«Я бы сделала это раньше.»

Женино терпение было на исходе. Каждый неровный взгляд был направлен в сторону этих политических дебилов. Ибо другим словом их назвать нельзя. — Никто не бросался под пистолет, это была защита. И конкретно, как вы выразились, в мои должностные обязанности не входит отвечать на не относящийся к делу вопрос, — пыталась перебить желание провалиться под землю Надя, но получалось наоборот. В горле пекло от безысходности, а руки продолжали впиваться в собственные ледяные пальцы. Беглый взгляд скользил по столу, ибо если бы она подняла его хоть на сантиметр выше, то всё пошло бы под откос, хотя оно и так уже шло, вернее, не шло, а летело в коррупционную яму. Боков лично для себя всё подмечал. Хотелось тут же встать и послать всех, кто хоть как-то имеет отношение к содеянному сейчас. — Ну, Надежда Семёновна, это очень похвально, что вы знаете свою работу и то, что вам нужно делать, а что нет, — подхватила Валентина Ивановна. Она не смотрела, она жгла её взглядом. Скорее всего, фитиль Валиной репутации подожгла не только Надя. Райкина же на долю секунды выдохнула, но расслабляться не собиралась. Она действительно хорошо шла. При первом вопросе вкус грязи предпочла тем, кто его задал. Но вот Боков знал, что это только начало. Стартовая полоса, разгон, а затем будет точечный выстрел или же град из этих же мелких пуль. Также руку поднял какой-то мужик средних лет. Тоже выглядел солидно, но слишком продажно, что ли. — Позвольте, я продолжу. Тоже представлюсь: Прокофьев Семён Евгеньевич. У меня такой вопрос... вы же знали, на что шли? Так? Подписывали договор о принятии на должность. Правила определённые читали. Как при всём этом можно было так... скажем, подставиться? — голос был будто бы с насмешкой. Боков прожёг дыру взглядом в одном властствующем чиновнике и добрался до другого, как раз Семён стал новой жертвой Боковского огня. Надя не уловила суть вопроса. Как объяснить всем этим идиотам, что не она подставила, а её подставили? Валентина Ивановна, когда без её ведома допустила к кабинету покойного мужа на его должность. — Я так понимаю, не все поняли вопрос, поэтому позвольте, я продолжу мысль Семёна Евгеньевича, — продолжила как раз Мария Сергеевна, что было не кстати. Надя смотрела на свои руки, которые уже были в мелких царапинах от собственных пальцев; к сожалению, сон как рукой сняло. — Почему вы выбрали именно ту местность? Надеялись, что не спасут? Или же почему не пойти более лёгким путём в домашних условиях, раз уж так хотелось? — несколько не робко произнесла женщина. Надя же просто сделала тяжёлый вздох. Это было своего рода принятием, что это не политика, а простая пытка на людях. Боков сразу понял смысл сказанного. Речь шла о том, что не проще ли ей самоубиться дома. Перед глазами и где-то на подкорке разума он вспомнил те порезы на ноге и их разговор. Было ли это как-то связано? Пыталась ли она когда-либо? Какое это дело имеет к работе, как ни для того, кто подал эту тупую документированную, но не аргументированную бумажку? — Вы о чём вообще? Я была на работе, на вызове, и какое вообще значение имеет, где это произошло? — совершенно спокойно говорила она. Но тут в какой-то момент стали проскальзывать нотки сдачи позиции. Казалось, ещё один вопрос не к месту, и она действительно задумается о той статье. — У вас в документации сказано про вызов, ничего не было. Значит, он был неофициальным? Прекрасно, — саркастично произнёс Глеб Викторович. Он сидел рядом с Валентиной Ивановной и ждал момента, чтобы вставить никому не нужные свои пять копеек. Надя же от ответа с силой, но воздержалась. На секунду её взгляд скользнул по его фигуре, из-под рубашки выступал еле заметный, но шрам. Перед глазами поплыли картины с тем страшным сюжетом. Когда её схватили, она ножом нанесла увечья тому животному, но насколько всё хорошо получилось и на каком месте она не помнила. — Вообще-то имеет, Надежда Семёновна, потому что вопрос о состоянии населения на лицо! Как вы можете защищать город, когда сами творите не пойми что! — произнесла Мария. Ну да, с одной стороны, если поднять архив на Надю, то шерешки были, но они были сугубо по работе. Например, неофициальный вызов или же документы не в срок заполнила, но заполнила же! — Конкретно, что? То есть вы считаете, что судить преступников и меня на одной планке — это нормально? — тон чуть срывался, но она держалась. Боков смотрел на это всё со стороны. Хотелось захлопнуть им рты, чтобы больше ни одна мразь не смогла такую чушь сказать. — А вы считаете такое поведение для начальника милиции нормальным? Вас прямиком можно обвинить в суицидальных наклонностях и уволить, а так я вообще не понимаю, что мы сегодня здесь все делаем, — высказывался Семён Евгеньевич. — Вы сомневаетесь в моём эмоциональном состоянии? Есть какие-то подозрения на это? Я ещё раз повторяю, это было нападение при исполнении, да неофициально, но это факт, — отодвинув их мнение куда-то в сторону далёкой Камчатки, произнесла Надя, так же не поднимая взгляда. — Подозрения? Хм, учитывая ваше семейное положение в виде смерти супруга, смерть обоих родителей в столь раннем возрасте, то... да, подозрения есть, иначе бы какая здравомыслящая женщина добровольно пошла бы в органы, да ещё и на какую должность! — продолжал мужчина. Слова стали тянуться долго и мучительно. Пока тот нёс ерунду, Надя подняла тяжёлый взгляд, который был доказательством того, что пытка работает. Женя же лишь сильнее сжал кулаки и мельком глянул в сторону Владимира, который стоял за стеклом.

***

— Еб вашу власть. Началось, — комментировал адвокат. Он томно вздохнул и отошёл от стекла, ибо смотреть и ощущать это бездействие было ещё одной пыткой. — Может вмешаться? — подошёл ближе и, оглянувшись через плечо, произнёс Злобин.

***

Боков не выдержал. Внутри всё сгорело до тела, и этот момент стал последней каплей. — Извините, но это уже чистый сексизм. С какой стати место работы зависит от эмоциональной устойчивости? И какое блять... — Евгений Афанасьевич! — воскликнула Валентина Ивановна. — И какое, прошу прощения у великих, отношение её личное имеет к делу? Вам ясно дали понять, что да, вызов был неофициальным, но он был. И я могу это подтвердить. И также я могу подтвердить, что это было нападение, — уже краснея от такой несправедливости, произнёс Женя. Повисла минутная тишина. Но камень с Надиной души хоть и не упал, а чуть-чуть ослабил давление. — Что скажете, Надежда Семёновна? — поинтересовалась Валентина Ивановна, впервые задав ей вопрос. Вообще сейчас можно было поднять все подводные камни со дна этого коррупционного моря, но Надя выбрала иной путь, более женственный. А так можно было и за Козырева предъявить. Ведь если бы тот оболдуй сам не сознался и не пришёл молить о пощаде, вряд ли кто стал бы ворошить уже прошедшее. — Я скажу, Валентина Ивановна, что если бы хотела сделать суицид или же, как в Конституции написано, самоубийство, то сделала бы это намного раньше, — совершенно отточенно произнесла Надя. Женя уже не смотрел на неё, взгляд был устремлён на руки, которые нервно сжимались и иногда вздрагивали. Было тяжело слушать эти высказывания, когда вы знаете друг друга не просто как следователи. —Вот! То, о чём я и говорю! Как можно таких допускать к работе? Я не удивлюсь, что она и человека убить может! — возражал Семён Евгеньевич. Да, безусловно, Надя может убить человека. Интересно... кто бы первым возглавил список жертв? Райкина же только чуть ухмыльнулась, ибо такого мнения о себе она ещё не слышала. Хотя много чего про неё болтали кто попало, но мнение — штука такая субъективная. —А вы? Кто-то из вас может убить человека? Довести его до самовыпила? Или... просто... молча... зарезать, изнасиловать где-то в переулке. Что, никто из вас не способен? — голос был хриплым, что придавало всему этому свой мрак. Она знала, что приём отрицания работает всегда и на всех, независимо от пола, обстоятельств или же возраста. Её зоркий взгляд пронёсся мимо Глеба Викторовича, который сидел рядом с мэром.