Глава 1. Потрясающе. Великолепно. Превосходно.

      — А как тебе это? — спрашивает она, кружась из стороны в сторону у зеркала.       Потрясающе. Великолепно. Превосходно.       Он может найти ещё с сотню хвалебных слов, вот только какой в них смысл, если его взгляд замылен салазаровой влюблённостью, и ему кажется, что, надень она мешок из-под мандрагоры, — всё равно будет выглядеть сногсшибательно.       Ему нельзя себя выдавать. Запрещено, потому что если она узнает — всё пойдёт крахом.       Их контакт необходим ему как воздух, как возможность удержаться за реальность, не пустившись в глубокие недра познания собственной тёмной сущности, уничтожая последние ростки цельной души.       Их дружба — эксклюзивная в своей природе вещь, непохожая ни на что иное, разве что на медленное самоубийство. Его.       Она — лекарство и яд в одном флаконе.       Её горячий, обжигающий кожу, будоражащий фантазию взгляд карих глаз был лишь единожды направлен на его скромную, по нынешним меркам, персону, и если до этого всё то, что он творил, казалось баловством, то после — считалось роковой ошибкой, сотворённой от скуки собственными руками.       Ему было до боли в животе от смеха смешно наблюдать за Блейзом, мать его, Забини — дамским угодником, словившим зацикленность на какой-то там рыжеволосой девчонке с Гриффиндора. Да к тому же на курс младше. Плюсом — ещё и подружке героя, персоны номер один всей магической Британии, Мальчика-Который-Выжил-И-Победил, Гарри Поттера. И — о чудо! — Министерство, сами того не ведая, сжалилось над горе-влюблённым, даровав возможность окончить горячо любимую школу в добровольно-принудительном порядке с объектом воздыхания на одном курсе, объединив нынешний и прошедший седьмые курсы в один общий — отдельный восьмой.       По факту же Министерство просто возложило на выпускников гору ответственности под лозунгом: «Мир, терпимость, толерантность» с одной определённой задачей — покажите миру мир, дружбу, сострадание. Дайте пример того, как чистокровные, полукровки и маглорождённые могут жить все вместе в любви, согласии. Даруйте старт новому витку жизни магической Британии.       Блейз, его дорогой друг, о политике даже думать не думал, когда, приплясывая в общей спальне, прихорашивался у зеркала ежедневно более часа, выверяя все детали своего образа, доводя до идеала. Даже Малфой — педант и аккуратист в свои лучшие годы — был и то менее придирчив к внешности, чем влюблённый Забини, особенно воодушевившийся новостью об отсутствии Поттера, воспользовавшегося возможностью и правом героя пропустить долгую бюрократическую возню и сразу же направиться в академию авроров для дальнейшего профильного обучения, а позже — вступления на службу.       — Теперь у меня есть шанс! — заявлял Забини, выливая на себя, по ощущениям окружающих его соседей, не менее полулитра одеколона.       — Нет, — безапелляционно отрицает Малфой, расположившийся в кресле с книгой, от которой не отрывал взгляда всё время сборов друга.       — Я — профи, — полностью уверенный в своих силах, Блейз критично осматривает выбранные запонки. — К Новому году она будет здесь. Со мной.       Теодор, хмыкнув, продолжает завязывать галстук.       — К Новому году, — говорит он, продевая в петлю конец, — ты будешь тут с огневиски и разбитым сердцем.       — Да пошли вы оба, пессимисты хреновы, — надевает мантию, поправляет рукава. — Я, в отличие от вас обоих, — холод светло-голубых глаз особенно ярко контрастирует со смуглой кожей, — хотя бы пытаюсь жить!       — Браво, — бесцветно, растягивая гласные, тянет Малфой, перелистывая страницу.       — Настолько хороша? — в сомнительном прищуре спрашивает Теодор у Драко, когда Блейз, хлопнув дверью, покинул покои.       — Рыжая стерва, — безразлично пожав плечами, перелистывает следующую страницу.       Кто бы мог в тот момент знать, что рыжая стерва вскружит ему голову похлеще любого запретного зелья, затуманит разум собой и утащит в ряды своих воздыхателей, а он, ведомый скукой, так охотно последует вслед за ней.       На курсе магловедения как-то сказали: «Не судите, да не судимы будете».       Теодор подтрунивал над Блейзом жёстко, грязно, подливая масло в бушующее пламя. Так прошёл почти весь сентябрь, пока одним прекрасным днём Забини, окончательно доведённый до ручки, будучи чернее тучи в дерьмовом настроении, зарядил кулаком по его лицу, основательно так проехав по скуле — к носу. Кости срослись через пару часов с лёгкой подачи мадам Помфри и костероста, вот только слизеринская змеиная натура требовала мести. Пакостной такой, утончённой.       Ему не нужно было прилагать каких-то особенно огромных усилий. Хобби, возникшее в борьбе со скукой, сделало своё дело — Уизли обратила внимание.       Всего-то требовалось не обливаться тонной одеколона, а просто-напросто посидеть, понаблюдать, проанализировать и выяснить, что отношения между персоной номер один и его подружкой не такие гладкие, как хотелось бы. Хотя чего греха таить — любым наблюдениям требовалось неоспоримое подтверждение, так что: несколько игривых взглядов, пара приветственных комплиментов, прогулка по Хогсмиду, какая-то ювелирная безделушка, о которой он сейчас даже не вспомнит — и вот уже задобренная вниманием одна из сестричек Патил щебечет ему обо всех сплетнях, гуляющих по школе.       Слушал он их с вычурным участием, в нужный момент подавая необходимую реакцию — где-то удивлённо приподнять брови, где-то тяжело вздохнуть, а где-то просто тактично промолчать — и вот он, итог, ему «по секрету» разболтали: — Они ещё не сделали это, — заговорщицки шепчет когтевранка, многозначительно поигрывая бровями. — Вот она и бесится.       — Это? — «не понимая», о чём идет речь, спрашивает Тео, невинно хлопая густыми ресницами.       — Да брось ты, — хихикает Патил, хлопнув его по плечу. — Мне рассказала Сьюзан, ей Анна, а той Обри, а ей… — и понеслась длинная вереница ничего не значащих имён. — Так вот, Селестин видела их в одном из не особо людных закутков Хогсмида пару недель назад, он увернулся от её поцелуя!       — Неужели?! — картинно охает волшебник сверкая хороводом пляшущих в глазах чертей.       — Да! — всплескивает руками Патил. — А потом…       — Что потом?       — Ну, кажется, Селестин слышала, как Джинни довольно-таки чётко задала Гарри конкретный вопрос, — накручивая на палец длинную прядь чёрных, как смоль, волос, вновь хихикает когтевранка. Лёгкий румянец трогает яблоки щёк.       — И?...       — «Когда ты уже трахнешь меня, Гарри?» — пародируя тон голоса Уизли, передразнивает Патил, корча гримасу.       Теодор смеётся, щуря глаза. Так веселье выглядит естественнее.       Довольная эффектом, когтевранка откидывается на спинку стула, салютуя ему.       Несколькими днями позже её заинтересованность перерастает в навязчиво очевидную, надоедливую. Нотт тактично подталкивает ведьму к знакомому сокурснику, на всякий случай мягко сливаясь из жизни, растворяясь в общей массе знакомых приятным пятном. Сестричка Патил могла сослужить службу в будущем, посему поддерживались приятельские взаимоотношения, сыгравшие немногим позже на руку Забини, только вот до этих событий — целая вечность.       Малфой отдёргивает его за ткань мантии, не возымев эффекта, пихает в бок. Теодор отрывает взгляд от огненно-рыжей макушки, сидящей слева в соседнем ряду, оборачивается к сокурснику с недовольно-вопросительным выражением лица.       Драко, хмыкнув, крутит пальцем у виска, кивает в сторону Забини. Желваки смуглолицего волшебника ходят ходуном, Нотт же гаденько так ухмыляется, обнажая ряд белоснежных зубов.       Подорвавшийся с места Блейз привлекает всеобщее внимание, в том числе и нового профессора Защиты от тёмных искусств. Знойный, загорелый иностранец родом из Испании, захвативший сердца юных студенток с первых дней, к их огромному, неописуемому сожалению, оказался по ту сторону любовного фронта.       — Мистер Забини?! — угловатые светлые брови взлетают вверх, янтарные глаза в недоумении взирают на студента. — Кхм, — он откашливается, откладывая книгу на рабочий стол. — Я, — поджимает полные губы, — весьма польщён вашей честностью, но, — устало вздыхает, потирая переносицу, — будьте любезны более не проявлять подобных инициатив!       — А?! — восклицает Блейз, перехватывая плавно паривший в воздухе противного пурпурного оттенка пушистый конверт, перевязанный светло-розовыми лентами. Томные вздохи вмиг оглушают аудиторию, а на тёмной коже студента проявляются яркие красные оттенки. — Какого Салазара?! — чертыхается, швыряя пушистое недоразумение на каменный пол.       Взгляд бегло проходится по сокурсникам, желая выявить шута, зачинщика. Всё внимание в аудитории приковано к нему. В одних читается насмешка, в других — презрение, в третьих — удивление. В драгоценном взгляде карих глаз рыжевласой ведьмы нет ничего — это пугает и успокаивает одновременно.       Веселье излучает единственный в своём роде, полный яда изумрудно взгляд.       — Это не моё, профессор! — заявляет он, сжимая кулаки. — Ты! — шипит сквозь стиснутые зубы. Стул с противным скрипом скользит по камню, когда он нервозно отшвыривает его дабы не мешался, в несколько шагов оказываясь напротив Теодора. Хватает того за ворот мантии, силой призывая выйти к нему.       Смешки стихают, воцаряется тишина.       Малфой, цыкнув, качает головой, раздражённо проговаривая: — Идиоты, — тем не менее не вмешивается.       — Мистер Забини, — в рассерженном голосе профессора нотки испанского акцента звучат ярче, — минус пятьдесят очков с факультета Слизерин! Отпустите мистера Нотта и вернитесь на своё место. Вы отнимаете наше время, - выразительно чеканит каждое слово.       Блейз ещё несколько секунд прожигает леденящим, бледно-голубым взглядом Теодора, а затем резко отпускает. Где-то по шву на плечах треснула ткань мантии.       Нотт молчаливый вызов принял с готовностью, расправив плечи зазывно приподняв подбородок.       — Мистер Забини, — раздражённо цедит профессор, — ещё мгновение и я сниму уже сто дополнительных очков!       Недовольный шёпот прошелестел среди немногочисленного числа серебристо-зелёных мантий. Нехотя, через силу, переступая себя, Блейз отступает, обещая разобраться с другом позже.       — А теперь, — хлопок в ладони, — вернёмся к теме нашего за… Мистер Нотт, присаживайтесь.       — Не могу, профессор, — театральной болью искажается бледное лицо Теодора, — кажется, он вывихнул мне плечо, — для пущего убеждения хватает изувеченное место ладонью, сутулясь, кривясь.       Иностранный профессор, пройдясь благими высказываниями про себя, выдыхает, вновь потирая переносицу.       — Идите же к мадам Помфри, мистер Нотт, — разворачиваясь на пятках, шествует к столу. Несколько строк пропуска на клочке пергамента рваным почерком. — Не потеряйте.       — Один? — вопросительно выгибает бровь, уставившись на профессора как на идиота.       — ¡María Todopoderosa! — испанские тяжеловесные фразы выстреливают мелодичным потоком. — Желаете забрать с собой мистера Забини?       — Святой Салазар, конечно же нет, — хмыкает. — Согласно уставу школы, больного сопровождает до больничного крыла староста, а также, в связи с последним постановлением отдела образования минис…       — Угомонитесь, мистер Нотт. Мисс Грингр…       Бесцеремонно обрывает: — Мисс Уизли, профессор, — мимолётная обезоруживающая улыбка трогает уста, — согласно постановлению.       При желании Теодор Нотт мог быть занозой в заднице — молчаливой, изысканной и совершенно невыносимой. Он знал, когда отсиживаться в тени, а когда вмешаться так, чтобы остаться в памяти. Сегодня выбор пал на второе. Грамотно выкраденный из-за перегруженных бюрократией чар минутный промежуток в пустынных коридорах Хогвартса — это почти искусство, в котором он — мастер.       — У меня, между прочим, плечо вывихнуто, — лениво протягивает маг, неспешно вышагивая за ведьмой, — будь любезна, сбавь скорость, — чем позже они вернутся обратно, тем разъярённее, злее будет Забини. Доводить друга до ручки — вовсе не по-дружески, вот только это один из способов избавиться от скуки, встряхнуться, открыть глаза на следующий день с ощущением не зря прожитого вчера.       — Вот как, — нараспев тянет Джинни, останавливаясь пару шагов спустя.       Крепко сжатая в ладони палочка скрыта длинными рукавами мантии. Привычка, въевшаяся под кожу со времён войны — держать оружие в минимальной доступности. Всё, что произойдёт далее, — импульсивный порыв, вобравший в себя нервное истощение, переживания, лёгкий дурман безнаказанности.       Тео подошёл ближе, едва коснулся плечом её спины — разворот. Молниеносно, точно, дерзко. Кончик палочки уткнулся ему в «раненое» плечо.       — Депульсо, — шепчет выкрашенными в ягодный блеск губами.       Вспышка, слабый импульс магии пронзает стрелой, он отшатывается. Глухо застонав, упираясь спиной в стену, оседает на пол, мыча сквозь стиснутые зубы, силясь не закричать.       Шок, гнев, ярость.       Его глаза мечут неоново-зелёные молнии, прожигающие склонившуюся над ним ведьму насквозь. Завеса её прямых огненно-рыжих волос ограждает их от всего остального мира, и плавящиеся искры золота играют в карих глазах.       Ему до оружия не дотянуться. Кончик её палочки предупредительно-настойчиво упёрся в грудь.       — Теперь, мистер Нотт, — хладнокровно произносит она, — мы пойдём медленнее, так как у вас вывихнуто плечо. Не так ли?       Теодор нервно сглатывает. Нездоровый блеск ядовитых глаз завораживает, как и подрагивающие уголки чувственных мужских губ, растягивающиеся в ухмылке не столько от боли, сколько от извращённого удовольствия.       — Стерва, — выдыхает, не отрывая взгляда.       — Клоун, — парирует ведьма, протягивая руку, помогая подняться.       Небольшой инцидент сформировал маленький снежный ком, незаметно скатывающийся с заснеженной горы мелкой точкой, в конечном итоге вызвавший лавину.       Сейчас же они доходят до резных дверей лазарета в напряжённой тишине, ощущая на кончиках пальцев странное, необъяснимое покалывание магии.       Их встречает мадам Помфри без особых усилий, выявляя больного.       — Голубчик, — охает целительница, взмахом волшебной палочки избавив Теодора от верхней части одежды, завидев фронт предполагаемой работы, — да как же вы снова…?       — Сам, — пожимает плечами, морщась от неприятных ощущений, прокатившихся волной по телу. Ему не надо смотреть на своё увечье, ибо он прекрасно знает, какого отвратительного синевато-фиолетового оттенка может быть гематома. Её уродливость не скрыть проработанными мышцами, обтянутыми бледной кожей.       Пару секунд мадам Помфри выжидающе смотрит, затем недовольно цокнув языком, принимается за лечение.       От синевы диаграмм в глазах рябит, а от отвратительного привкуса когтероста проснулось желание вывернуть внутренности наизнанку.       — Позовите меня, когда гематома спадёт, мисс Уизли. Потом можете возвращаться обратно.       Ведьма кивает. Помфри покидает их, оставляя наедине.       Теодор сидит на краю больничной койки, неподвижной статуей, не отводя взгляда от ведьмы ни на миг.       — Я не скажу спасибо, — заявляет Уизли, упираясь бедром в угол стола, скрещивая руки под грудью.       — Я не просил, — обманчивая мягкость голоса пробивает до дрожи.       Джинни вопросительно выгибает тонкую рыжую бровь. В глазах немой вопрос. Чутьё кричит ей держаться подальше, в противовес любопытство требует ответа.       Теодор склоняет голову. Пара волнистых тёмных прядей падает на лицо, приглушая вызывающе яркий взгляд.       — Змеи ничего не делают просто так, — сдаётся Джинни, пожимая плечами.       — Возможно, в качестве исключения, — тихо, почти лукаво, — я сделаю просто так? — передразнивает волшебник.       — Например? — не без доли скептицизма задаёт вопрос гриффиндорка.       Долгая пауза, в которую Теодор сменяет позу на глубоко философскую, драматично почёсывая подбородок.       — О! — оживлённо восклицает, ударяя здоровой рукой по колену. — А если я тебе помогу? — спрашивает заговорщицким полушёпотом.       Уизли иронично смеётся, тыча указательным пальцем в него: — Ты, — переводит на себя, — мне?!       — Я, — спокойно отвечает он, — тебе.       — Не смеши меня, — грубо отрезает.       — И не пытался, — корчась от боли, встаёт с койки, придерживая здоровой рукой согнутую в локте больную. — Соглашаешься — наслаждаешься результатом.       — И с чем, по твоему, мне нужна помощь? — выпрямляется, горделиво вздёргивая подбородок, откидывая за спину прядь волос.       Ленно шествующий к ней Теодор останавливается на расстоянии вытянутой руки. Обводит её взглядом снизу вверх, будто на аукционе оценивая товар — нагло, нарочито тщательно, выводя из себя намеренно.       — Зелья. Манеры. Поттер?       Прямое попадание.       Во взгляде вспыхивает гневное пламя. На кончике языка крутится сотня ругательств-проклятий.       Глубокий вдох-выдох. Гнев необходимо держать под контролем, он не должен съедать её изнутри, она обязана его победить. А с крысой, что так нагло распространяет слухи о её личной жизни, разберётся позже.       — Как? — сквозь зубы. Пальцами до боли в белеющих костяшках сжимают ткань мантии.       — Соглашайся, — повторяет тише, чтобы всё её внимание было сосредоточено исключительно на нём.       Она смотрит на него в упор долго, не моргая. Словно пытается найти, прочесть между всем сказанным новый виток скрытых смыслов помимо тех, что уже были вложены. Но всё до безобразия прозрачно, кроме языка, который она ненавидит: язык манипуляций.       Теодор не двигается. Не отводит взгляда. Не давит — просто ждёт. Терпеливо, раздражительно, уверенно.       И Джинни, к своему ужасу, чувствует, как всё внутри холодея кричит «не смей», но губы ушедшие в разлад со здравым смыслом шепчут: — Ладно.       Понять бы ещё, кто это сказал — она или её злость, или то упрямство, которое не выносит проигрышей.       — Только попробуй втянуть меня в какую-нибудь грязь — и я найду способ, как превратить твою жизнь в ад, — добавляет хрипло, отступая на шаг. Поражение.       Самодовольная ухмылка, по слизерински дерзкая. Никакой бравады. Только удовлетворение. И что-то ещё — сродни тени интереса, может быть чуточку опасного.       — Договорились, мисс Уизли.