, что всё это — временно. Что она просто выживает. Что заработает деньги, поднимется, и однажды начнёт менять всё. Но ничего не менялось. Менялась только она. Из идеалистки — в винтик. Из винтика — в часть машины. Коррумпированной. Хитрой и подстроенной. Она спасала тех, кто просил. Садила тех, кого приказывали. И в какой-то момент поняла: ей уже не нужно объяснение. Она просто делает, потому что так проще. Потому что её уважают. Знают. Потому что она носит брендовые туфли и получает поздравления на дне рождения от старших прокуроров. Потому что наконец принадлежит хоть чему-то. А ради чего всё было? Ради выживания? Ради признания? Ради денег? Нет. Ни одно из этих слов не звучало сейчас правдиво. Она просто хотела, чтобы её кто-то принял. Чтобы кто-то посмотрел на неё и не искал подвоха. Чтобы она не была одна. И всё равно понимала — она всё ещё была одна. Всю жизнь. Только тогда — уже с кровью вместо чернил на руках.

***

Хаин стояла у ворот, слегка рассеянно глядя на сестру, которая напоминала ей о ключах. — Вот здесь будет лежать, ясно? — Ёнчжин рассеянно постучала пальцем по верхней кромке почтового ящика. — Только не греми воротами, ладно? Мама у нас спит чутко. — Угу, — кивнула Хаин, глядя куда-то за спину сестры, в прохладную, тёмную улицу. Было уже поздно, но ночь казалась удивительно живой. Дышалось легко. Может, из-за алкоголя, а может из-за редкого ощущения, что всё в порядке. Не идеально, нет. Но в порядке. Даже мама была не такой тревожной. Засмеялась за ужином, зацепила ложкой чей-то бокал, засмущалась, как ребёнок. Это было странно… и в порядке Суёль отозвался быстро, уже ожидая за воротами. — Идём? Ни с кем бы она не пошла сейчас. Только с ним. Ёнчжин махнула рукой с крыльца, а мама всё ещё с напускной строгостью ворчала: — Только не задерживайтесь до утра. И без глупостей! Они двинулись вниз по улице, вдвоём, в неровном свете фонарей. Их шаги были чуть неуверенными, но на самом деле это было лишь действие ликёра. На обочинах сверкал ночной город: старые дома с закрытыми окнами, аптечный свет с круглосуточного магазина, редкие машины, пустырь. Но всё казалось каким-то праздничным. Даже глаза блестели красивее, чем обычно. — Твоя мама командует, как генерал, — усмехнулся Суёль. — Иногда мне боязно. — А ты попробуй с ней пожить, — отозвалась Хаин. Она сама не заметила, как легко сказала это. Будто и правда шутливо. Не с уколом, не с горечью. — Тебе идёт, когда ты улыбаешься, — бросил он невзначай. Хаин посмотрела на него быстро, почти испуганно, и тут же отвернулась, но не сказала ничего. Они шли молча ещё пару минут, и Хаин вдруг подумала, что, наверное, теперь не стоит бояться. Что не нужно держать лицо. Что можно просто идти. Просто существовать. Ночь становилась всё холоднее, как будто даже ветер устал. Фонарные столбы вдоль дороги лениво бросали на асфальт желтоватые круги, внутри которых всё казалось чуть более реальным, чем за их пределами. Где-то за поворотом залаяли собаки, и снова наступил лишь едва заметный гул. — У тебя уши красные, — вдруг сказала Хаин и чуть улыбнулась. — А у тебя нос, — ответил Суёль и на автомате сунул руки в карманы. — Это плохо? — Это очаровательно. Она снова улыбнулась, на этот раз честно. И тут же опустила взгляд, сделав шаг чуть в сторону. — Я всё ещё не верю, что всё это взаправду, — призналась она тихо, будто боясь, что ночной воздух разнесёт слова не туда. — В смысле? — Всё так хорошо. Это неправильно. — Почему? — он остановился, глядя на неё. — Потому что я не заслужила. Суёль промолчал. Он смотрел на неё, а она себе под ноги, будто стыдилась. — Ты заслужила, — сказал он, будто это был понятный факт. — Даже если сама в это не веришь. — Нет, — покачала она головой. — Я слишком много… слишком часто делала вид, что всё правильно. Хотя знала, что нет. Он хотел было что-то сказать, но она опередила: — Я закрывала дела. Я закрывала глаза. Я подписывала приказы, зная, что там не те, кто виноват. Я спасала тех, кого должна была посадить, потому что так надо. Потому что начальство, потому что карьера. Потому что деньги. Потому что… потому что я боялась. Сначала никем не стать. Потом — остаться без места. А потом — без цели. Она не плакала. Говорила ровно, без истерики. Но в каждом слове было столько вины, будто эта речь весила для неё как самый тяжкий груз на плечах. — Мне страшно, Суёль, — выдохнула она. — Потому что я думаю, что всё хорошее сейчас — это просто затишье перед бурей. — Это не буря, — сказал он, делая к ней шаг. — Это штиль. Иногда он тоже бывает. Она подняла на него глаза. Он знал этот взгляд. Он тоже так когда-то смотрел — когда ненавидел самого себя. Суёль аккуратно, почти не касаясь, взял её за руку. Его ладонь была тёплой даже в прохладе ночи. — Ты не одна, Хаин. И уже не там. Она долго смотрела на их сомкнутые пальцы, потом снова на него. — Спасибо, — тихо сказала Хаин, когда их ладони ещё были сцеплены. А потом просто прижалась к нему крепко и без слов, будто пыталась унять внутри что-то дрожащее и неукротимое. Суёль обнял её в ответ — так, прижимают к себе женщину. Очень бережно. Они пошли дальше по улице, освещённой бледными огнями. Дороги были почти пусты, редкие машины шуршали шинами где-то вдали, не на окраине. Хаин засунула свою руку в его карман, и это казалось таким естественным, что они оба это не прокомментировали. Он просто сжал её пальцы изнутри. — Знаешь… — начала она, немного запинаясь, то ли от холода, то ли от лёгкой пьяной волны. — А ведь мы должны отсюда уехать… — Завтра. Утром. Я купил билеты на автобус, пока ещё попадал по кнопкам оплаты. — Утром? — простонала она. — Я не хочу вставать утром. Ненавижу рано. Особенно после алкоголя. — Мы можем поменять билеты. — Нет. Нет, не надо. Просто… — она чуть наклонилась к нему. — Просто хочу немного побубнить. Он усмехнулся. — Бубни сколько хочешь. — Спасибо. Пара шагов в тишине. — Я не хочу снова бросать семью, — выдохнула она, не глядя на него. — Не хочу снова исчезать из их жизни. Но я… скучаю по своей квартире. По своему пледу. По чайнику. По одиночеству. Я там не чужая. Суёль слушал, одновременно с этим слегка наклонился к ней, чтобы аккуратно застегнуть верхнюю пуговицу её пальто. Она машинально отдёрнула плечо. — Не надо. — Замёрзнешь. — Ну и пусть. Он не отступил. Потянулся снова, чтобы не потревожить, и застегнул пальто до самого верха. — Спасибо, — пробормотала она, чуть смутившись. — Ты ведь любишь заботиться, — ответил он. — Но не умеешь принимать, когда заботятся о тебе. Она чуть фыркнула: — А ты с каких пор стал философом? — С тех пор, как начал тебя слушать. Они продолжали идти, не отпуская рук. Улица словно бы стала продолжением кухни, где только что были смех, шум, запах цитрусов и звяканье посуды. Хаин вдруг подумала, что, возможно — просто возможно — она сможет однажды вернуться домой не как гость. А как своя. Деревянный мостик слегка скрипел под ногами, когда они вышли на его середину. Внизу тихо плескалась тёмная вода, унося в ночь отблески фонарей и шум шабуршащей травы. Ветер над рекой был особенно холодным, и Хаин сильнее прижалась к Суёлю, пряча нос в воротник пальто. На одной из балок была выцарапана фраза: «Даже у тьмы есть светлый край». — Это из фильма, — пробормотала она, коснувшись надписи пальцами. — Но не могу вспомнить, какого. — Звучит как «Мементo», — усмехнулся Суёль. — Или как ты, когда стоишь за трибуной. Прежде чем она успела ответить, он уже копался в своей куртке, и через секунду вытащил небольшой перочинный ножик из внутреннего кармана. — Откуда это у тебя? — удивилась она. — Кёнтэ подарил. Ношу с собой на случай, если вдруг понадобится открыть чужую душу… или консерву. — Он подмигнул. Он подошёл к противоположной балке, нагнулся и начал аккуратно выводить что-то лезвием. Было слышно только лёгкое поскрипывание дерева. — Ты серьёзно сейчас? — Хаин прищурилась, но не остановила его. Суёль не ответил, только сосредоточенно закончил своё дело, потом отступил на шаг и с гордостью показал творение. На балке теперь красовалась выцарапанная надпись: «H+S=♡» — Ты… — Она поджала губы, борясь с улыбкой. — Ты что, двенадцатилетний мальчишка? — А что? Признание в вечной любви на мосту — это ж почти традиция. — Это же такой банальный жест. И вообще, ты мог испортить городскую собственность! — Мог, — легко согласился он. — Но я испортил её ради тебя. Значит, это законно. — Боже, — Хаин покачала головой, хохоча. — Это очень… очень по-детски… ха-ха… Он шагнул к ней ближе. — Ну а ты бы как сделала? Чтобы не по-детски? — Например… — начала она, но тут же осеклась, потому что он начал дразняще приближаться, с полуулыбкой и взглядом, который всегда выбивал у неё землю из-под ног. — Ну? Покажи. Научи. Я готов. — Суёль… — Она сделала шаг назад, но сдалась уже на втором. — Не смей… Он рассмеялся и поймал её. Подтянул к себе. — Всё, я официально подросток. А ты — моя первая любовь. — Ты идиот, — хрипло выдохнула она, пытаясь сдержать смех. — А ты всё равно моя любовь. Она позволила ему обнять её. Суёль скользнул пальцами вдоль её щёк, ловя каждый миллиметр. Его ладони были прохладными, но прикосновение настолько бережным, что от него внутри всё замирало. Он посмотрел на неё с той самой смесью шутки и серьёзности, которая всегда обескураживала. Хаин позволила поцеловать себя в лоб, потом в висок, и наконец в губы. Нежно, с замиранием. Пьянящая смесь ночи, ветра и того, что между ними — неясного, пьяного, дурашливого — окутала их с головой. Их губы вновь встретились, и мир вокруг сразу будто притих. Долгий, мягкий, неторопливый поцелуй — в нём не было спешки, только тепло, копившееся между ними эти дни. Он нащупал рукой её затылок, притянул ближе. Поцелуй стал глубже, насыщенней, но не от желания, а от той близости, которая наконец перестала быть запретной. От того, что больше не нужно было скрывать. И надпись на деревянной балке вдруг перестала казаться глупой. Она была именно такой, какой и должна была быть. Когда они отстранились, дыхание обоих было прерывистым, на губах осталась мелкая дрожь. — Ну, теперь уж точно никто не поверит, что ты мне просто друг, — пробормотала Хаин, всё ещё касаясь его щеки кончиками пальцев. — Думаешь, поверили до этого? — усмехнулся он, не открывая глаз. — Да я расскажу…. Потом. Всем. Что ты — не «близкий друг», а мой… парень, — она будто боялась этого слова, но произнесла его уверенно. Суёль приоткрыл один глаз, скривил губы. — Смело. Удачи, прокурор. Только… постарайся говорить, когда никто не держит нож в руке. Особенно твоя мама. Особенно когда я рядом. — Суёль… — она закатила глаза, но уже улыбалась. — Ты идиот. — Ну извини, ты же сама решила, что теперь я твой парень. Должен соответствовать. Хаин стукнула его кулаком в плечо. — Осторожнее. Сейчас и правда станешь просто другом. Очень быстро. Но уходить из объятий не стала. Только сильнее вжалась в него, пряча ладони в карман его куртки, где было ещё тепло. Суёль поцеловал её в макушку, на этот раз молча. Над рекой пронёсся ветер, под ногами что-то затрещало в досках, но они стояли, как будто были единственными людьми в городе. Потому что на самом деле — именно так сейчас и было.

***

Дом спал. В коридоре царила полумгла, освещённая только слабым светом от уличного фонаря, пробивавшимся сквозь тонкий тюль. Тишина была почти священной, лишь скрип половиц под ногами, да редкое шуршание ветра за окном. Они прошли мимо комнаты Ёнчжин, притормаживая перед дверью, прислушиваясь. Хаин подняла палец к губам, как будто это могло ещё сильнее заглушить их и без того тихие шаги. Суёль кивнул, почти не дыша. В гостиной ночь разлилась мягким полумраком. На подлокотнике дивана кто-то заботливо оставил сложенный плед и подушку. Хаин взяла его и с усталым вздохом опустилась на диван, подтянув колени к груди. Суёль молча уселся рядом, потянулся к выключателю торшера, но не стал включать. Им хватало и уличного света, от которого пол дрожал длинными тенями. — Всё-таки холодно, — прошептала Хаин, подбирая плед выше. — Сейчас согреемся, — пробормотал он, снимая куртку и накидывая тёплый плед поверх них обоих. Хаин положила голову ему на плечо, чувствуя, как её дыхание начинает замедляться. Сердце, ещё недавно прыгавшее под поцелуем, теперь ровно постукивало в груди. Он обнял её, чуть подтянул к себе, и она зарылась носом в его ворот. — Так хорошо, — прошептала она, почти на выдохе. — Угу, — откликнулся он, — как будто всё плохое осталось где-то снаружи. Хаин чуть повернулась к нему, их носы почти соприкоснулись. — Спасибо, что поехал со мной. — Спасибо, что разрешила, — ответил он так просто, что она снова захотела его поцеловать, но вместо этого лишь легонько ткнулась в его щёку. Он обнял её крепче. — Спи. Я не дам никому тебя будить. — Даже тебе? — Даже мне. Разве что ты сама меня разбудишь. Говоря: «вставай, мы опаздываем на автобус в Мунгён!» Она ничего не ответила. Только покачала головой. — Лучше ты спи, — шепнула Хаин, потянув за ворот его кофты, — ты сам говорил, что давно не отдыхал нормально. Суёль только повёл плечами. — Оно и не идёт. Лежишь, и будто кто-то в голове ходит туда-сюда… Кей, дела, страхи, всё вперемешку. Никак. Она на мгновение задумалась. Потом приподнялась, облокотившись на его плечо. — Когда я была маленькая, мама всегда рассказывала мне одну сказку. О кошке, которая не умела мяукать. Суёль повернул голову. — Ты говорила. Но как это вообще? — Сама не знаю, — улыбнулась Хаин, — мама рассказывала её перед сном, когда я боялась грозы. Там всё было немного странно. Я плохо помню, поэтому, если ты не против, я кое-что выдумаю по ходу. Он посмотрел на неё, на её чуть взъерошенные волосы, тёплый взгляд в полутьме и еле заметную улыбку. — Давай. Только постарайся не слишком страшно. А то я испугаюсь. Хаин на мгновение прикрыла глаза, собираясь с мыслями, и начала тихо, почти шёпотом: — Жила-была маленькая кошка. Но была она странная — совсем не умела мяукать. Ни «мяу», ни «мяк», ничего. Только смотрела и молчала. Остальные котята смеялись над ней и называли её «тихушкой». — Жестоко, — хмыкнул Суёль, но она приложила палец к его губам. — Тсс. Слушай дальше. Эта кошка очень расстраивалась. Она пыталась мяукать по ночам, тренировалась на чердаке, даже смотрела, как это делают другие. Но из её горла всё равно выходило только «пфф» или «хрр», и однажды она совсем перестала пытаться. Пока однажды… Хаин вдруг замерла, явно выдумывая на ходу, а Суёль мягко подтолкнул её носом в висок. — Ну?.. — Пока однажды она не встретила пса. Очень мудрого, с большим носом, который всё время дремал на крыше. Он сказал, что кошка неправильно думает. Что не все должны мяукать. Что может быть, у неё другое предназначение. — Например? — Например… мурчать так, что рядом всем становится спокойно. Даже собакам. Суёль вдруг тихо усмехнулся, закрывая глаза. — Хм. Вот это уже интересно. И что было дальше? — Не перебивай! А дальше… кошка стала приходить к нему каждый вечер и просто лежать рядом. И каждый раз, когда в мире кто-то боялся, плакал или не мог заснуть, где-то в темноте раздавалось лёгкое «мррр», и всё становилось чуть тише, чуть теплее. В ответ наступила тишина. Он уже почти спал. Хаин провела пальцами по его лбу, чуть сдвигая прядь волос. — Спи. Мур тебе в помощь. Суёль в полусне улыбнулся. — Твоя кошка всё-таки… не такая уж и тихая. — Просто у неё появился тот, с кем не страшно мурчать. Он не ответил. Его дыхание стало глубже и ровнее. А она осталась ещё немного лежать рядом, глядя в темноту и слушая, как в этом доме, наконец, становится спокойно.

***

Гроза. Тонкие ветви деревьев царапали по оконному стеклу. В небе гремело, и маленькая Хаин, лет шести, прижималась к маме под одеялом, уткнувшись в её тонкую пижаму, пахнущую чистыми простынями. — И что было дальше? — прошептала она тогда. — А дальше, — мягко сказала мама, перебирая пальцами её волосы. — Кошка поняла, что даже если она не умеет мяукать, её всё равно будут любить. Потому что любовь — не в звуках, а в тепле. — Правда? — Правда, — прошептала мама, и в этот момент Хаин почувствовала её поцелуй в макушку. — А теперь закрывай глазки. Малышка послушно закрыла глаза, но тут раздался скрип двери. Её детское сердце ёкнуло от страха, но уже через мгновение в проёме показалась знакомая высокая фигура. Он вошёл медленно, чтобы не разбудить, но всё равно слышно, как капли дождя стекали с его промокшего пальто. — Вы всё ещё не спите? — тихо улыбался папа. Он подошёл ближе. Мама откинула одеяло, приветливо смотря на него. Он наклонился, нежно целуя её в губы — Хаин не понимала тогда, почему мама всегда после этого чуть улыбается, будто светится. А потом он наклонился к дочери, откидывая с её лба чёлку и оставляя мягкий тёплый поцелуй. — Спокойной ночи, моя кошечка, — шепчет он. А потом вернулся к маме, коснулся её плеча и ушёл, притворяя за собой дверь. И в этой маленькой детской комнате стало почти не слышно ни грома, ни ветра, как будто в её сердце поселился щит, сделанный из любви. Во сне взрослая Хаин улыбнулась. И едва заметно сжала край кофты Суёля. Детская комната в одно мгновение исчезла, словно её никогда не было. Исчезло тепло, исчезла гроза, исчезли мамины руки. Осталась лишь тишина. Пустота. Воздух стал пугающим, как смерть, а маленькая Хаин стояла посреди ничего, оглядываясь в поисках хоть какого-то света. — Мама? Папа?.. Вдалеке мелькнула тень. Высокая фигура. Она не раздумывая бросилась вперёд, босыми ногами по непрочной поверхности, будто по стеклянной воде. Сердце стучало. — Папа? — её голос был тонким, дрожащим. Она схватила его за руку, и тот обернулся… но это уже был не её отец. Это был Суёль. Такое же тёплое, родное лицо, только взрослое. Такое же уставшее после работы, но живое. И он смотрел на неё не сверху вниз, как взрослый на ребёнка, а с той самой глубиной, как будто чувствовал её настоящую. Хаин застыла. Чувства спутались. — Почему ты… — прошептала она. — Почему ты вместо него? Но голос прозвучал не его. — Разве тебе это ничего не напоминает? Она резко обернулась. Позади, будто из воздуха, появилась она. Взрослая. Холодная. Собранная. Прокурор Но. Та, которой когда-то стала. Та, от которой пыталась убежать. — Неужели ты не замечала? — та шагнула ближе. — Они похожи. Оба хорошие. Оба твои. Оба были рядом в самые тёмные часы. Только вот один ушёл. А ты всё ещё веришь, что второй останется? Хаин стояла молча, растерянная. Внутри поднялась волна. Страх. Печаль. Сомнение. И боль — острая, словно ножом. Ведь прокурор Но была права. На первый взгляд. Она уже видела, как уходит отец. Уже знала, что значит остаться без него. И часть её всё ещё ждала, что и Суёль исчезнет. Или растворится. Или отвернётся, когда станет слишком трудно. Ведь он и сам не всегда знает, кто он. Что-то в ней вдруг вспыхнуло с новой силой. Противоречие. Яркое и неожиданное. — Нет, — сказала она. Сначала тихо. Потом громче. — Нет. Прокурор Но приподняла бровь. — Ты ошибаешься. Да, они похожи… но Суёль — не он. Он не обязан быть моим отцом, чтобы остаться. Он не тот, кто уходит первым. Он… он всегда возвращается. — Пока что, — холодно заметила прокурор. — Нет. Даже если он уходит… он всё равно борется. Он остаётся собой — даже тогда, когда теряет себя. Он не совершенен. Но я тоже. — Хаин вздохнула. — И я хочу верить, а не бояться. Прокурор Но долго смотрела на неё. Потом усмехнулась еле заметно. На этот раз тень её была длиннее, голос звучал тише, но тяжелее. Она стояла на границе между образными светом и темнотой — между тем, что было, и тем, что должно было бы быть. — Ты зря его впустила, — сказала она, скрестив руки на груди. — Этот человек… он рушит то, что мы так долго строили. Ты не замечаешь, как часто начала сомневаться. Как стала медлить. Как больше не опираешься на меня, когда тебе страшно. Хаин, уже взрослая, теперь стояла твёрдо. — Ты говоришь, будто это плохо. — А разве нет? — прокурор Но шагнула ближе. — Я защищала тебя. Я была с тобой, когда ты была одна. Когда он был только лицом в деле и медицинской карточкой. Когда тебя никто не поддерживал, кроме самой себя. А теперь… теперь ты рядом с ним. С человеком, который сомневается в себе больше, чем ты когда-либо сомневалась в законе. — Может, поэтому он и нужен, — тихо сказала Хаин. — Потому что с ним я не обязана быть сильной всегда. Потому что он тоже ломается, но всё равно продолжает жить. А ты… — она посмотрела в глаза прокурору Но, — …ты делаешь меня сильной, но одинокой. Прокурор Но прищурилась. — А что, если я исчезну? Ты не подумала об этом? Ты думаешь, я просто растворюсь, если ты продолжишь держаться за него? Я ведь не какая-то выдуманная фигура. Я — это ты. И ты дала мне имя. Титул. Маску. Ты нуждалась во мне, когда всё было холодно. А теперь… ты выбираешь тепло? Слабость? Хаин сжала кулаки. Не с испугом, а от гнева. — Я не выбираю между вами. Но ты боишься перемен. Боишься потерять контроль. А Суёль… он не делает меня слабой. Он… он вытаскивает наружу ту часть, которая умеет чувствовать. Которая умеет прощать. Настоящую. Прокурор Но замерла. На долю секунды, как будто впервые не знала, что сказать. А потом её голос стал тише. — Просто… когда ты с ним… я не могу выйти. Я не могу дышать. Я будто… исчезаю. Хаин опустила взгляд. А потом подошла ближе и сказала, уже мягко, без вражды: — Может, тебе стоит поверить, что теперь меня можешь защищать не только ты. Прокурор Но ничего не ответила. Лишь долго смотрела, а потом отступила в сторону. Не исчезла, но уступила место. И в этом сне снова стало светло.

***

Хаин медленно открыла глаза, чувствуя рядом тихое, ровное дыхание Суёля. Он лежал на боку, лицом к ней, волосы чуть растрепались, и выражение лица было удивительно мирным — таким она его почти не видела при бодрствовании. В проёме между гостиной и кухней кто-то шептался. Хаин чуть приподняла голову и увидела, как её мать, укрывшись халатом, делала замечание Ёнчжин за что-то, кивая в сторону дивана. Ёнчжин, судя по всему, оправдывалась и поглядывала на Хаин с Суёлём, будто боясь их разбудить, но не могла сдержать интерес. Хаин лишь тихо хмыкнула себе под нос, потянулась за телефоном и посмотрела на экран. 6.34 Она уже почти было убрала телефон обратно, устроившись на подушке поудобнее. Диван был мягкий, тёплый, а рядом лежал человек, которого она боялась потерять даже во сне. Хаин решила, что ещё несколько минут точно никому не повредят. — Во сколько у нас автобус? — пробормотала она в полудрёме, даже не открывая глаз. — В семь пятнадцать, — так же лениво отозвался Суёль, не двигаясь. — Ммм, — только и выдохнула Хаин. Прошла секунда. Потом ещё. И вдруг её глаза резко распахнулись. — В семь пятнадцать?! — выдохнула она. Мир словно накренился. Хаин села так резко, что одеяло с них сползло. Рядом Суёль что-то невнятно промычал и спрятал лицо в подушку. — Суёль, вставай! Мы опоздаем на автобус! — она уже вскочила с дивана, поправляя волосы и хватая телефон. — Почему ты не сказал раньше?! Почему ты вообще спишь так спокойно?! — Ты же спросила… — он повернулся на спину и зевнул. — Я сказал… — Ты сказал, а потом лёг обратно! — в голосе Хаин звучала смесь паники и раздражённой нежности. — Вставай, быстро! Где твои вещи?! — Где-то… рядом, — буркнул он и закрыл глаза снова. Хаин схватила подушку и шлёпнула ей по его животу. — Не испытывай моё терпение, Рю Суёль. Через тридцать минут автобус, а ты всё ещё размазываешься по дивану! Суёль, наконец, нехотя сел, почесав затылок и моргнув. — Ну ладно, ладно… Но, может, мы просто останемся? Тут уютно, еда вкусная, твоя мама меня ещё не убила… — Вставай. И зубы почисть. — Да-да, командир прокурор, — пробормотал он, но уже встал и начал ползти к ванной. Вскоре и все остальные в доме узнали, что они опаздывают. На сборы понадобилось десять минут и пару криков Хаин. Хаин застёгивала молнию сумки, когда в дверях появилась Ёнчжин, всё ещё в пижаме и с чашкой в руках. Она облокотилась на косяк и посмотрела на сестру с лёгкой усмешкой. — Выглядите, будто вчера у вас была брачная ночь. — Очень остроумно, — фыркнула Хаин, натягивая кофту. — Это всего лишь диван, Ёнчжин. Мы просто заснули. — Ага, «просто». Мама так не думает. Она третий раз проверяла, не надо ли поменять простыню, — поддразнила та. — Господи… — Хаин устало потерла лоб. — И ты тоже туда же? — Ладно, ладно, — подняла руки Ёнчжин, отступая, — не злись. Я просто… — она замолчала, потом сделала глоток из чашки. — Я сегодня не пойду на занятия. Скажу, что заболела. — Что? — Хаин вскинула брови. — Зачем? — Провожу вас. Что за вопрос? Когда ты ещё приедешь снова? — Ёнчжин… — Не начинай. Я всё равно не в состоянии учиться. Мозг с утра ещё не перешёл в режим «да как ты можешь не знать анатомию». А так — хотя бы подержу твою руку и помашу вслед автобусу. Хаин на секунду смягчилась. Она подошла ближе и аккуратно убрала с плеча сестры выбившуюся прядь волос. — Спасибо, — сказала она тихо. — Но если тебе из-за этого будет выговор — я предупреждала. — Он и так будет. От мамы, — хмыкнула Ёнчжин. — Но, знаешь… может, ты вообще переедешь обратно. Тут тебя любят. В этот момент на кухне послышался шум, и из-за угла появилась мать. Она была в строгой кофте и с убранными волосами, как будто пыталась сделать вид, что утро совершенно обычное. Но в лице читалась сдержанная печаль. — Вы уже готовы? — спросила она суховато. — Почти, — ответила Хаин. — Сейчас пойдем. — Хорошо. Несколько секунд никто не отвечал. — Мам, я сегодня не иду на учёбу, — сказала Ёнчжин. — Подвезу их до станции. Мать сжала губы. — Что ж, как хочешь. Твоя жизнь — твои решения. Она развернулась, но перед тем как уйти обратно на кухню, бросила, не оборачиваясь: — Надеюсь, ты не всегда будешь только уезжать, Хаин. Хотя бы иногда — возвращайся. Обе, и Хаин и Ёнчжин, тяжело вздохнули. Дверь закрылась за ними негромко, и трое вышли на крыльцо. Утро было свежее, но не балуемое солнцем, которое пробивалось сквозь тёмные облака лишь на секунду. Суёль накидывал наспех куртку, Ёнчжин поправила шарф, и всё выглядело почти обыденно, будто и правда обычный день. Но для Хаин всё было другим. Мать всё же вышла на порог после них, сложив руки на груди. В её взгляде было что-то стальное, будто она боялась позволить себе хоть малейшую эмоцию. Хаин вспомнила, как в детстве мать всегда так провожала отца, когда он уходил на ночное дежурство. Никогда не показывала тревоги, только потом, ночью, сидела в темноте с рукой на телефоне. Хаин заметила, как в груди нарастает сдавленное, нехорошее чувство. Что-то тянуло её обратно, как будто в этот момент она снова становилась той маленькой, растерянной девочкой, которая молча смотрит, как важные люди уходят, а она остаётся. Но теперь всё наоборот — теперь она та, кто уходит. Снова. Как тогда, когда в спешке уехала на учёбу и не обернулась. Как тогда, когда забыла позвонить. Как сейчас, когда могла приехать слишком поздно, только когда возникло что-то страшное. «Я снова уезжаю. Снова становлюсь чужой. Что, если и с мамой будет так же? Что, если в следующий раз я приеду не в гости, а с букетом и в чёрном пальто?..» Ком в горле стал плотнее. Она почувствовала, как начинает ненавидеть себя за это утро, за билеты, за то, что снова выбрала бегство. — Хаин, ты идёшь? — позвала Ёнчжин. Она кивнула, сделала шаг за калитку, но вдруг остановилась. Повернулась к Суёлю. — Подожди. Я вас догоню. Через минуту, — сказала она, отдав ему сумку и стараясь не выдать, как дрожит голос. Суёль взглянул на неё, принял сумку, но ничего не сказал. Ёнчжин остановилась рядом с ним. Хаин резко развернулась и побежала обратно к крыльцу. На ходу она ощутила, как горячие слёзы вырываются из глаз. Мать стояла там же, но глаза у неё были уже влажные. — Прости меня, мам, — прошептала Хаин, подбегая. — Я… я не хочу, чтобы мы снова стали чужими. Я не хочу снова уезжать вот так. Мать не сказала ни слова — просто шагнула навстречу и крепко обняла дочь. Обняла, как будто не выпускала её все эти годы. Как будто в этом объятии они обе пытались вернуть то, что давно потеряли. — Возвращайся, — сказала мать, не разжимая рук. — Просто… возвращайся. Хаин кивнула сквозь слёзы, вжавшись в её плечо. И только тогда поняла, как давно ей этого не хватало. Они стояли на крыльце, прижавшись друг к другу, будто боялись снова отпустить. В этот миг не существовало ни дел, ни прокурорских тяжб, ни автобусов, ни судебных решений. Только две женщины — мать и дочь — слишком долго молчавшие о самом главном. Хаин всё ещё дрожала, и слёзы скатывались по щекам, но она не вытирала их. Она позволяла себе быть слабой — здесь, дома, в материнских объятиях, где было страшнее всего сделать это все эти годы. — Мам… — её голос был тихим, едва слышным, но искренним. — Прости меня. За то, что так часто молчала, за то, что всё копила в себе. Я думала, если буду сильной, ты будешь мной гордиться. А если покажу, как мне трудно… ты разочаруешься. Мать качнула головой и прошептала: — Дурёха. Разве сила в том, чтобы всё прятать? Ты моя дочь. Я всегда тобой гордилась. Даже когда ты была слишком далека, даже когда не звонила. Потому что знала — ты просто не умела по-другому. Хаин крепче сжала её, почти уткнувшись в плечо: — Я так устала бояться быть плохой дочерью… бояться, что всё разрушу… бояться, что ты меня разлюбишь… — Послушай, — перебила мать, отстранившись и взяв её за лицо ладонями. Её голос дрожал, но глаза были полны тепла и влаги. — Я люблю тебя. Слышишь? Люблю. Всегда. Ты — моё сердце. Даже если ты делаешь ошибки. Даже если ты уходишь. Даже если молчишь. Это ничего не меняет. Эти слова, простые и человеческие, вдруг задели Хаин. Она кивала, всхлипывая, как в детстве, без стыда, без защитных масок, без прокурорской надменности. Просто как дочка. — Я тоже тебя люблю, мам… Больше, чем умею говорить… Наверное, больше, чем сама понимала. Мать нежно прижалась лбом к её лбу: — Тогда просто не исчезай. Не исчезай снова, ладно? Хаин слабо улыбнулась сквозь слёзы: — Обещаю. Где-то позади них послышался лёгкий скрип калитки — это Ёнчжин неудачно пыталась подглядеть, но сдвинула дверцу и теперь шикала на Суёля. Мать посмотрела на него, потом снова на дочь. И тихо добавила: — А он хороший. Только… не теряй себя рядом с ним. Ты мне нужна настоящей, такой, какая ты есть. Хаин посмотрела на Суёля. И, как ни странно, впервые не испугалась этой любви. — Не потеряю. Она ещё раз обняла мать, крепко. Последний раз перед отъездом — но теперь без пустоты в груди. И, отступая назад, всё ещё держала её руку, пока не отпустила с лёгкой, но уверенной улыбкой. — Ждите в гости! — Иди уже! Опоздаете! Хаин не ответила, лишь рассмеялась, смахивая с щёк слёзы. До автобуса оставалось пятнадцать минут. И Хаин поняла, что даже если они опоздают, то она не расстроится. Ведь теперь она знала: у неё есть куда возвращаться.