Глава 2. Время. Место. Обстоятельство.

      За окном — середина декабря и рождественская суматоха.       Магловская часть Лондона пестрит красно-белыми огнями с начала месяца; то тут, то там играют традиционные рождественские песенки типа Silent Night, витрины магазинов соревнуются в красочности, наполненности, завлекательности. А она — Гермиона Грейнджер — выходит из Covent Garden с несколькими пакетами, вычеркивая в невзрачном магловском блокноте несколько пунктов из длинного списка докупаемых подарков. Всё по порядку, как надо.       Подарки для мистера и миссис Уизли куплены на прошлой неделе в Косом переулке. Она упаковала их в тот же день в яркую подарочную бумагу, на красном фоне которой весёлым хороводом скакали олени.       Время неумолимо мчится вперёд, пора обеда, тёплого рагу и Рональда, ожидающего её у входа в магловский ресторан. Здесь тихо, уютно, спокойно. Никто не знает их героического прошлого. Никто не подходит переброситься парой вежливых фраз каждые пять минут. Никто не спрашивает, когда ярчайшая ведьма своего поколения и Рон Уизли объявят о помолвке — ведь самый романтичный финал героической эпопеи любимой обществом пары — свадьба, happy end.       — Долго ждал? — спрашивает она, мимолётно мазнув поцелуем в щетинистую щёку.       — Всего несколько минут, — улыбка Рона родная, знакомая, успокаивающая.       Он помогает снять пальто, выпутывает из объёмного шарфа. Проходят из гардеробной в зал, где уже ждёт официант. Садятся за столик. Для неё — сытный суп на кости, горячий, чтобы согреться. Для него — жирный, добротный стейк с овощами, чтобы наесться. На двоих — немного красного вина, душистого хлеба, приправленного чесночным маслом, а после — по чашечке чая с мёдом и мятой.       В магловском блокноте после неспешного обеда несколькими движениями обычной шариковой ручки напротив «обеда» появляется галочка.       — Ты в магазин? — задаётся стандартным, подобно ритуалу вопросом ведьма, натягивая шарф повыше. Щёки жжёт холодом. Они стоят в укромной, тихой нише меж зданий, подальше от глаз зевак магического мира. Ни единой мысли накинуть согревающее в её голове, зато — давно возникшая мысль у Рона. Тепло разливается по телу, зима — в сердце, благодарность — на устах.       — Да, — кивает он, возвышаясь над ней. Магловская зимняя куртка трансформировалась в тёплую, шерстяную мантию. Склоняется, чтобы поцеловать на прощание. Не прерывая зрительного контакта — глаза в глаза.       Щелчок в сознании. Она прикрывает веки, размыкает губы, как ей казалось, со всей страстью отвечая на поцелуй. В уме, отсчитав ровно десять секунд, прекращает — потому что когда-то давно вычитала в одном из девчачьих журналов, вроде Ведьмаполитена, что поцелуи длительностью десять секунд — самые лучшие.       Рональд улыбается, когда она ему говорит: — Мне пора, буду скучать.       Рональд улыбается, когда они сидят бок о бок на еженедельном воскресном ужине в Норе.       Рональд улыбается, когда их застаёт колдокамера на игре в квиддич, куда они пришли в качестве болельщиков.       Рональд всегда улыбается, когда того требует время, место, обстоятельство.       Рональд перестаёт улыбаться, когда её стройный силуэт, подчёркнутый поясом пальто, исчезает. Образ Гермионы растворяется так же плавно, как и любовь к нему в её глазах. Как и его любовь.       Рону больно принимать это решение, но, в отличие от неё, от Гермионы, у него хватает мужества поставить точку в спектакле, которому вскоре должен был бы исполниться год. А он, как хороший, порядочный волшебник, по прошествии этого года, а то и раньше, обязан был бы сделать предложение ведьме — самой лучшей, замечательной, единственной в своём роде, но не любившей его так, как того хотелось бы прессе, родителям, общественности.       Рон Уизли выбирает себя.       Впервые в жизни он выбирает не Гарри, Гермиону, родину, семью, спасение всех и вся. Он выбирает быть Рональдом Уизли — самостоятельной единицей магической Британии, возможно, успешным предпринимателем в будущем, счастливым семьянином.       Рон всё так же безмерно любит тех, кто его окружает, ценит, дорожит. Но в спектакле, названном «любовью», после антракта наступает финал. В Новый год, новое тысячелетие, он войдёт свободным — ото всех, от себя. Остаётся всего лишь кульминация, после которой ничего не будет как прежде.       Гермиона отрицала себя. Отрицала то, как реагирует на любимого человека. Отрицала любое неправильно в её правильном мире, расписанном в небольшом, потрёпанном по корешкам магловском блокноте.       Правильно — быть Гермионой Грейнджер: идолом нового поколения, героиней войны, сильной ведьмой, целеустремлённой девушкой, эрудированной ученицей, стойкой в своей правоте и выборе.       Правильно — закончить Хогвартс. Министр магии без образования невозможен.       Правильно — идти вперёд.       Правильно — стремиться к безопасному будущему.       Правильно — любить Рона.       Ожидания не сбылись — трепета в животе не возникло. Это было неправильно.       От образ Рональда, оголённого по пояс в свете полной луны, играющей бликами на веснушчатой коже, должно перехватывать дыхание. Его огненно-рыжие волосы, струящиеся сквозь её пальцы, обязаны пробуждать желание сжать их в кулак и притянуть его ближе, чтобы возможности сделать вдох в томном поцелуе не предвиделось. Его полные губы, ласкающие её шею, мозолистые руки, грубоватые из-за работы и сминающие грудь, пропускающие горошины сосков, обязаны разливаться томной негой по телу.       Обязаны… а значит, это она сама должна выгибать поясницу ему навстречу, сладострастно стонать, отзываясь на ласки, обвить ногами мужские бёдра и ждать, когда же Рональд откликнется на её зов, который был правильным.       Он утыкается лбом в её ключицу, тяжело дыша, и прежде чем она, жалобно скуля, точно по шаблону любовного романа, успевает прошептать: — Рон, пожалуйста… — всхлипнув, закусывая губу...       Он обнимает её, заваливаясь на бок, мягко гладит по голове, сглатывая горечь, осевшую комом в горле, тихо, надломлено произносит: — Я хочу это прекратить.       Мир Гермионы Грейнджер разваливается на десятки тысяч осколков. Её якорь стабильности потерян в пучинах жужжащего роя мыслей. Она вырывается из его объятий, прикрывает стыдливо оголённую грудь. На глаза наворачиваются солёные слёзы утраты.       Каким взглядом он смотрит на неё, как поджаты его губы, как напряжена челюсть и смята в кулаке простыня, — он произнёс то, чего она боялась пуще дозы круциатуса полоумной Белатрисы.       — Ты… — хмурит брови, часто-часто моргая. Её распухшие от поцелуев губы подрагивают, когда она говорит о том, что ощущается одновременно как свобода и конец, — Это... Всё?       — Ты для меня всё, Миона, — уголки губ едва заметно ползут вверх в печальной, тоскующей полуулыбке, отбрасывая тени. — Но… — пододвигается ближе, кладя свою большую ладонь на её щёку, нежно поглаживая большим пальцем, — я не панацея, — его глаза полны настоящих, искренних слёз.       — Нет, — глухо шепчет, сбрасывая его ладонь. — Нет же! Я... Я ведь люблю тебя! — вскрикивает Гермиона, всхлипнув.       Голова Рона опускается, отрицательно покачиваясь. Он прикрывает лицо рукой, стыдясь эмоций и скинутого бремени с плеч.       — Не любишь, — слова ножом по сердцу ранят обоих. Правда слишком жестока, а раны, оставленные войной, чересчур глубоки. — Пожалуйста, дай нам шанс жить настоящим.       С сердца Гермионы — скованного, упорядоченного — разбивается хрупкий стеклянный шар, служивший защитой чувств. Ей хочется кричать, бить его, истерить, твердить: «Да как он мог такое подумать!» — да только язык не поворачивается, потому что правильно — делать правильный выбор. Рональд сделал этот выбор за них двоих.       — Я оставлю тебя, — говорит он, не оборачиваясь, покидая выделенную для неё комнату в Норе.       Руки трясутся, пальцы не слушаются. Треклятый бюстгальтер, купленный исключительно для этой ночи, не желает застёгиваться. Она швыряет его на пол. Рука нервным жестом встряхивает копну непослушных кудрей. Рядом лежит его полувер — вязаный, родной, уютный. Ведьма думает натянуть его и сбежать, потому что удобно, но отдёргивает руку, потянувшись. Её шёлковое вечернее изумрудное платье, выбранное совместно с Джинни для рождественского ужина в Норе, — чуть дальше полуверa. Абсолютно неудобное, довольно-таки откровенное, но до чёртиков элегантное и сексуальное. Слёзы размазываются по лицу тыльной стороной ладони вместе с тушью. Решение принимается мгновенно — чтобы не было времени обдумать, передумать, спрятаться.       Грудь не настолько велика, чтобы сковывать её вновь оковами бюстгальтера, а магия поможет с застёжкой на спине, не прося никого о помощи. Шмыганье носом, сопли, слёзы — потоком из глаз. Она — раненый зверь, бьющийся до последнего, даже самого деструктивного действия. Понимая это, сознаётся в капитуляции, напоследок откопав в бездонной сумочке, украшенной вышивкой из бисера, белоснежный поздравительный конверт из плотного пергамента, подписанный ровным почерком серебряными чернилами: «С Рождеством. Для Г.Г. от Д.М.» — с мыслью: «Будь что будет». Напоследок смотрится в кругленькое зеркальце, висевшее на стене у двери, насильно вымучивая улыбку. Взмах волшебной палочки улучшил ситуацию, вернув тушь, тени, тоналку по законным местам.       Настала пора неправильных действий, в число которых вошли: в пакостно-мстительном порыве сожжённый полувер; не надетое бельё — с мыслью: «Да разве так можно?»; подправленный вечерний макияж с кричащей красной помадой — ведь так красятся исключительно нимфы любви; и резкое заявление остолбеневшему от её напора чистокровному волшебнику, пославшему ей ту самую поздравительную открытку из вежливости: — Пойдём!       После пятого бокала огневиски не только голос Гермионы Грейнджер полон решимости — о чём свидетельствует крепкий захват запястья мага — но и та непомерная мощь, с которой она тянет его за собой всё дальше от ошалело переглядывающихся между собой: Пэнси Паркинсон (которой та самая Гермиона Грейнджер в совершенно непрекрытой форме, с ощущающимися на коже магическими импульсами, пригрозила расправой — посмей она только открыть свой рот в её сторону); Дафны Гринграсс (к которой в целом Гермиона не питала ни симпатии, ни антипатии, но осмотрела с головы до ног таким взглядом, что вставлять какие-либо комментарии перехотелось); и Блейза Забини, которому вновь полоснули по затягивающейся ране: — Не обижайся, Забини, — напоследок говорит она, перекрикивая премьерную песню «Отпетых ведьм», — там просто без шансов, — а потом тянет за собой Малфоя, растворяясь среди гостей в необъятном банкетном зале мэнора всё того же Забини — хозяина рождественской вечеринки.       Ручки дверей дёргаются одна за другой, пока одна из них, наконец-таки, не поддаётся. Её заложник смиренно ожидает — не подгоняя, не задавая лишних вопросов. Он выжидает, когда напряжённая атмосфера вокруг ведьмы спадёт, или хотя бы его рука окажется в безопасности — без угрозы превратиться в подорванное месиво. Но помимо всего этого в нём витает лёгкий азарт любопытства. Гермиона Грейнджер без плана — редкое удовольствие.       — Я — это я, — спешно говорит, запинаясь, будто боясь отступить, распахивая дверь, утягивая за собой, — а ты — это… Джинни?! — и стон, который она, возможно, всё же успела услышать.       Мир Гермионы Грейнджер вновь переворачивается на сто восемьдесят градусов. Отступая на шаг назад, она упирается спиной в грудную клетку своего заключённого, застывшего на мгновение в немом шоке — одном на двоих.       — Салазарову мать, Нотт! — раздаётся несдержанное восклицание над её макушкой. Грейнджер не видит лица Малфоя, но, слыша его интонацию за своей спиной, понимает — он в неописуемом восторге.       Настоящем. Мерзком. Ликующем.       Прямо напротив, в шестнадцати футах от них, в комнате отдыха, освещённой тусклым светом десятка свечей, в отражении старинного массивного зеркала видны некогда завитые, растрёпанные локоны безошибочно узнаваемых огненно-рыжих волос и обнажённая спина их хозяйки, восседающей на антикварном комоде. Платье сбито вниз, задрано вверх, этакий пояс. Её голые ноги обвивают обнажённые бёдра Теодора Нотта, чьи ядовитые изумрудные глаза, удивительно яркие во мраке, впиваются в отражение застывших непрошенных свидетелей.       — Проваливай, — ответ Теодора Драко сквозь зубы, и никакого стеснения от компрометирующего положения.       Времени перевести дух не дают — свободная рука Малфоя беззастенчиво ложится на живот, прижимая её к нему вплотную. Чрезвычайно громкий вдох предательским носом — она готова поставить своё состояние в Гринготсе на то, что это возмущение, негодование от нежелательной близости, но знает, что проиграет. Врать не правильно.       — Пойдём, Грейнджер, — тёплому дыханию волшебника на шее сопутствуют мурашки. Вмиг включившаяся рациональность отчаянно желает списать их на зрелище, представленное взору, гормоны, неудовлетворённость — да всё что угодно, во избежание неловкости, самокопания. Только вот кожа пылает под его ладонью, а шёлк платья раздражает — он лишний. — Эта комната уже занята.       Дверь перед её носом захлопывается, возвращая в реальность.       Они стоят в том же коридоре, по которому она тащила его за собой несколькими мгновениями ранее. Судорожный мозговой штурм, чтобы осмыслить всё произошедшее за эти пару часов, прерывается пронзившим спину холодом, хотя в помещении тепло. Источник тепла отстранился — ей некомфортно.       Не копаясь в голове, читает мысли. Слишком явно, открыто, на поверхности. Даже как-то непрофессионально для золотой девочки подобным образом оступиться всего лишь из-за драмы. Он — беспринципный циник, заложивший очередное семя сомнения на распаханном клочке её души, постепенно превращающемся в поле шипастых кроваво-красных роз — хрупких, как и её доверие.       Знает, что хочет сбежать, а потому отпускает.       Первый шаг, второй, третий. Ноги ватные, каблуки неудобные, жжение меж ног — невыносимое, неправильное, желанное.       — Камин — вниз по лестнице, Грейнджер, восточный коридор, — его голос глухой, низкий, будто отдалённый. Только теперь она понимает: громкой музыки вечеринки не было слышно ни секунды. Куда, ради Мерлина, она забрела? — Дверь напротив картины «Равновесие мира», — где-то вдали, тонет в гуле сердцебиения.       Неправильные решения не обеспечивают правильности действий. Ошибка.       — Чёрт.