Часть 1. Лёгкой тебе дороги, брат

      Похоронная процессия тронулась от парадного крыльца Блэкторн-Холла ровно в полдень. Перед катафалком на вороном жеребце ехал сам граф Торнмарк в парадном мундире с траурной повязкой на рукаве. За катафалком двигалась чёрная карета с родовым гербом графа — золотым грифоном в венке из цветущего тёрна на лазурном поле.       Окна кареты были плотно закрыты чёрным крепом, из-за чего внутри царил полумрак. Филиппа едва видела собственные пальцы, до боли в суставах сжимающие чёрные кружева на подоле. Она не могла поверить, что это всё происходило на самом деле.       Все женщины, сидящие в карете, молчали. Филиппа чувствовала, как Розалин пугливо жмётся к ней. Это первые похороны в её жизни. Вернее, первые, которые она запомнит. С того самого дня, как гонец доставил то письмо, младшая сестра почти не отходила от Филиппы, ища утешения и ласки. И Филиппа старалась дать их, насколько хватало ее собственных сил.       Путь от Блэкторн-Холла до семейной часовни был недолог. Всего лишь пятнадцать минут. Самые ужасные пятнадцать минут за последние десять лет. Всем внутри кареты они казались настоящей вечностью.       Наконец, карета, покачнувшись, остановилась. Слуга в чёрной ливрее открыл дверь. Выходить первой надлежало Изабель, как вдове покойного, но бедняжка была настолько не в себе от горя, что не могла сдвинуться с места. Филиппа наклонилась к ней и осторожно погладила по руке.       — Изабель, — прошептала она. — Пора.       Девушка вздрогнула и подняла на Филиппу глаза. За вуалью сложно было что-то разглядеть, но Филиппе показалось, что по щекам её невестки ручьями текут слёзы. Наконец, молодая вдова поняла, чего от неё ждут и, двигаясь словно безжизненная шарнирная кукла, покинула карету. За ней вышла бабушка, а затем Филиппа и Розалин.       У дверей часовни их ждал триарх приходской церкви и трое служителей — Пламеносец с курильницей, Древоносец с дубовой ветвью и Люменоносец с лампадой. От одного их вида у Филиппы перехватило дыхание. Она слишком хорошо помнила, как тогда, десять лет назад, эти трое шли за гробом её матери. Как они вложили в её руки дубовую ветвь, как окурили гроб благовониями и как оставили у гробницы лампаду, пламя в которой следовало поддерживать ещё сорок дней после погребения.       Гроб спустили с катафалка. Шестеро крепких мужчин, в том числе и сам граф, подняли его на плечи. Триарх и Служители трижды обошли гроб, читая молитвы. Похороны начались. Гроб несли по аллее, засаженной липами, к семейной часовне. За ним шли церковники, затем — ближайшая родня, а следом — все остальные. Процессия получилась внушительной. Альфреда все любили.       Видя состояние невестки, Филиппа передала сестру бабушке и пошла рядом с Изабель, чтобы в случае обморока успеть её подхватить. Изабель была нежной девушкой, а горе сломило её. Она едва переставляла ноги, неестественно, надломленно. От прежней грации не осталось и следа.       Наконец, процессия вошла в часовню. Гроб разместили между тремя алтарями, триарх прочитал молитву и трижды окропил его Священной водой. Наступило время прощания. Первым к гробу подошёл граф. Его каменное суровое лицо, как всегда, ничего не выражало. Только те, кто хорошо его знали, могли заметить в потускневших серых глазах глубокое горе. Филиппа знала, что смерть единственного сына значила для графа. Знала — и страшилась. Но старательно гнала от себя эти мысли.       Затем к гробу подошла Изабель. Затянутая в чёрный шёлк траурного платья, закрытая от мира полупрозрачной чёрной вуалью, она напоминала тень себя прежней. Она наклонилась к гробу, что-то прошептала и пошатнулась. Граф поддержал её за локоть и помог отойти.       Следующей была бабушка. Подобно сыну, старая графиня внешне была тверда и спокойна. Но Филиппа знала, что горе отразилось и на ней. За последнюю неделю она исхудала ещё сильнее, под глазами пролегли неестественно тёмные круги.       Наступил черёд Филиппы. Она взяла Розалин за руку и подвела к гробу. Сестра дрожала, словно осиновый лист.       — Мне придётся..? — жалобно проскулила она. Ещё совсем ребёнок, она боялась мертвецов, гробов и всего, что было связано со смертью..       Филиппа покачал головой.       — Можешь просто постоять рядом, — шепнула Филиппа.       И она заглянула внутрь. Гроб был пуст, за исключением парадной офицерской сабли, привезённой боевым товарищем Альфреда. Она знала, что это так. Но одно дело — знать, другое — видеть собственными глазами. Она боялась увидеть в гробу любимое с детства лицо, то самое, которое румянилось и смеялось после их детских игр, было задумчиво-серьёзным, когда Альфред разбирал дела поместья, то самое, которое светилось любовью и нежностью всего год назад, когда он венчался с Изабель в этой самой часовне. Она страшилась этого, но видеть пустоту внутри этого дубового чудовища было ещё страшнее. В этом было что-то противоестественное, будто хоронили ещё живого.       — Прощай, братик, — шепнула Филиппа и коснулась дубовой лакированной поверхности гроба. По телу пробежала мелкая дрожь. — Лёгкой тебе дороги.       Она почувствовала, как на глазах навернулись слёзы и быстро заморгала. Надо было уходить, иначе она просто разревётся.       Желающие попрощаться с Альфредом, казалось, не кончались. Филиппа не могла сказать, сколько прошло времени, но казалось — целую вечность. И пока она, вытянутая, как струна, стояла рядом с семьёй, ощущуение неестественности, искусственности происходящего ритуала рвало её душу на части. Хоронить пустой гроб, когда кости её брата лежали там, за сотни вёрст, на обугленном поле в долине Святой Тиллы… Она понимала, что пока война не закончится, отыскать их невозможно. А когда это случится, ветер уже источит их, они уйдут в землю, порастут мхом и маками. Альфред станет частью долины. И ни одному магу-ищейке уже не под силу будет их отыскать и отделить от костей других несчастных.       Наконец, людской поток иссяк и триарх вновь окропил гроб.       — Пусть Пламя очистит душу, — громогласно произнёс он, и Пламеносец окурил гроб благовониями. — Пусть Древо примет прах, — Древоносец вложил внутрь дубовую ветвь. — Пусть Свет проведёт через врата вечности, — Люменоносец трижды обошёл гроб с лампадой.       И мужчины закрыли крышку и вновь подняли свою ношу на плечи. Они должны были спустить его вниз, в семейную усыпальницу, и поместить в выдолбленную в камне нишу. На этом последнем отрезке пути покойного могли сопровождать только церковники, гробоносцы и самые близкие родственники.       Филиппа спускалась вниз по древней каменной лестнице на трясущихся ногах. Она не любила этого места. Она боялась его. Длинный холодный коридор, теряющийся во мраке, из которого выступали каменные изваяния тех, кто обрёл здесь вечный покой. Они шли долго. И шаги их гулким эхом разносились по склепу. Филиппе казалось, что все слышат, как стучат её зубы, но не могла унять дрожь во всём теле. В последний раз она заходила сюда, когда хоронили мать, и больше не могла себя заставить это сделать. Она отказывалась признавать, что та лежит в этом тёмном и сыром месте. Для неё она обрела покой там, наверху, в Поминальной Роще, где в первую весну после её смерти посадили саженец яблони. Для неё она была той яблоней, растущей под ласковым солнцем, обдуваемой тёплым ветром, цветущей каждую весну и дающую сочные сладкие яблоки каждую осень.       Наконец, они достигли нужной ниши. Гроб поместили в неё и Люменоносец оставил лампаду рядом с ним. Ещё сорок дней кто-то из слуг будет спускаться сюда и доливать в лампаду масло, чтобы огонь не угасал и светил душе Альфреда, помогая отыскать Путь. Обратно ехали быстрее. Отец присоединился к женщинам в карете, и Изабель пришлось пересесть на сторону Филиппы и Розалин. Стало теснее, но спокойнее. Прижимаясь друг к другу плечами, они чувствовали себя не так одиноко.       Ехали, конечно, молча. Филиппа боялась взглянуть на отца. Она теребила подол, мысленно ругая себя за это и боясь, что отец заметит, но не могла ничего с собой поделать. Мрачные мысли, те, которые она прежде пыталась от себя отгонять, кружились в голове. Мысли о будущем. О её собственной участи, которая теперь, с окончанием похорон, становилась всё более реальной.       Она стала наследницей графа Торнмарка. Наследницей Блэкторн-Холла и всего графства, раскинувшегося от подножия Чёрных гор до реки Арвент, небольшого, но важного и гордого. Граф, несомненно, был в ярости. Чтобы за ним наследовала женщина… Позор и бесчестие на его седую голову. Она слышала это собственными ушами.       И в своём гневе и в своём горе отец был прав. Филиппу готовили к замужеству, а не к управлению. И как бы ей не претила эта участь, она должна была выйти замуж и рожать наследников, а не владеть землями. Её учили шитью и вышиванию, игре на фортепиано, пению и танцам, управлению домом, но не целым графством, не политике.       И теперь при мысли о неизбежном будущем у неё в животе сворачивался тугой узел. Несомненно, пока отец жив, это бремя не ляжет на её плечи. Но он, несомненно, возьмётся за её обучение, а это означает, что целыми днями ей придётся проводить рядом с ним. Этого она боялась ещё больше.       По возвращении из часовни в Блэкторн-холле их ожидала поминальная трапеза. В главном зале накрыли столы для гостей, во дворе — для арендаторов и бедняков. Подавали жареную баранину, яблоки в сиропе и хлеб с мёдом как символы Пламени, Древа и Света.       Есть Филиппе не хотелось, но она заставила себя проглотить по кусочку от каждого блюда. Этого требовал обычай. А Альфред учил ее уважать обычаи.       После поминального обеда гости разъехались и, проводив последнего, Филиппа позволила себе удалиться в свою комнату. Всё было позади. Этот страшный день подходил к концу.       Она чувствовала себя смертельно уставшей. Казалось, стоит ей коснуться подушки, и она заснет, глубоким и тяжелым сном, от которого наутро болит голова и ноет тело. Но она заставила себя переодеться, умыться и расчесать волосы.       Как только она отложила щетку, в дверь постучали.       — Входи, Роуз, — разрешила Филиппа.       Дверь отворилась и показалась миниатюрная золотистая головка.       — Можно я побуду у тебя? — жалобно попросила она. — Мне страшно одной.       — Конечно, сестрёнка, — Филиппа встала и протянула к ней руки. — Иди ко мне.       Розалин, всхлипнув своим чуть вздёрнутым носом, подбежала к Филиппе и уткнулась ей в живот.       — Где теперь Альфред? — спросила она, не поднимая головы, отчего вопрос едва можно было разобрать.       Но он заставил Филиппу вздрогнуть. О чём спрашивала сестра? О том, где находилась душа их брата? Розалин и сама с пелёнок знала, что души покойных после смерти предстают перед Триединым судом, где Солар-Искупитель, Аурелия-Матерь и Мортенр-Дух взвесят их грехи и благодеяния, поступки и помыслы и примут решение. Если покойный вёл праведную жизнь и никому не делал зла, он будет вечно блаженствовать в Садах Аурелии. Если был воином, мудрым парвителем или страстным творцом — будет вечно пировать в Чертогах Солара. А если был грешником и злодеем — будет бродить бесплотным и беспамятным духом в Царстве Тени.       Но были ещё Скитальцы Берега – неупокоенные души, чьи тела не похоронили должным образом. Из-за этого они не могли переправиться через Реку забвения и предстать перед Триединым судом. Они скитались по земле и мучили живых, пока их тела не предадут земле.       И этого Филиппа страшилась. Да, они сделали всё так, как предписывали Святые книги. Если тело найти невозможно, следует символически похоронить то, что было дорого покойному. И так душа Скитальца сможет обрести покой. Они всё сделали правильно. Правильно ли?       — Братец пал воином, — наконец, выдавила из себя Филиппа. — Уверена, он сейчас в Чертогах Солара пирует с нашими предками.       Она опустилась на колени, что видеть лицо сестры.       — Но если мы будем усердно молиться за него, я уверена, что ему позволят навестить матушку в Садах Аурелии. Помолимся сейчас?       Розалин, утирая слёзы, нерешительно кивнула.       На столике в углу комнаты Филиппы, как и у всякой благородной благочестивой девушки, стоял образок и лампадка из цветного стекла. Филиппа зажгла её и и вместе с Розалин опустилась перед столиком на колени. Они сложили ладони так, как некогда Филиппу учила матушка и как Филиппа позже научила Розалин.       — О, Триединый Свет — Солар, Аурелия, Мортенар! — негромко начала Филиппа. — Прими душу раба Твоего Альфреда. Как пламя возвращается к очагу, как лист падает к корням, как луч растворяется в заре, пусть Альфред обретёт покой в объятиях Твоих. Пусть ветер Древа шепчет ему наши слова. Пусть светильник Пламени согреет его. Пусть тени предков станут ему проводниками. Как три пути ведут к одной истине, так и душа Альфреда да вернётся к вечном единству Твоего света. Да будет так.       Договаривая последние слова, Филиппа почувствовала, как с её щеки скатилась слеза и капнула на пол. И этот звук вдруг показался ей оглушительным. Он будто разорвал её барабанные перепонки и мир вмиг сделался красным. Свет от лампадки ослепил её, в ушах загудело. Филиппа схватилась за голову и рухнула на пол. На краю сознанию промелькнула смутная мысль, что она испугает сестру, и Филиппа провалилась во мрак.

***

      Мрак был вязким на ощупь и обволакивал её. Рядом с ней лежало что-то твёрдое и тяжёлое. Филиппа постаралась встать, но тело не слушалось. Постепенно из мрака стали выступать очертания. Она не могла разобрать, что это, лишь смутные тени, похожие не то на диких животных, не то на обезображенных людей. Сердце в груди Филиппы стучало с бешеной скоростью и она боялась, что оно вот-вот разорвётся. Вдруг мрак прорезал яркий всполох пламени. Всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы Филиппа разглядела тело Альфреда, его мёртвое восковое лицо с впалыми щеками и зеленовытыми трупными пятнами, с невидящими глазами, устремлёнными к небу.       — Я жив? — донёсся до неё слабый, едва различимый шёпот.       Филиппа стиснула зубы, чтобы не закричать и покачала головой. По её щекам текли слёзы.       — Я мёртв? — вновь спросил Альфред.       Филиппа слабо кивнула.       — Тогда почему вы не похоронили меня?       — Тебя не нашли, братик, — хрипло ответила Филиппа. — Мы похоронили твою парадную саблю.       — Это не то… — Филиппа почувствовала, как его холодная ладонь обхватывает её запястье. — Помоги мне, Фил… Помоги…

***

      Она очнулась на собственной постели. В комнате царил полумрак. где-то горела свеча. Было, наверное, очень поздно. Филиппа попыталась приподняться. Всё тело болело, как после целого дня езды верхом.       — Ты проснулась? — откуда-то слева донёсся обеспокоенный голос Изабель. — Как ты себя чувствуешь?       Филиппа повернула голову в её сторону. Изабель, в одной ночной сорочке, закутавшись в пуховую шаль, сидела в кресле у столика со свечой, держа в руках книгу.       — Всё в порядке, — ответила Филиппа. — Кажется…       Она и вправду постепенно начала приходить в себя. Боль уходила, туман в голове рассеивался.       — Я упала в... обморок... во время молитвы..? — не то спросила, не то сказала она. — Роуз испугалась?       — Да, она тут же прибежала ко мне, белая, как… вся белая. Я дала ей тёплое молоко и отвар дрёмницы. Она сейчас спит, — Изабель отложила книгу и пересела на постель к Филиппе, взяла её за руку, безвольной плетью лежащую поверх одеяла. — Знаешь, это был не совсем обморок… Скорее, припадок. Когда я прибежала, ты билась о пол, словно рыба о лёд и что-то бормотала… Я не знала, что делать, но всё прекратилось так же быстро, как началось и ты будто просто уснула… думаю, утром надо позвать врача. Твои бедные нервы…       Филиппа покачала головой.       — Не надо врача, он не поможет…       — Но почему?       Филиппа колебалась, стоит ли рассказывать Изабель. Это было личным, очень личным, к тому же она сама не до конца понимала, чем это на самом деле было. Но всё же после смерти Альфреда Изабель осталась единственной, кого Филиппа могла назвать другом.       — Знаешь, когда я была маленькой, младше Роуз, умерла наша матушка. Альфред рассказывал, как это произошло?       — В родильной горячке, когда Роуз появилась на свет, — кивнула Изабель, крепче сжимая руку золовки.       — Да, всё так. И я была так испугана, так горевала… От горя меня посещали странные сны… Я видела, как горит северное крыло, как портьеры, стены и мебель занимаются огнём. Но северным крылом никто не пользовался, там не топили камины и не жгли свечи, пожар был невозможен. Но на следующей неделе пожар и вправду случился. Оказалось, что горничная и лакей тайно встречались там ночами, в тот раз они были неосторожны со свечой… Ещё мне снилось, как в Торнмарк приходит старец, покрытый язвами, он бредёт из города в город, из деревни в деревню, и улицу пустеют. Вскоре в Торнмарке началась эпидемия чумы. Было страшно…       — Это были вещие сны, — испуганно прошептала Изабель и осенила себя триединым знаменем.       — Да, скорее, видения. Они отличались от обычных снов, были слишком… реланые. Они приходили, когда я спала. Я просыпалась в холодном поту, плакала, — Филиппа помолчала. — Но они никогда не приходили вот так… во время бодрствования…       — И что ты видела?       Филиппа колебалась, рассказывать ли Изабель. Она так любила Альфреда. Ей будет больно слышать всё это.       — Не помню, — Филиппа отвела взгляд, не решившись солгать, глядя невестке в глаза.       — Всё так плохо? — проницательно спросила Изабель.       Филиппа кивнула и потянулась к Изабель. Ей были срочно нужны объятия любимого человека.       — Принести тебе тёплого молока с дрёмницей? — Изабель обняла её и нежно погладила по спине.       — Если тебя не затруднит.       Через четверть часа Изабель вернулась с двумя дымящимися чашками тёплого молока, подслащенного мёдом. От молока приятно и терпко пахло травами. Одну чашку она подала Филиппе, другую оставила себе.       — А как ты себя чувствуешь, Изабель? — спросила Филиппу, грея руки о чашку.       Девушка горько улыбнулась.       — Всего две недели назад я виделась с Альфредом, обнимала и целовала его. А сейчас его нет. Я не могу осознать, что это на самом деле. Мне кажется, я застряла в кошмаре и никак не могу проснуться…       Филиппа понимающе кивнула.       — Поспишь сегодня у меня? Мне будет не так одиноко.       Изабель согласилась и, допив молоко, забралась в постель к Филиппе. Девушки обнялись и вскоре, одурманенные дрёмницей, уснули глубоким сном.