Ни одной больше.

Совершенно спонтанное решение о поездке в морг стало каким-то значимым событием для его психики. Видеть уже мёртвую племянницу собственной начальницы было невыносимо странно. И эта странность была сдавлена тяжёлыми цепями прошлого. Он видел очень много трупов разных возрастов, в том числе и детей, но именно эта девочка заставила его переосмыслить все свои взгляды на всё. В морге он долго не задерживался. Всё стало уже обыденным актом бессилия перед тем животным. Протокол, на котором было написано в самой отвратной форме о том, что реанимационные действия не проводились, потому что девочка, которая не видела жизни, ушла раньше, чем приехали службы спасения. Боков не стал вкладывать это в дело. Вообще не хотелось думать о том, что этот инцидент как-то связан с следствием, которое тянулось уже подозрительно долго. По выходу из этого учреждения Боков сел в машину к адвокату. На улице уже лил сильный дождь. Казалось, что всё было спланировано ещё до заседания в отделе. В машине было тепло, несмотря на осеннюю погоду, что противоречило всем прогнозам. Владимир устало крутил руль, а сзади сидели, как на иголках, Ваня и Варя. Девушка уже будто бы засыпала, прислонившись к окну, но краем уха слышала всё происходящее. Злобин в то же время не спускал напряжение. Они уже все были как родные друг другу, и сейчас было бы глупо отрицать это. — Из больницы не звонили? — непринуждённо спросил Владимир. Боков старался сохранять то утреннее хладнокровие, как на допросе. Его лицо всё так же напрягалось, и по взгляду можно было понять, что вас послали куда подальше. — Нет. — Чтобы лишний раз не разводить перепалку, произнёс Женя. Он не знал, что там в больнице. Звонили или не звонили. К тому же прошло только около трёх часов с тех пор, как они приехали на место. —В общем, я пообщался с комиссией, и они готовы назначить повторную дату слушания, — как пол прицелом произнёс адвокат. Тут женины глаза заметно расширились от только что услышанного бреда. Не хотелось посвящать Владимира в догадки, которые они строили во время коррупционного пиздеца. Боков помнил каждый её неровный взгляд в свою сторону. Он помнил, как она смотрела лишь на единственного из той шайки крыс — животного. Да и Боков дураком не оказался, только по одному взгляду всё понял. Это может быть плохо? Или в какой момент пересечения их судеб он стал подмечать такие мелочи? —Владимир Сергеевич, скажите, вы совсем, блять, ёбу дали? Какое нах слушание? Я считаю, что вся эта коррупционная дыра и есть стая животных, — с этой фразой машина остановилась. Владимир не ответил, просто, смотря в сторону, вышел из машины на пару секунд. Они подъехали к дому Злобина. Туда дорогу адвокат знал, не в первый раз всё-таки. Следом за Ваней из машины вышла и Варя. Что-то сказав в воздухе о том, что дойдёт сама и подвозить её не надо, девушка двинулась в противоположную от машины сторону, несмотря на дождь. Через какое-то время Владимир сел в машину, сильно хлопнув дверью. Помимо хлопка металла за окном было слышно, как дождь ломится внутрь. —Володя, блять, ты её в гроб сведёшь, ты не понимаешь этого? У неё больше никого нет, сестра при смерти, какое нахуй слушание? — делая паузу между словами, продолжал Женя. Владимир не переводил на него взгляд до последнего. Он смотрел куда-то перед собой, будто не осознавая всю тяжесть слов, что прозвучали, словно выстрел. —Женя, ты, конечно, извини, но что сейчас с вами двумя происходит? Я просто делаю свою работу, я не хочу, чтобы её уволили, понимаешь? Хули вы-то как дети малые? Ну не получается у вас вместе, так просто перестаньте контактировать и езжай в Москву. Там скоро Козырев злорадствовать начнёт. Боков потупил минуты две. После сказанные слова повисли в воздухе. Жене казалось, что это тупик. Его загнали в угол за время нескольких предложений. — Вместе не получается, и по отдельности... тоже не получается, — хрипло произнёс Боков. Владимир только ухмыльнулся на его метафору. Тут всё было ясно без каких-либо особых доказательств. — Боков, я тебе дам напутственное слово, как мужик мужику. Вечером не езжай в гостиницу, тебя в другом месте ждут. С этим идиотским слушанием придумаю что-нибудь, — договорил адвокат и провернул ключи в стоящем на месте авто.

***

Дверь запертой безжизненной квартиры жалобно открылась с немым раздражением. Ноги нехотя переступили порог и пересекли черту. Затем та же дверь с хлопком закрылась. Сапоги оказались в углу, а чёрное пальто свисало с комода в прихожей. Надя безразлично прошла в зал. Затеи опустилась на диван. Этот жест был сдачей своей позиции и каких-либо эмоций, которых не было. Что она должна чувствовать? Страх? Боль? Неизбежность? Что? Из-за собственных предрассудков, что медленно, но верно заполняли её голову, она просто смотрела в одну точку без возможности что-то испытать. Ей впервые было плевать на всех, но не на себя. Такие подарки судьбы Надя перестала ценить ещё после смерти отца. Похороны и ритуальные услуги были её уже родной стезёй. Ни одной больше, ни одной меньше. Голова раскалывалась, а сознание плыло в неизвестном направлении. Мысль о том, что она может остаться одна, была союзником, а не врагом, что пугало. Глаза погрузились в тьму стен. Из-за чёрных облаков ни один луч так и не дошёл до её окна. И где же обещанный свет в конце туннеля?

***

С того момента прошло три дня. Боков не приехал, а она не ждала. Как раз-таки наоборот. Если бы эта особа явилась, дверь впечатала бы его в стену подъезда. Или, может быть, она и не открыла бы её вовсе. Женя же просто закрылся на эти три дня в своём гостевом номере, в котором произошло больше, чем нужно. Он пытался додумать теорию с тем подсосным чмом, что будто сидит на привязи возле юбки Валентины Ивановны. Хоть за эти семьдесят два часа Боков изо всех сил старался не думать ни о чём, кроме следствия, но его тёмную голову посещали не только маньяки-убийцы. Хотя Райкину можно отнести к этому списку тоже. Конкретно для Бокова это было куда хуже, чем очередной маньяк или жертва. Он хотел уйти в работу с головой, ведь на поле боя нет места чувствам от слова совсем, но когда одной из жертв становится кто-то из круга общения... о какой работе может идти речь? Он уже пытался связать и работу, и жену, но исход вышел убийственно несправедливым. Казалось, что уже отболело, но будто по новой в другой вселенной ему приходится снова связывать личное и работу. Хотя, бля, а у них что? Личное или рабочее? Боков перестал копаться в бумажках, которые вот уже заполнили всё свободное пространство его номера. Везде было что-то важное, и написано это было кровью. Каждая жертва, каждый помысел или улика, которая отношения к их делу не имеет — всё это было на бумажке. Но реальность отличалась от кровавых протоколов. Всё было куда хуже, чем на горелой бумаге. В один момент его шея стала гореть огнём. Рука сама потянулась к коже и наткнулась на золото, которое он ощущал пальцами. Оно тоже жгло, но не душило. Странно. Ведь Боков золото не носил. Даже собственное обручальное кольцо давило, хоть и размер был как под него. Затем Женя оттянул цепочку, и в его пальцы будто специально скатилось кольцо. Тоже золотое, ещё и обручальное, но это её. За столько времени он не заметил того, что ходил с ним. Боков опустил взгляд, и его палец провёл по диаметру кольца. На каком-то сантиметре была будто бы кровь, что за всё то время вьелась в металл. Это было доказательством того ада, через который ей пришлось пройти, и самое страшное — что он ещё не закончился. Тут в голове случился щелчок.

***

22:07. В той самой квартире было всё убрано до мелочей. Каждый квадратный метр был начисто убран до основания. Это был последний рывок для улучшения качества её жизни. Не помогло. Все эти три дня Райкина провела за закрытой наглухо дверью. Уборка, которую она затеяла, стала жестом собственного поражения перед судьбой. И за чьи грехи она отдувается? В первый день, который прошёл быстрее обычного, она не поднялась с кровати. Тело не слушалось, а дойти до кухни за стаканом воды стало настоящим испытанием её характера. Но она никому ничего не собиралась доказывать. На второй день, как ни странно, уборка всё-таки стала разрядкой. Полностью чистая квартира была признаком неизбежного. Она не выходила на улицу, только один раз ответила на телефонный звонок из больницы. Там ей сказали, что шансов выжить буквально один на миллион, так ещё и две остановки сердца за такой короткий срок. Врачи не верили, да и Надя, если так можно сказать, чуда не ждала. Вечер второго дня она провела с трясущимися руками за заполнением документов с просьбой отстранить её от работы, хотя, возможно, это сделали бы ещё тогда. Утро третьего дня прошло так же за записями. За все три дня она ничего не съела и не сделала особо тоже ничего. Каждая ночь была не отдыхом, а борьбой. Кошмар через кошмар. Каждый час она просыпалась и слепо смотрела в темноту. Но потом поняла, что проще не станет, и организм сам изначально перешёл в режим выживания. Она не спала, не ела, только смотрела перед собой и думала о смысле такого состояния. Тот самый третий день с утра до двенадцати Надя провела за бумагой и ручкой. Письмо Саше на всякий случай, если та в себя придёт и не останется овощем на остаток жизни, но уже без Надиного присутствия было готово и лежало на подоконнике. Также рядом с письмом было заявление на увольнение и отстранение. Всё как она и планировала.