Глава 4. Три. Два. Один.

      — Да ты рехнулся! — восклицает Блейз, расслабляя школьный галстук.       — Возможно, — меланхолично пожимает плечами Теодор, захлопнув шкатулку.       — Мальчик поплыл, — Малфой проходит мимо, задевая плечом Нотта. — Мальчик попал, — стопка книг, пергамент, чернила поочерёдно левитируются за рабочий стол.       — И поплыл, и попал, — без капли стеснения подтверждает Теодор, ехидно сощурив глаза, метнув взгляд в Драко. — Но хотя бы не стесняюсь, когда с ней целуюсь.       Блейз прикрыл глаза рукой, вздохнув. Двое его соседей по комнате окончательно, бесповоротно рехнулись, о чём он говорил уже не раз — повторяя вновь: — Вы, — голубые глаза смотрят сначала на Малфоя, потом на Нотта, — два кретина, — развязывает галстук, стягивая его с шеи, — погрязшие в любовной драме.       — Кто бы говорил, — Теодор прекрасно знает, что соорудил собственный капкан.       — Я принял свою судьбу, — с лёгкостью парирует Забини, перебирая выглаженные рубашки. — И живу свою лучшую жизнь.       — Ты два раза проехался по моему лицу, — апеллирует Тео, хмыкнув.       — Замечу, что справедливо, — чиркнув пером по пергаменту, поддерживает Забини Малфой.       — Два — один в мою пользу, — самодовольная улыбка Блейза в отражении зеркала, на указательный палец — любезный жест Нотта. — Как некультурно с вашей стороны, мистер Нотт, показывать подобные жесты, — кривится, поддразнивая. — Мисс Уизли знает, какой вы негодник? — подражает голосу профессора Макгонагалл, за что получает кривоватую улыбку Малфоя, отвлёкшегося от пергамента.       — Мисс Уизли знает намного больше, — заговорщицкий голос Нотта дополняется игривым подмигиванием и широкой улыбкой.       — Поттер пустит в тебя аваду, — хмыкает Драко, возвращаясь к письму, завершающей составляющей подарка.       — Не раньше, чем Уизел вызовет тебя на дуэль, — вторит ему Нотт.       — В нашем случае виновата омела, — монотонно повторяет Драко вызубренную фразу, — в твоём — вожделение и упрямство.       — Тише, мальчики, — выяснение отношений между собой в преддверии Рождества — плохая примета, потому он разряжает обстановку. — Роковой искуситель или жаркий итальянец? — Забини разворачивается к ним, предлагая на выбор несколько шёлковых рубашек.       — Рейвенкло или ночное рандеву? — шуршит подарочной упаковкой Теодор.       — Приятное с полезным, — играет бровями Забини.       — Тогда пресвятая монашка, — усмехается Драко, несколько раз взмахнув рукой. Беспалочковая магия была преимуществом — всегда и везде.       Из шкафа Блейза стремглав вылетают несколько вещей, окутывают голову, облачая её на манер монашеского головного убора: носовой платок вместо филлета, проходящего вокруг лба, и ещё один платок на замену барбетта под подбородком. Свисающая чёрная футболка заменяет вейл.       Малфой окидывает его недолгим насмешливым взглядом, скрывая смех широкой ухмылкой: — Прекрасно!       Приглушённый смешок Теодора превращается в настоящий, когда Блейз, вошедший в образ, складывает ладони в молебном жесте, поднимая глаза «в небо», прося за них за всех: — О Мерлин, спаси и сохрани наши грешные души от амортенции, Риты Скитер и забытой контрацепции.       Покидая общую спальню, Забини был настроен провести рождественскую межфакультетную вечеринку в своих лучших традициях: выпивать, наблюдать, цеплять, забываться — ведь когда ещё, если не сейчас? Однако традициям люб изменчивый ход истории, за которым скрывается новое начало, новая история.       Гостиная змеиного факультета остаётся позади — в шуршании упаковочной бумаги и смехе младшекурсников, в честь праздника оттянувших свой отбой под предлогом обратного пути со школьного бала, сбором вещей и прочей куче мелких причин, перемешанных с запахом свечей, мандариновой кожуры, ловушкой омелы. Одновременно грустно и приятно осознавать, что для кого-то Рождество — всего лишь Рождество, а не испытание на стойкость, выдержку, контроль.       Малфой — нежелательная персона в волшебных кругах школы номер один. Он знает об этом как никто другой. Видит тоску в холодных серых глазах, когда друг приходит понаблюдать за тренировкой родной квиддичной команды, не имея более права участвовать в том, чем когда-то горел. Слышит шёпотки за спиной — или же более смелые прямые высказывания, далеко не всегда соблюдающие цензуру, на которые все без исключения получают холодный, покрытый слоями арктического льда ответ: — Мне жаль, — честно, искренне.       Драко не оправдывает себя, не ищет утешения, не пресмыкается. Он состоит из того же лаконичного малфоевского стиля — тягуче тёмного, колко саркастичного, сверкающего чёрными бриллиантами на запонках. Этот сноб знает, сколько стоит любовь врага в галеонах, сколько стоит прощение — в звоне золотых монет, фамильных драгоценностях, ценных бумагах.       Но самое растерянное лицо за всё время, что он, Забини, был с ним знаком, — увидел сегодня, во время рождественского бального танца, при смене партнёров: Грейнджер и Малфой под одной омелой, затаивший дыхание зал, скрип волшебных палочек в руках представителей Министерства, сычами бдящих за «главным злодеем» и золотой девочкой.       Завтра этот инцидент в газетах разберут по косточкам, по крупицам, по частицам — громадными буквами в полразворота, скорее всего задав какое-то дурацкое, провокационное название, типа: «Золотая девочка для Плохого мальчика — КАК Пожирателю смерти, младшему Малфою, удалось поцеловать Светило магического мира Гермиону Грейнджер», или же: «Сколько стоит поцелуй Золотой девочки?! Сенсация! Ответ знает Пожиратель смерти!».       Правду исковеркают, придумают пикантные детали, и его друг из простого злодея превратится в злостного преследователя, посягающего на честь героини.       Блейз невесело хмыкает себе под нос, обязуясь с утра — перед тем как Драко за завтраком сядет читать утреннюю газету — подменить тыквенный сок на добротное Огденское.       Алкоголь — не решение. Истина, познанная на собственной шкуре: ухудшение физического состояния, зависимость от антипохмельного. В мире магии всё проще, быстрее. Перебрал — выпил зелье, подождал. Снова выпил — и так по кругу до беспамятства. Бесполезный солдат — разменная монета, гарантия отсутствия метки, спасательный круг.       — Ночь печали позади, маленький змей, — оголённой кожи предплечья мимолётно касается чья-то ладонь, тут же проплывая мимо него облаком небесно-голубоватых одежд, вслед которых опадают разноцветные лепестки луговых цветов, унося за собой конец фразы: — растворись…       Она скрывается за поворотом, растворяясь в бликах факелов на шёлковом полотне, а он потирает глаза, потому что в лесной нимфе почудилась чудилка Лавгуд.       Вечеринка у сестёр Патил — это не просто танцы и сливочное пиво. Это событие, обёрнутое в дым благовоний, сверкающее бирюзовыми лампами, наполненное музыкой ситара и странными тенями, будто заколдованными. В зале, трансфигурированном до неузнаваемости, время, подобно изменённому руслу реки, течёт в сторону. Всё пахнет специями, магией и неуловимо будоражащим чем-то — то ли корицей, то ли дурманом.       Центральным напитком вечера становится Сомнамбула — смесь, сваренная по традиционному рецепту какой-то индийской ветви магов. Якобы безвредна. Якобы только раскрывает то, что и так томилось внутри.       — Снимает маски, — в унисон шепчут близняшки Патил, прикрывая губы платками, подобно заговорщицам.       Блейз, любитель познавать новое, неизведанное, конечно же, пробует. Сначала — для храбрости, потом — чтобы не казаться слишком трезвым среди нетрезвых гостей. А позже — чтобы просто не думать. От него ожидают легенд, занимательных рассказов, тайн подземелий.       Он ведёт беседы, льстит, смеётся, флиртует, кружится под музыку, а потом вдруг оказывается один с обновлённой порцией Сомнамбулы, на дне которой плещется нехватка привычной компании в шуме безудержных танцев восточных мотивов, разноцветных тканей женских нарядов, по которым скользит хмельной взгляд, вырывая особо ярких представительниц, помечая мысленно крестиком — целью.       Насыщенный пурпурный — знойная брюнетка с Хаффлпафф, с ней он был — неинтересно.       Нежная бирюза — статная, загорелая в зимний месяц блондинка с Гриффиндора, кажется, на курс младше. Вариант, но ненадёжный.       Благородный сапфировый — яркая рыжая бестия с Рейвенкло, но недостаточно огнеопасная, чтобы затмить образ его состоявши-несостоявшегося порыва влюблённости и головной боли Теодора, над которой теперь уже он, некогда жертва, ехидничает. Не та замена, не те эмоции.       Кричаще алый — миловидная шестикурсница с тонной позолоченных украшений на русых волосах — самое что ни на есть каноническое сочетание для Гриффиндора. Ещё один возможный вариант с выразительными глазами, стреляющими в его сторону добрую часть вечера.       Небесно-голубой — античной фигурой стоит у полупрозрачной драпировки, скрывающей вход в спальни, подсвеченной изнутри мистическими оттенками заколдованных зелёных огней. Она — фантом, растворяющаяся в свете и звуке.       На ней то самое платье на манер, схожий с индийским сари, плавными, струящимися изгибами шёлка обволакивающее тело. Полупрозрачная дупатта, перекинутая через плечо, сбавляет градус оголённой кожи живота и, тем не менее, привлекает внимание мерцающими созвездиями, проносящимися яркими точками — кометами.       В её светлых-светлых пшеничных волосах затерялись блики огней коридора, мелькающие в тонких золотых цепочках, окольцовывающих венок из простеньких цветов.       Его взгляд плыл по ней от подола до макушки, задерживался на тонких обручах, украшавших хрупкие кисти, на несуразном для помолвочного кольце — грубом, неуместном, неподходящем.       Чем ближе он приближался — тем сильнее плыл мир перед глазами. Бившаяся в уголке сознания эйфория заполняла пространство, потворствуя Сомнамбуле в поисках жертвы.       — Ты выглядишь как нимфа, сбежавшая из сновидения, — говорит он, подойдя, останавливаясь в паре коротких шажков, всматриваясь в фарфоровое белёсое личико, различая озёра выразительных голубых глаз, румяные щёки, выкрашенные перламутровой помадой пыльно-розовые губы.       Цельный образ напрочь отказывается собираться воедино, вдалбливая в память вспышки отдельных фрагментов.       — Хотел бы сбежать со мной? — её голос вплетается в восточный мотив сольной партии ситара, проходя сквозь него, оседая в нём.       Молчание между ними заполняет тонкая нить щекочущего ноздри аромата жасмина, исходящего то ли от неё, то ли от венка в волосах. Он бы ответил точнее, только в голове дурман и одна треть составляющих амортенции.       — Сбежал бы.       — Сбежал бы, — полушёпотом, повторяя вслед за ним, смотря на него, в пространство.       С первым ударом табла в сознании волшебника щёлкает переключатель.       Ритмичное вступление тамбура — подобно разрешению, одобрению желания утянуть её в танец, прижимаясь телами, познавая под магическим куполом грани, растворяясь в магии между ними, в её престранных речах, нашёптываемых искушающим проклятием.       — Ты тоже слышишь, как дрожит воздух? — тёплое дыхание в ворот рубашки, мурашки по его коже. — Сегодня всё живое говорит правду. Даже ты, маленький змей... — было ли то реальностью или игрой разума, но где-то между строк теряется её усмешка.       — Я всегда говорю правду, — ухмыльнулся он. — Просто не все её выносят, — заправляет за ухо прядь её волос, зачарованный контрастом цветов: его смуглая кожа выглядит темнее на фоне её бледной, не тронутой солнцем.       — Тогда скажи мне... — их взгляды встречаются. Она — гипнотизирующая мечтательностью, райским оазисом кристальных вод в иссушенной пустыне. — Ты счастлив?       Блейз замирает.       Она прижимается к нему всем телом, склоняя доверчиво голову в изгиб шеи и предплечья.       Дождь.       Жасмин и дождь. Две трети компонентов амортенции.       Две трети пропасти, утягивающей сознание в сладкие грёзы, в которых он впервые подумал, что его мир слишком долго был тихим, прохладным, стабильным. А тут — свет и луна в человеческом обличье, потревожившая так бессовестно, прозрачно, чисто.       Было ли то волшебством момента, побочным — истинным — действием сомнамбулы, подпитываемой магией рождественской ночи, откатом шутливой молитвы Мерлину или же совокупностью фактов — но он её поцеловал. Прямо там, под магическим куполом, где среди них кружились в приватно-интимном танце ещё несколько пар.       А потом…       Чёрный провал, напрочь отшибленная память и только редкие, отдельные фрагменты, не способные собраться в единый образ ведьмы, с которой он провёл чарующе прекрасную, во всех смыслах волшебную ночь под небосводом звёзд северной башни.       Она покинула его первой.       Когда?       Забини не знал, не помнил. Единственная осязаемая вещь, подтверждающая её существование, а не ожившую эфемерную фантазию воображения — рубашка, впитавшая в свой ворот слабый аромат жасмина, ассоциировавшийся с потерей. Ведьма была единственной, в ком узнались составляющие амортенции. Намеренно ли она это сделала? Как тогда узнала? Снова Нотт со своими дебильными шуточками? Конверт, поставивший под удар святое — ориентацию, причина второго наезда на личико Теодора. Заехал бы и в третий раз, да только сердцу ведьмы не прикажешь, кого выбирать, кого любить. Особенно такой, как Джинни — свободной, строптивой.       А вот репутацию-ориентацию пришлось восстанавливать, поддерживать. Каминг-аут Лонгботтома подкинул осложнений, заставляя прикладывать втрое больше усилий в поддержку статуса легкомысленного ловеласа.       Свидания стабильно несколько раз в неделю, нескончаемый флирт, томные встречи с партнёршей в оранжерее, библиотеке, но никогда — в тайной комнате. Ибо в этом году она принадлежала другу, голую задницу которого, возможно, видеть ой как не хотелось.       Жизнь Блейза Забини протекала неизменно, стабильно, и ничто не предвещало беды, пока одним чудесным мартовским днём…       Комната была на удивление тихой — что обычно означало одно: либо кто-то задремал, либо кто-то задумал что-то действительно идиотское.       Блейз восседал на своей кровати в позе умирающего студента. На коленях лежал его собственноручно исписанный конспект по травологии — скорее напоминание о преступлении против каллиграфии, чем учебный материал.       — «Корень аконита применяется при… при…» — он щурился, переводя взгляд с размазанной чернильной кляксы на сноску. — «При остром… сексуальном… голоде»?       — При отравлениях, — отозвался Теодор, вышедший из ванной с полотенцем на голове, словно старшая сестра Блейза по несчастью.       — Это не точно, — пробормотал Блейз, морщась. — Хотя, возможно, если свидание пошло совсем плохо.       Он продолжал буравить взглядом страницу, пока Тео забрасывал грязное полотенце на спинку кресла с точностью метателя в квиддиче.       — Если ты не сдашь травологию, Забини, тебе придётся жениться. На маггловской мяте.       Блейз только хмыкнул. Он был слишком сосредоточен на том, чтобы понять, кто вообще писал этот конспект. Серьёзно — у него же даже нет такого цвета чернил.       В этот момент в комнату бесцеремонно ввалился Малфой.       — Живы? Или уже пора вызывать святую Помфри?       — Пытаемся воскресить мой мозг, — мрачно отозвался Блейз. — Безуспешно.       — Боюсь, он умер в момент твоего рождения.       — Всё возможно. Но у меня, в отличие от некоторых, — покосился на Нотта, — есть мать, которая заботливо оповещает о наличии нового папочки.       Открыв прикроватную тумбу, достаёт письмо, помеченное слишком пафосной сургучной печатью с гербом Забини. Вся вензелистость мира собралась в этом одном конверте. Блейз вздохнул и аккуратно его вскрыл.       — Так-так, посмотрим, что там…       Прокашлявшись, начинает читать вслух, с наигранной театральностью, подражая матери, играет бровями: — «Ciao, mio caro figlioletto. Надеюсь, ты не питаешься одними шоколадными лягушками, как в прошлом семестре. Я видела твою фотографию в „Ведьмином вестнике“ — пожалуйста, меньше напрягай скуловые мышцы, ты и так красив от природы благодаря мне…»       — О Мерлин, — хохотнул Нотт. — Я восхищаюсь этой женщиной.       — Повтори ещё раз, — передразнивает Драко. — Запишу для Уизлеты.       Блейз, закатив глаза, продолжает: — «Кстати, я очень рада грядущему пополнению в семье, пусть и вн…»       Он резко осёкся, взгляд вцепился в оставшуюся часть строки. Прочитал её про себя. Потом следующую. Поднёс пергамент ближе, утыкаясь в него носом, перечитывая строки вновь и вновь.       — …Блять, — ошалело выдыхает. Холодные голубые глаза лихорадочно бегают по строчкам в поисках подвоха, шифра.       Теодор мгновенно заинтересовался: — Чего там?       — Ничего.       — Значит, что-то.       Блейз, возможно, ещё надеялся, что письмо самоуничтожится. Но Теодор был быстрее. Он вырвал недочитанное письмо прямо из его рук и пробежался глазами по строкам.       Нахмурился.       Замер.       Покрутил пергамент, перевернул, смял, развернул, попробовал на вкус, пожевав краешек, наставил палочку, прошептал с десяток заклинаний.       Происходит абсолютное ничего.       — …Блять, — плюхается на кровать рядом.       Они оба сидели теперь в одинаковой позиции: слегка приоткрытые рты, выражение лица уровня «политическая катастрофа» и абсолютная тишина.       — Кто умер? — не ведая, в чём причина, Малфой предполагает худший вариант.       — Не умер, — смуглая кожа бледнеет, голос бесцветный. — Она думает, что я… — нервно хихикнув, сглотнул, — что я стану отцом?       Смысл слов доходит через…       Три.       Два.       Один.       — А-ху-еть! — выразительно говорит Драко, использовав, кажется, весь запас спектра эмоций на ближайшее десятилетие, опускаясь в кресло и откидываясь назад.       — Ммм, — Теодор трясёт письмом перед носом Блейза. — Не думает. Уверена!       — Но… откуда она могла… Это ж было… Да Салазар его знает, когда это было?! — потирает виски, наспех перебирая в голове картотеку последних связей.       Драко скептически поднял бровь.       — То есть ты хочешь сказать, что у тебя ни единого варианта?       — Не то чтобы ни единого… Просто я не помню, — Забини растерян, потрясён, — чтобы не использовал зелье, заклинание… да всё что угодно! — ударяет сжатым кулаком по столешнице тумбы.       — Когда ты был пьян, — вставил Тео иронично, — хуже кучки огров, выигравших в войне? Вспоминай. А если не вспомнишь, то это неудивительно, что ты обрюхатил кого-то, не помня кого.       — Спасибо, мистер Ирония Тысяча Девятьсот Девяносто Девять, я именно это хотел услышать, — выдохнул Блейз. — Я же просто… Я думал, я просто… Ну, я же всегда всё по правилам... Мы все тогда напились. Это та вечеринка, где…       Он замолк. Ужас медленно растекался по его лицу.       — Та, где ты уснул в Орлином саду? — подал голос Драко. — Ты потом ещё втирал мне, что она пахла жасмином и смыслами жизни.       Молчание.       Очень громкое.       Блейз медленно, очень медленно повернулся к Тео. Тот хлопал глазами, будто старался не смеяться. Неудачно.       — Не может быть, — прошептал Блейз. — Она бы сказала.       — Она — это кто? — заметил Драко. — Она может родить ребёнка, но не посчитать нужным тебя уведомить.       — Я... я… я должен с ней поговорить, — Блейз встал так резко, что пергаменты конспекта разлетелись вокруг да около.       — Для начала ты должен её найти, а после — мы пойдём с тобой, — встал Нотт, преграждая ему дорогу. — Потому что если это окажется правдой, я хочу видеть твоё лицо в момент, когда она скажет тебе: «О да, кстати, малыш уже шевелится».       — Убейте меня, — простонал Блейз, хватаясь за голову. — Лучше просто убейте.       — Уже поздно. Ты, возможно, создал жизнь, — хмыкнул Драко, подбирая письмо и возвращая его Блейзу. — Теперь живи с этим. И, кстати… поздравляю.       — Если это правда… — прошептал он. — Я… я не знаю, кто я теперь.       — Ты — caro figlioletto, — не удержался Тео, — создавший своего caro figlioletto.