Часть 2. Крах надежд

      Филиппа проснулась поздно и с головой болью. Изабель уже не было рядом, и Филиппа долго лежала в постели, прокручивая в голове события вчерашнего дня. Её припадок напугал сестру и невестку, но саму её он напугал гораздо сильнее. Вещие сны — это одно, они порой могут случиться у каждого, но такое… Слава богам, она не стала рассказывать Изабель, что именно увидела. Для неё это было бы слишком.       Но гораздо более важным было другое. Если Альфред стал Скитальцем Берега, она обязана была ему помочь. Для этого нужно провести ритуал захоронения вещи, что была дорога покойному. Очевидно, лорд слишком плохо знал сына, раз решил положить в гроб парадную шпагу. Она для Альфреда была не более, чем безделушкой, с которой его мало что связывало. Он не был горделив так, как отец, да и на войну отправился не за славой, а потому что истинно любил свою родину и не мог остаться в стороне, когда она оказалась в опасности. Ну почему же Филиппа не подумала об этом раньше? Как теперь помочь Альфдреду?       Устав от бессмысленного лежания и тяжёлых раздумий, Филиппа наконец поднялась и позвала камеристку. Эйлин, хорошенькая миниатюрная, но сильная девушка, помогла Филиппе одеться и уложила волосы в строгую причёску, какую надлежало носить юной леди в трауре.       — Не знаешь, где сейчас лорд Торнмарк? — спросила Филиппа, когда камеристка закончила.       — Лорд Торнмарк рано утром отбыл из поместья, миледи. Не знаю, куда. Прикажете подать завтрак сюда или в столовую?       — В столовую. Розалин проснулась?              — Да, леди Розалин с леди Изабель были в малой гостиной.       Филиппа отпустила камеристку и сама отправилась в гостиную. Ей хотелось поскорее спуститься к сестре и убедиться, что та в порядке.       Она застала их за чтением. Изабель сидела в кресле, где любил сидел Альфред, и читала вслух одну из его книг, а Розалин, с ногами забравшись на диван, внимательно слушала, что с ней случалось крайне редко. Увидев Филиппу, сестра подскочила и бросилась к ней.       — Ты в порядке, Фили? Тебе больно? Как ты спала? — затараторила Розалин, прижимаясь к сестре.       — Всё хорошо, — Филиппа ободряюще улыбнулась и ласково погладила сестру по голове. — Вы уже позавтракали?       — Нет, мы ждали тебя, — замотала головой Розалин.       — Тогда пойдёмте в столовую, думаю, всё готово.       После завтрака все трое отправились прогуляться в сад. Небо было хмурым и время от времени поднимался пронизывающий до костей ветер, словно сама природа скорбела по Альфреду. Девушки кутались в шали, но не спешили домой. На воздухе легче дышалось.       — Изабель, — спросила через какое-то время Розалин. — Ты же останешься жить с нами?       Изабель пожала плечами.       — Не знаю, — растерянно произнесла она. — Если честно, я не думала об этом. Думаю, если лорд Торнмарк позволит, то… Я не хотела бы уезжать. Альфред очень любил Блэкторн-Холл, и я полюбила тоже.       — Я бы хотела, чтобы мы всегда были вместе, — вздохнула Розалин и взяла сестру и невестку за руки. — А ты, Фили?       — И я, — улыбнулась Филиппа и взглянула на Изабель. — Думаю, отец позволит. Зачем ему прогонять тебя? Тем более, думаю, он опять скоро уедет.       И только произнеся это, Филиппа и сама засомневалась в своих словах. Действительно, за последние десять лет, после смерти графини, лорд Торнмарк редко бывал в поместье, предпочитая жизнь либо в столице, либо в Айронспаре, самом крупном городе графства, где ему удобнее было вести дела. В Блэкторн-Холле постоянно проживали лишь его мать и дети да, с недавних пор, невестка. Но теперь графу придётся взяться за обучение новой наследницы. Вероятно, он задержится в родовом гнезде на более долгий срок, чем обычно. Обдумывая эту мысль, Филиппа не сразу заметила, что к ним по садовой дорожке спешит одна из горничных.       — Миледи, — девушка торопливо и слегка неуклюже присела в книксене. — Вас просит к себе лорд Торнмарк. Он у себя в кабинете.       — Всех троих? — переспросила Филиппа.       — Вас, леди Филиппа, и вас, леди Изабель. И он попросил прийти как можно скорее.       Филиппа кивнула и быстром шагом направилась в сторону дома. Он знала, что “как можно скорее” не предвещает ничего хорошего.       Граф сидел в своём кабинете на втором этаже за огромным дубовым столом. В одном из кресел, напротив него, сидела старая графиня, бабушка Филиппы. Её строгое сухое лицо ничего не выражало. Только внимательные серые глаза изучали сына. Она, как и Филиппа с Изабель, пыталась отгадать, для чего граф собрал их всех здесь.       — Итак, леди, — начал граф, когда Филиппа и Изабель опустились в кресла. — Ситуация такова, что мой наследник мёртв, а значит перед нами есть два пути.       Филиппа постаралась скрыть волнение и прикусила губу.       — Изабель, — продолжал граф. — Были ли вы с Альфредом близки, когда он приезжал в поместье две недели назад?       — Что, простите? — не поняла она.       — Я спрашиваю, дорогуша, разделил ли мой сын с тобой постель две недели назад?       Изабель зарделась и тихонько ответила:       — Да, милорд.       — И были ли у тебя после этого женские дни? — продолжал допрос граф.       — Нет, милорд.       — Хорошо, — довольно кивнул граф и откинулся на спинку кресла. — Значит, ты можешь носить моего внука. И если это так, то он станет следующим графом Торнмарк. Ежели ты не беременна, то по закону я должен оставить всё тебе, Филиппа.       Граф внимательно посмотрел Филиппе в глаза, словно испытывая её. Она изо всех сил старалась не отводить взгляд и сохранять спокойствие.       — Конечно, я не допущу, чтобы ты управляла графством, в твоей головушке мозгов на это не хватит, — граф словно выплюнул яд, произнеся эти слова. Филиппа почувствовала, как к горлу подступает ком то ли слёз, то ли ярости. — Я выдам тебя замуж за достойного человека и, в случае моей смерти, графством будет управлять он, пока ты не родишь сына. Ты поняла?       — Поняла, милорд, — стараясь подавить гнев, ответила Филиппа. Она чувствовала себя униженной.       — Можете идти, — граф махнул рукой и отвернулся.       Женщины поднялись и поспешили выйти из кабинета. Изабель, сославшись на головную боль, сразу отправилась к себе. Филиппа тоже собиралась это сделать, как вдруг почувствовала, что бабушка взяла её за руку.       — Милая, погоди, — ласково произнесла она. — Не выпьешь со мной чаю?       — Конечно, — согласилась Филиппа. Она была удивлена, ведь бабушка редко проявляла ласку. Она была леди старой закалки и любовь привыкла проявлять иначе.       Они пришли в голубую гостиную, где бабушка любила принимать гостей, и велели прислуге принести чаю. Когда на столике перед ними оказался поднос с дымящимся чайником и тарелкой свежеиспеченных медовых бисквитов, бабушка сама разлила чай и, взяв чашку в свои морщинистые руки, начала:       — Ты не должна принимать всё, что говорит отец так близко к сердцу, дорогая. Его слова могут быть обидны, но в сути их он прав. Женщина не должна взваливать на себя такую ношу, как управление целым графством. Оставь этот жребий мужчинам, пусть им жизнь мёдом не кажется.       Филиппа улыбнулась и тоже отпила чаю.       — Я понимаю, бабушка, и не обижаюсь на отца. В конце концов, я никогда и не должна была стать графиней. Только если по мужу. Но я надеялась, что теперь он будет хоть чуть-чуть воспринимать меня всерьёз. И будет… мягче…       — Да, со смертью твоей матери он стал… более невыносим, чем был прежде, — согласилась бабушка. — А со смертью сына и подавно.       — Кстати, об Альфреде… — нерешительно начала Филиппа. — У меня есть один вопрос.       — Я слушаю.       — А что, если мы неправильно его похоронили и он станет Скитальцем Берега?       Бабушка поставила чашку на стол и сцепила руки в замок. Жест, означающий, что она сильно тревожилась.       — Почему ты об этом спрашиваешь?       — Я подумала, что парадная шпага… Что её недостаточно. Нужно ведь положить в гроб дорогую сердцу вещь, а Альфред едва ли больше одного раза держал её в руках. Будет ли её достаточно?       — Я тоже думала об этом, — вздохнула бабушка. — Но главное ведь — наши молитвы… Филиппа невольно вздрогнула, вспомнив вчерашний припадок.       — Ты ничего не хочешь мне рассказать?       Филиппа покачала головой.       — Я просто… хочу на всякий случай повторить ритуал. Похоронить что-то другое. На всякий случай. Как думаешь, что это может быть?       — Милая, это… Боюсь, что это не поможет. Если он и вправду стал Сиктальцем… Можно захоронить хоть все его вещи, это не поможет, если не сработал первый ритуал, а тело так и осталось непогребённым. Наверняка поможет только захоронение самого тела… или его части, — она помолчала немного. — Когда я была маленькой, меньше нашей Розалин, в одной из деревень около поместья моего отца погиб охотник. Его растерзал медведь, в Дёрнтарге это не редкость, в тех лесах много всякого свирепого зверья. Тело, естественно, не нашли, только кровь на земле. Вместо охотника похоронили его крестильный образок и любимый лук, он его в тот день оставил дома. И что же думаешь? Заявился охотник в свою избу через неделю, скрёбся в дверь, перепугал всех. До жены с детьми не добрался, но задрал собаку и корову. Жена наутро снова провела ритуал. Сложила все вещи, которые были дома и которых он когда-нибудь касался, в мешок и прикопала в могилку. Всё как надо сделала, все молитвы прочитала, священника позвала. С другими это срабатывает, а с ним не сработало. Пришёл на следующую ночь. Еле они рассвета дождались, что-то не пускало его в дом, слава богам. Догадалась жена на следующее утро пойти в лес, соскрести землю, на которую его кровь пролилась и прикопать в могилку. Больше охотник не появлялся.       — Как же так… — потрясённо прошептала Филиппа.       — Вот так, дорогая. Кто его знает, что влияет на этих Скитальцев, спаси Аурелия их души. Одним и безделушки какой-нибудь достаточно, чтобы упокоились, а другим ничего не подойдет, кроме собственного тела. Неисповедимы пути Мортенара.

***

      Потянулись долгие, безрадостные дни. Весь Блэкторн-Холл словно замер в ожидании и догадках, носит ли Изабель следующего графа Торнмарка, и, скромной по своей природе, Изабель это внимание было невыносимо. Она редко выходила из своей спальни, много лежала и через силу заставляла себя есть.       В один из вечеров Филиппа не выдержала и поднялась к невестке, прихватив с собой блюдо её любимых сливочных эклеров.       Она застала Изабель в постели. Она лежала, свернувшись калачиком, и смотрела в стену. Филиппа поставила поднос на прикроватный столик и присела на кровать.       — Ты не заболела, дорогая? — постаравшись вложить в вопрос всю нежность, Филиппа погладила Изабель по плечу.       — Нет, всё нормально, — безжизненно ответила Изабель.       — Что тебя беспокоит?       — Всё действительно нормально, Филиппа. Я просто… Не знаю, мои женские дни ещё не пришли, хотя должны были, и появившаяся надежда мучит меня.       — Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Филиппа.       Изабель села в кровати и положила руку на живот.       — Я была бы счастлива, если бы носила в себе частичку Альфреда. Его продолжение. Неважно, какого пола малыш, если бы он только был… Но я боюсь, что тщетно лелею эту надежду.       Филиппа понимающе кивнула и обняла названую сестру.       — Пока мы любим Альфреда, его частичка всегда с нами, в наших сердцах, — успокаивающе прошептала Филиппа. Но если ты и впрямь носишь моего племянника, это было бы чудесно.

***

      Тремя днями позже Филиппа решила, что можно начать снова упражняться на фортепиано. Она спустилась в гостиную и, сперва любовно погладив массивную лакированную крышку, открыла её и приступила к игре. Музыка всегда нравилась ей. Она сильно помогла, когда умерла матушка. Филиппа в тот год всем сердцем отдавалась обучению, играла каждый день, пока у ней не заболят пальцы. В музыке она растворялась, боль становилась меньше. Возможно, это поможет и сейчас?       Но не успела она доиграть и первой симфонии, как мимо неё стремительно пронеслась плачущая Изабель. Невестка закрывала лицо руками, но её стремительность и сдавленные всхлипы дали понять, что дело плохо. Филиппа тут же бросила игру и отправилась вслед за Изабель.       Оказавшись в спальне, Изабель бросилась на кровать и дала волю чувствам. Она заглушала рыдания подушкой, сжимала её до белизны на костяшках пальцев. ФИлиппа ниКогда её такой не видела.       Она опустилась на колени перед изголовьем постели и с нежностью погладила Изабель по голове.       — Что случилось, милая? Тебя кто-то обидел? Что произошло?       Ещё несколько минут Изабель не могла ответить, захлёбываясь рыданиями, но постепенно она стала успокаиваться и приходить в себя.       — Я… У меня… начались утром… мои циклы… женские дни… — ФИлиппа с трудом улавливала смысл слов, перемежавшихся судорожными всхлипами.       — Ты так расстроилась из-за этого? — сочувственно спросила Филиппа.       Изабель помотала головой и наконец оторвала лицо от подушки, заплаканное, с опухшими красными глазами.       — Я отправилась к лорду Торнмарку, чтобы сообщить… что я не ношу его внука, — выпалила Изабель. — А он… он…       Филиппа видела, как у Изабель вновь задрожала губа.       — Что он сделал?       — Он сказал… Сказал, что может помочь… Я сначала не поняла, но потом он подошёл и… Сказал, что может разделить со мной постель… Чтобы я родила наследника… Я вырвалась и убежала. О, Филиппа, это так ужасно, так грязно!       Филиппа слушала с ужасом. В душе её бушевал гнев. Она всю жизнь боялась и не понимала отца, но сейчас… Сейчас она его ненавидела. Как посмел он? Он, отец, только что похоронивший сына, предлагал его вдове такое..! Она для него словно дочь!       Не выдержав напряжения, Филиппа вскочила на ноги. Ей хотелось что-нибудь сломать, разбить или хотя бы закричать во всё горло, так, чтобы и в Айронспаре услышали её ярость. Чтобы все знали, какой ужасный человек граф Торнмарк.       Такой порыв, кажется испугал Изабель, и, заметив это, Филиппа постаралсь взять себя в руки и опустилась на кровать.       — Он не посмеет, дорогая, — процедила она.       — Я… не знаю… Наверное, мне лучше уехать. Я уеду завтра же, возьму минимум вещей и поеду к родителям. Или в столицу, у меня там остался дом, свадебный подарок отца.       — Мне больно слышать, что ты хочешь покинуть нас, — Филиппа помолчала. После приступа гнева тело её вдруг стало слабым и вялым, как после болезни. — Но понимаю. Прошу лишь не торопиться. Дай себе неделю. И если не поменяешь решения, я сама помогу уложить твои вещи.       Изабель нерешительно кивнула.       Филиппа оставила невестку в одиночестве, чтобы дать ей время прийти в себя, а сама отправилась к отцу. Чем больше она думала о том, какое гадкое предложение он сделал вдове своего сына, тем ярче разгорался огонь в её груди. Неизвестно откуда, в своём теле она вновь почувствовала силу, почувствовала желание показать отцу, что так нельзя обходиться с людьми. В конце концов, кто, если не она, его старшая дочь?       Она не стала стучать в дверь кабинета, просто толкнула её и вошал внутрь. Отец поднял на неё взгляд своих холодных серых глаз.       — Какая невоспитанность, — сквозь зубы процедил он. — Что ты хотела?       Филиппа молча прошла через кабинет к его столу. Прямая, как струна, она держала руки сцепленными в замок у живота, чтобы не выдать их дрожь.       — Милорд, вы очень грубо обошлись с леди Изабель, — ледяным тоном произнесла Филиппа. — Так нельзя, она в трауре. И это… то, что вы предложили… Это противоестественно. Это грех. Вы обязаны извиниться перед вдовой вашего сына.       Граф внимательно выслушал её, продолжая глядеть ей прямо в глаза. Филиппа изо всех сил старалась не отводить взгляд, хотя выдерживать его было тяжело.       — Не говори мне, что я обязан делать, девчонка, — процедил граф. — И больше не беспокой меня по таким пустякам. Прочь.       Филиппа задохнулась от ярости.       — Да как вы…       — Прочь! — граф повысил голос. В глазах его блеснул гнев.       Взгляд Филиппы упал на тяжёлую лампу на письменном столе отца. Как удобно было бы схватить её и… Нет. Она отогнала эти мысли. Это грех. Она не станет такой, как он, она не даст себе стать похожей на него.       Она молча развернулась на каблуках и стремительно направилась к выходу. Как только она коснулась ручки двери, граф окликнул её:       — Сегодня я получил письмо от твоего жениха. Он будет завтра к ужину. Приведи себя в порядок и успокой эту дуру Изабель.       Филиппа ничего не ответила и вышла из кабинета, хлопнув дверью. Но стоило ей оказаться в коридоре, ноги подкосились, и она схватилась за стену, чтобы не упасть. От спокойствия этого солнечного утра не осталось и следа. Мир её стремительно рушился.